Прошло три дня после ночного разговора на балконе.

Три дня, в течение которых Ванесса Тиррен — Мортегар, она всё ещё мысленно поправляла себя — жила в странном, подвешенном состоянии. Что-то изменилось между ней и Дамианом. Не кардинально, не так, чтобы бросалось в глаза, — он по-прежнему был холоден, по-прежнему уходил в кабинет и отвечал на её вопросы односложно. Но в его взглядах появилось что-то новое. Он смотрел на неё чуть дольше, чем требовалось, и отводил глаза чуть медленнее, чем обычно.

— Ты ходишь кругами, — заметила Грета на третий день. — Как кошка вокруг миски со сметаной.

— Я не хожу кругами. Я думаю.

— О чём?

— О разном.

— О хозяине?

— В том числе.

Грета фыркнула.

— Ты утащила его плащ, а он не требует его обратно. Вы оба делаете вид, что ничего не произошло. — Она отхлебнула кофе. — По-моему, это называется «романтическое напряжение». Я читала об этом в книгах. Обычно после этого кто-то кого-то целует.

— Мы не будем целоваться, — отрезала Ванесса.

— Почему?

— Потому что это... неправильно. Он мой временный муж, а я его временная жена. У нас сугубо деловые отношения.

— Деловые отношения, — повторила Грета. — При которых ты постоянно думаешь о нём.

— Это не правда! Точнее, это не то, на что ты намекаешь!

— Ты касаешься его плаща каждый раз, когда проходишь мимо.

Ванесса открыла рот, чтобы возразить, — и тут же закрыла, потому что Грета была права.

— Это ничего не значит, — сказала она наконец.

— Ну, конечно, не значит... — согласилась Грета тоном, который ясно давал понять: она так не думает.

И вот на четвёртый день Ванесса совершила глупость.

Нет, не так. Она совершила огромную глупость. Такую глупость, которую даже её неубиваемый оптимизм не мог оправдать.

Всё началось с того, что Эдгар попросил её отнести Дамиану чай.

— Хозяин работает с утра, — сказал дворецкий, протягивая поднос с чайником и чашкой. — У него там какой-то свидетель из провинции. Важное дело. Он просил не беспокоить, но чай... чай — это не беспокойство. Чай — это забота.

— А почему вы сами не отнесёте? — спросила Ванесса.

— Я... — Эдгар замялся. — Я боюсь. Когда у хозяина свидетели, он особенно... суров. А вас он не тронет. Вы — госпожа.

— Логично, — согласилась Ванесса.

И понесла чай.

Кабинет Дамиана находился в западном крыле, рядом с его спальней. Ванесса ни разу там не была — это была одна из немногих комнат, которые она ещё не «обуютила». Не потому, что боялась, а потому, что чувствовала: кабинет — это даже более личное пространство, чем спальня. Спальня — для сна. Кабинет — для работы. А работа для Дамиана была... всем.

Она подошла к двери. Тяжёлая, дубовая, с железными петлями. Изнутри доносились голоса — низкий, спокойный голос Дамиана и другой, дрожащий, испуганный.

Ванесса колебалась. Можно было оставить поднос у двери. Можно было постучать или уйти.

Но она была Ванессой Тиррен — женщиной, которая переставила книги верховного инквизитора по цветам, связала розовые чехлы на кандалы и шантажировала его пирогами. Осторожность не входила в список её добродетелей.

Она толкнула дверь и вошла.

Кабинет оказался именно таким, каким она его представляла: огромным, мрачным, заставленным шкафами с документами. Массивный стол у окна, заваленный бумагами. Карта империи на стене — с пометками и флажками. Несколько артефактов на полках — светящихся, жутковатых. И посреди всего этого — Дамиан, сидящий в кресле, и напротив него — тщедушный человечек, который при виде Ванессы вздрогнул и едва не свалился со стула.

