— Встань, Джордж… Спусти брюки…
Совсем медленно и очень бережно Том встал. Ноги подводили. Слова тоже. Но оставался один небольшой шанс: если он сделает всё, что ему скажут — если будет хорошим, если будет очень хорошим — возможно, всё обойдётся не слишком плохо.
Он расстегнул застёжку брюк. Армани — они упали на лодыжки. Когда красные бикини последовали за ними — что-то вроде улыбки мелькнуло на губах Виктора.
Том ещё раз сказал ему глазами — прежде чем повернулся: Не волнуйся, я буду хорошим для тебя, я сделаю всё, что ты хочешь, дай мне шанс, я тебя удивлю…
Он развернулся — поставив ладони на подушку. Движение вздёрнуло его зад вверх и наружу — в позу абсолютного подчинения.
— Ладно, Джордж, закрой глаза. У меня есть для тебя кое-что.
На мгновение Том решил, что выбрался. Голос Виктора был удивительно нежным. Зашуршала одежда. Шаги прошлёпали через комнату и обратно. Игла зажужжала — струны вступили, и Джон начал петь о моржах и яичных людях. Потом Виктор, прямо позади него, положил руку на бедро Тома.
— Если ты хочешь меня — кивни головой.
Том кивнул. Он дрожал — да, но это был просто рефлекс.
— Ты готов ко мне? Ну же, Джордж, если готов — кивни головой.
Том кивнул. Он плакал — но кто бы не плакал? Он был почти в безопасности.
— Вот я иду. Сюрприз, сюрприз!
На мгновение Том решил, что это безболезненно — какое-то новое проникновение, которое разрывало тебя так, что казалось хорошим — таким глубоким и быстрым и полным.
В следующее мгновение он понял, что это было.
В третье — он попытался закричать.
Слишком поздно.
4
Гомон шёл за ним с самого Джарвис и Джеррарда. И всё же его было трудно найти. Потому что каждый раз, когда он оборачивался — он останавливался, и никого рядом не было.
Последняя стычка была такой сумасшедшей, что пара в полуквартале выше остановилась — как и он. Только когда они обернулись — смотрели на него! И прежде чем он успел объяснить — новый поток пустил их бежать.
На этот раз хронометраж был идеальным. Через дорогу призрак — пойманный — взревел и потряс кулаком. Иди ты. Виктор взревел и потряс своим. Ему нужен был покой, чтобы сосредоточиться… немного времени подумать…
Как будто в ответ на его нужду — оба внезапно пришли. Фары прорезали путь из танцующих снежинок сквозь тишину. Сквозь метель он изучал другого — пока другой изучал его, — постепенно осознавая, что каждое его движение встречало отклик, что от сапог до джинсов до толстовки они были одеты одинаково, и — было слишком темно, чтобы быть уверенным — это лицо…
Автобус пересёк его поле зрения. Когда поднятая им волна слякоти осела — безумец исчез.
Виктор обернулся и пошёл — без вопросов, без ответов. Каждый шаг вбивал его рёбра на долю ближе к сердцу. А синий ночной воздух обледенял края.
Удар начнётся с минуты на минуту. Когда Бушеты злились — доставали маленькие молотки. С Джарвис, когда он выбросил костюм, их голоса нарастали.
Сначала шёпоты — он был готов: без костюма он всё испортит… акула сожрёт его на завтрак… Бушеты заплатили слишком много и имеют право быть там…
После шёпотов — бред и угрозы: он не видел ничего от проклятия, если не послушается сейчас… Они раскалёнными прутьями проткнут ему зад — вместе с опарышами и гноем в уши и рот, вырвут глаза из глазниц и насерут в дыры…
Пусть угрожают!… Пусть молотят!… Он делал это для себя — не для них — потому что если кто и заплатил слишком много…
Призрак теперь двигался. Голос раздавался сначала дальше, выше: «Я делаю это для меня, не для вас!» — потом ниже: — «Иди ты! Иди все вы!» — потом где-то позади: «Я делаю это для меня!»
Ради бога, брат, послушай… Говорю тебе, прикуси губу, как я… Что бы ты ни натворил — есть надежда, если ты только сохранишь рассудок до конца… Ведь у меня тоже есть свои голоса, но—
Виктор развернулся на углу Янг и Джеррарда. Хронометраж был снова идеальным. Он поймал собственное отражение в окне «Коронета».
— Ты умрёшь! — взвизгнул призрак. — Клянусь Иисусом, я убью тебя этой ночью!
И он побежал к мусорному баку на Джарвис.
5
Вещи никогда уже не будут такими, как прежде — Батч знал это: виноват был этот ублюдок Бушетт и его нож. У него теперь было прозвище — но никто не называл его этим прозвищем в лицо. И были другие удовольствия.
Пока Коул работал, Батч стоял на страже у бильярдного клуба «Сенчури». Он прикрыл спичку в ладони и вдохнул воспоминания о нынешнем дне. До конца жизни, стоя на этом месте, он будет помнить, как это было хорошо — кожа Бушетта на костяшках и рёбра под сапогом.
Батч потрогал мыском лёд там, где лежало тело. Ночь была сволочь, но воспоминание было сладким, и хотя его дозор закончился — он не спешил внутрь. Поднял воротник, вдохнув ещё один рот снежинок и дыма.