— Чай, — объявила Ванесса, водружая поднос на край стола. — Эдгар сказал, что вы работаете с утра. Вам нужно поддерживать силы.

Повисла тишина.

Дамиан медленно поднял взгляд от бумаг. Его лицо было бесстрастным, но Ванесса, со своим эмпатическим даром, почувствовала волну — плотную, горячую, совершенно не похожую на обычное раздражение. Это был гнев. Настоящий, глубокий, опасный гнев.

— Госпожа Тиррен, — произнёс он, и голос его прозвучал так, что свидетель на стуле сжался в комок, — выйдите.

— Я только чай...

— Выйдите немедленно.

Ванесса замерла. Что-то в его тоне заставило её замешкаться. В эту секунду свидетель, воспользовавшись моментом, вскочил со стула и бросился к двери.

— Стоять! — рявкнул Дамиан.

Но свидетель уже почти выбежал в коридор. Дамиан вскочил, взмахнул рукой — и дверь захлопнулась перед носом беглеца, отрезая путь. Свидетель замер, прижавшись к стене. Дамиан перевёл взгляд на Ванессу.

— Вы, — произнёс он, и каждое слово падало, точно удар молота, — только что сорвали допрос.

— Я не...

— Вы вошли без стука, без разрешения. Во время допроса свидетеля по делу о государственной измене. — Он шагнул к ней. — Он увидел вас, испугался — и едва не сбежал. Если бы он сбежал, информация, которую он должен был передать, ушла бы вместе с ним. Информация, от которой зависят жизни людей.

Ванесса побледнела.

— Я не знала...

— Вы не знали, потому что не спросили! — он почти кричал. — Вы никогда не спрашиваете! Вы просто идёте и делаете! Кухня, пыточная, спальня, библиотека — это было терпимо! Но кабинет во время допроса? Это не терпимо! Это — опасно! Вы подвергли опасности себя и всё расследование!

Он резко повернулся к двери, у которой стоял свидетель.

— Эдгар! — крикнул он.

Дворецкий возник в коридоре с такой скоростью, будто материализовался из воздуха.

— Уведите его в малую гостиную. Приставьте охрану — к дверям. Я закончу допрос позже.

— Слушаюсь, хозяин! — Эдгар схватил трясущегося свидетеля за локоть и увлёк прочь.

Дверь закрылась. Ванесса и Дамиан остались одни.

В кабинете стало очень тихо. Дамиан стоял к ней спиной, глядя на закрытую дверь. Его плечи были напряжены, руки сжаты в кулаки. Тени вокруг него бурлили, искры тьмы плясали на мантии. Ванесса чувствовала его гнев — не через эмпатию, а физически, кожей, как жар от печи.

— Я... — начала она.

— Молчите, — перебил он, не оборачиваясь. — Пока молчите.

Она замолчала.

Прошла минута. Дамиан медленно повернулся. Его лицо было бледным, а в глазах горело что-то, чего Ванесса никогда раньше не видела. Не просто гнев, страх. Да, страх — за неё. Она подвергла себя опасности, и он испугался.

— Вы понимаете, — произнёс он тихо, и от этого тихого голоса у Ванессы мурашки побежали по спине, — что могло случиться? Этот свидетель — не простой человек. Он связан с культом. С тем самым культом, дело которого я расследую последние полгода. Если бы он решил, что вы — угроза, он мог бы напасть. У него был амулет. Боевой амулет, спрятанный в рукаве. Я знал об этом и контролировал ситуацию, но когда вы вошли — и всё пошло к демонам.

— Я не знала про амулет, — прошептала Ванесса.

— Вы не знали ничего! — он шагнул к ней. — Вы никогда ничего не знаете! Вы просто идёте напролом, как... как...

— Как стихийное бедствие, — подсказала она.

— Да! — он схватил её за плечи. — Как стихийное бедствие, которое может разрушить всё, включая себя!

Она смотрела на него снизу вверх. Его пальцы сжимали её плечи — крепко, почти до боли. Его лицо было совсем близко. Его дыхание — горячее, прерывистое — касалось её щеки. И в его глазах, серых, глубоких, бушевала буря.

— Я просто хотела принести чай, — сказала она.

— Чай, — повторил он. — Вы рисковали жизнью ради чая.

— Я не знала, что рискую.

— Именно поэтому! — он встряхнул её, не сильно, но ощутимо. — Вы не знаете! Вы не понимаете! Мой мир — это не кухня и не библиотека! Мой мир — это опасность! Настоящая, смертельная опасность! И если вы будете вламываться в него без разрешения, вы погибнете! Понимаете? Погибнете!

Он замолчал, тяжело дыша. Ванесса смотрела на него — и вдруг поняла: он боится. Боится за неё, за женщину, которая должна была быть временной женой, а стала... кем-то большим.

— Я понимаю, — тихо сказала она. — Простите.

— Простите, — эхом повторил он. — Вы говорите «простите», а завтра снова что-нибудь натворите.

— Я постараюсь не...

— Вы не постараетесь. Вы не умеете стараться. Вы умеете только действовать. — Он отпустил её плечи и отступил на шаг. — Значит, мне нужно научить вас по-другому.

— Научить?

— Да. — Он подошёл к столу и выдвинул ящик. — Вы не понимаете слов. Возможно, вы поймёте... опыт.

Ванесса увидела, что он достаёт из ящика наручники. Те самые, из пыточной, с розовыми чехлами, которые она связала две недели назад.

— Что вы...

— Это воспитательная мера, — произнёс Дамиан, приближаясь к ней. — Строго в образовательных целях.

— Вы собираетесь надеть на меня наручники?!

— Да.

— За то, что я принесла чай?!

— За то, что вы вошли без разрешения в кабинет во время допроса и подвергли себя опасности. — Он взял её за запястье. — Это не наказание. Это урок.

Ванесса попыталась вырвать руку, но он держал крепко. Холодный металл обхватил запястье — раз, и защёлкнулся. Второй наручник — на вторую руку. Розовая шерсть смягчала холод стали, но всё равно было... странно, страшно и...

Она не могла подобрать слово.

— Вы останетесь здесь, — сказал Дамиан, отступая на шаг. — На час. Может, на два. Пока не усвоите: в мой мир нельзя вламываться без разрешения.

— Вы не можете меня запереть! — возмутилась Ванесса. — Я ваша жена!

— Именно поэтому. — Он скрестил руки на груди. — Я не могу запереть постороннего, но жену — могу.

— Это... это...

— Это справедливо, — закончил он. — Вы вторглись в мой мир. Теперь побудьте в нём, на моих условиях.

Ванесса дёрнула руками. Наручники звякнули, но не поддались. Магические — она чувствовала лёгкое покалывание, блокирующее физическую силу. Розовые чехлы мягко облегали запястья, и от этого было ещё более... унизительно.

Дамиан стоял напротив, прислонившись к столу. Он смотрел на неё — и его взгляд был странным. Не гневным. Не холодным. А... изучающим. Будто он сам не до конца понимал, что делает.

— Вам удобно? — спросил он.

— Что?!

— Чехлы. Вы связали их, чтобы руки не мёрзли. Я проверяю, работают ли они.

— Вы издеваетесь?!

— Нет. Я проявляю заботу о вашем же изобретении.

Ванесса задохнулась от возмущения. Он стоял — спокойный, собранный, — и спрашивал, удобно ли ей в наручниках, которые она сама же и украсила! Это было... невыносимо. И почему-то — смешно. Если бы она не была так зла, она бы рассмеялась.

— Час, — сказала она. — Один час. А потом вы меня отпустите.

— Возможно.

— Что значит «возможно»?!

— Это значит, что всё зависит от вашего поведения.

Ванесса прищурилась.

— А если я буду хорошо себя вести?

— Тогда, возможно, я отпущу вас раньше.

— А если плохо?

— Тогда, — он чуть наклонил голову, — я придумаю что-нибудь ещё.

В кабинете повисла тишина. Ванесса стояла посреди комнаты, в наручниках, и смотрела на своего мужа. Он смотрел на неё. И что-то в воздухе между ними сгущалось — не гнев, не страх, а что-то третье. Что-то, чему Ванесса не могла подобрать названия.

— Вы специально это делаете, — произнёс Дамиан.

— Что именно?

— Провоцируете меня. — Он оттолкнулся от стола и шагнул к ней. — Вы специально переходите все границы, чтобы посмотреть, что я сделаю.

— Я не...

— Вы, — перебил он. — Я знаю вас уже три недели. Вы — самая предсказуемо непредсказуемая женщина из всех, кого я встречал. Вы всегда идёте до конца. Всегда проверяете пределы. Всегда... — он остановился прямо перед ней, — ...провоцируете.

Ванесса подняла голову. Он стоял слишком близко. Намного ближе, чем допускали приличия. Его грудь почти касалась её плеча. Его дыхание касалось её виска. Наручники холодили запястья, но остальное тело горело.

— Может быть, — сказала она, и голос её прозвучал тише, чем она хотела. — Может быть, вы и правы. И что вы с этим сделаете?

Он замер.

Его глаза впились в неё, что-то в них изменилось. Гнев ушёл, страх ушёл, осталось только... напряжение. Густое, как патока, звенящее, как натянутая струна.

— Вы спрашиваете, что я сделаю? — произнёс он, и голос его стал ниже, глубже. — Вы действительно хотите это знать?

— Да, хочу.

Он не ответил словами.

Вместо этого он прижал её к стене — к той самой стене с картой империи, — и поцеловал.

Жёсткий, требовательный, почти грубый поцелуй — поцелуй человека, который двадцать лет сдерживал себя и наконец перестал. Его губы впились в её, его руки легли на её плечи, прижимая к стене, его тело прижалось к ней — горячее, твёрдое, настоящее.

Наручники звякнули.

Ванесса ответила.

Она сама не ожидала этого. Её губы раскрылись навстречу, а тело выгнулось, прижимаясь к нему, руки — скованные, беспомощные — потянулись вверх, и пальцы коснулись его груди. Она чувствовала его сердцебиение — быстрое, оглушительное, совсем не такое, как обычно. Она чувствовала его дыхание — прерывистое, горячее. Она чувствовала его всего — и это было... ошеломляюще.

Поцелуй длился вечность. Ванесса потеряла счёт времени. Мир сузился до одной точки — до точки соприкосновения их губ, их тел, их дыхания. Всё остальное исчезло: кабинет, карта, наручники, страх и злость. Остались только он и она. И это дикое, подавляемое, но наконец прорвавшееся желание.

А потом он остановился.

Резко, почти грубо. Отстранился, отпустил её плечи и отступил на шаг. Его лицо было бледным, дыхание — тяжёлым, а в глазах горела страсть такой силы, какой Ванесса никогда раньше не видела.

— Не сегодня, — произнёс он, и голос его прозвучал хрипло. — Идите спать.

— Что? — выдохнула Ванесса. Её губы всё ещё горели. Её тело всё ещё дрожало. Её разум всё ещё был где-то там, в моменте поцелуя.

— Идите. Спать. — Он отвернулся и отошёл к столу. — Сейчас.

— Но...

— Это приказ.

Ванесса стояла, прижавшись к стене, и смотрела на его спину. Его плечи были напряжены, а руки сжаты в кулаки. Он сдерживался из последних сил.

— Наручники, — сказала она. — Вы не сняли наручники.

Дамиан обернулся. Его взгляд упал на её запястья — всё ещё скованные, в розовых чехлах. Он взмахнул рукой — и наручники с тихим щелчком раскрылись и упали на пол.

— Идите, — повторил он. — Пожалуйста.

«Пожалуйста». Он сказал «пожалуйста». Впервые за всё время.

Ванесса оттолкнулась от стены, машинально подобрала наручники и пошла к двери. У порога она обернулась.

— Дамиан, — позвала она.

Он поднял взгляд.

— Я не жалею, — сказала она. — О том, что вошла. О том, что... — она запнулась, — ...что вы поцеловали меня. Я не жалею.

Он смотрел на неё и в его глазах — она готова была поклясться — промелькнуло что-то, похожее на благодарность.

— Я тоже, — сказал он. — Но это ничего не меняет.

— Меняет, — возразила она. — Это меняет всё.

Ванесса вышла.

Коридор плыл перед глазами. Она шла, прижимая к груди наручники с розовыми чехлами, и чувствовала, как её тело всё ещё дрожит. Губы горели, сердце колотилось, а в голове крутились обрывки мыслей: «он поцеловал меня», «сказал "пожалуйста"», «почему он остановился», «я хочу, чтобы он никогда не останавливался».

Она вошла в свою гостиную. Грета сидела на кресле и смотрела на неё круглыми жёлтыми глазами.

— Ты, — произнесла гаргулья, — выглядишь как человек, которого только что поцеловали.

— Откуда ты...

— У тебя губы красные и глаза блестят. — Грета скрестила крылья. — Я старая и видела многое. Я знаю, как выглядят женщины после поцелуев.

Ванесса опустилась в кресло напротив.

— Он поцеловал меня, — сказала она. — А потом остановился. Сказал: «Не сегодня. Идите спать».

— И ты пошла?

— Он сказал «пожалуйста».

Грета помолчала.

— «Пожалуйста», — повторила она. — Верховный инквизитор сказал «пожалуйста». Это... значительно.

— Я знаю.

— Это значит, что он хочет тебя, но боится. — Грета задумалась. — Или хочет, но считает, что не имеет права. Или хочет, но...

— Или всё вместе, — закончила Ванесса.

— Да. Пожалуй, всё вместе.

Они замолчали. Ванесса смотрела на наручники в своих руках. Розовая шерсть, аккуратная вязка, завязки с кисточками.

— Что теперь? — спросила Грета.

— Не знаю. — Ванесса поднялась. — Но это начало чего-то нового.

— Это я уже поняла. Вопрос: что именно началось?

— Не знаю, — повторила Ванесса. — Но я хочу узнать.

Она прошла в спальню, повесила наручники на спинку кресла — рядом с плащом Дамиана, который всё ещё висел там, — и легла в постель. Сон не шёл. Она лежала, глядя в потолок, и вспоминала. Его губы, его дыхание, его сердцебиение — быстрое, оглушительное. То, как он сказал «пожалуйста». То, как он смотрел на неё, когда она уходила.

Что-то сломалось.

Стена между ними. Броня, которую он носил двадцать лет. Её собственные защиты — «я временная жена», «я уйду через год», «это просто деловые отношения».

Всё это рухнуло, и под обломками обнаружилось что-то живое. Что-то настоящее, чему Ванесса пока не могла подобрать названия.

Но она знала: завтра будет новый день, и она снова пойдёт напролом. Потому что она — Ванесса Тиррен, королева безнадёжных, повелительница уюта и розовых чехлов. И она никогда не отступает.

Особенно теперь.

«Дорогой дневник. Сегодня он меня надел на меня наручники и поцеловал. Жёстко, требовательно. А потом остановился и сказал "идите спать" и "пожалуйста". Он сказал "пожалуйста"! Я до сих пор дрожу. Грета говорит, что у меня вид человека после поцелуя. Я не знаю, что будет дальше, но я знаю, что больше не хочу быть временной женой. Кажется, я хочу быть настоящей. С дрожащими коленями и розовыми наручниками, Ванесса Мортегар, которая только что поняла: она влюбилась».