Чего Коул не мог понять — так это того, что не имело значения: Бушетт это или не Бушетт. В мгновение, когда Батч увидел его, это был Бушетт — и только это имело значение.
С небольшим временем и практикой любое лицо, на которое он смотрел—
— Эй.
Слово дошло первым — потом тон. Незнакомцы называли его Мистером — говорили «Извините» и «Простите». «Эй» было несколько лет и многих килограммов назад. И никто никогда не говорил этого вот так.
— Эй, жирдяй. — Железный палец — или дуло пистолета — ткнул его в спину. Батч выключил внутренний проектор, подняв взгляд от экрана на льду. Тупо — дать застать себя вот так, как школьника в мечтах. Но тихо и уверенно побеждает — подними руки, не торопись, медленно, смотри прямо — не оглядывайся через плечо, верно, медленно, спокойно, поворачивайся налево, не смотреть через плечо, вот так, медленно, спокойно, налево, и если у этого чёртова психа нет чёртового пистолета — снести ему чёртову голову, поворот—
И внезапно, невероятно — настоящий Бушетт был там.
Батч почувствовал, как улыбка ползёт мимо скул к ушам.
Чудо — ни пистолета, ни ножа!
Христос, даже куртки нет.
Это будет райским блаженством — и продлится всю ночь.
На деле это длилось ровно двенадцать секунд. Жёсткий правый — ниоткуда — снял улыбку с его лица — и вместе с ней четыре зуба. Первый удар ноги настиг его точно там, куда месяцами назад попал нож. Второй сломал ему коленную чашечку. Сквозь боль он яростно пытался думать. Ему нужна была одна секунда.
Даже половины ему не дали. Бушетт схватил его за руку каким-то безумным захватом. Ублюдок размозжил ему локоть и продолжал крутиться.
Коул лениво мелил кий, когда тело проломило окно. Прежде чем тело упало — три пистолета были уже направлены вокруг него. Прежде чем первый взвели — Коул составил картину.
Осколки звенели и хрустели под массой покалеченного Пнялки-со-сломанным-членом. Снаружи — сквозь разбитое стекло — тёмная фигура смотрела. Коул выдул синее облако с кончика кия. — Да, — пробормотал он тихо, — я как-то подозревал, что ты сказал «сегодня ночью».
Он перевёл взгляд на стол. Взгляд Как-его-там последовал за ним. А потом, не задерживаясь, чтобы прицелиться, Коул сделал дубль в бортик и положил восьмёрку.
— Ладно, смешной, идём.
Чёрный «Кадиллак» плавно катил вдоль набережной — выискивая какое-то тихое место. Рентгеновский взгляд сквозь угольно-чёрные стёкла нашёл бы расположение фигур вполне обычным: двое друзей едут ночью — их болтовня расслаблена и привычна.
Напротив Виктора Дерек Коул дал лёгкий поворот рулю. Потом поправил перчатки и потянул рукав чёрной кожаной куртки.
— Вам удобно — Бушетт? — Саркастический смешок. — Вы правда выглядите щеголевато в этом жилете и толстовке.
На самом деле Виктор чувствовал себя расслабленным — хотя и странным образом. Он видел сцену с отстранённостью — его боль принадлежала другому, тело было одолженным. Дерек Коул был за рулём — но Бушеты управляли.
Коул закурил ещё один «Кэмел», когда заголосила Клео Лейн. — Вы хорошо поработали с Батчем. Но, как я говорил в прошлый раз, вы и сами выглядите не очень.
Фокус Виктора сместился. Он видел вещи, как камера, переключавшаяся с широких планов на крупные. Теперь он сосредоточился на подробностях этого дня. Левый глаз затянуло плёнкой — веки полузаклеены. Хотя зубы, кажется, все целы — несколько поддавались языку. Правое ухо, вероятно, удвоилось в размерах. Но суть была в том, что всё возвращалось назад. И надо было признать — это было смешно.
Коул выдул ещё одно кольцо — через правое плечо. — Вот это дух — расслабляйся! — По мере того как машина катила, он продолжал бурчать — голос хотя бы вдвое мягче ноябрьского снега. — Знаешь, я всё никак не могу взять в толк, как ты это сделал. Подскажешь? Ну же. Я вот планирую продолжать возвращаться, пока каждый жмурик, который мне должен…
Машина-катафалк притормозила на тихой боковой дороге — и «Кадиллак» остановился по-кадиллаковски. Выскользнув из машины, Коул улыбнулся. — Нам лучше поторопиться, приятель. У тебя сегодня ночью дальняя дорога домой.
Виктор почувствовал, как фокус смещается куда-то далеко за пределы его самого — охватывая всё это целиком. Он пропускал болтовню мимо ушей — она была предназначена выбить его из колеи. Любое выбивание сегодня ночью будут делать Бушеты. Они работали на нём, пока он сидел, — как тренеры в углу ринга. Снижали его дыхание глубоко в живот. Наполняли ноги вспышками, руки — свежей тёплой кровью. Давали ему полное воспоминание каждого кувырка, каждого растяжения. И когда он вышел — они переключали фокус стремительно: голова… пах… коленные чашечки… каблук правого сапога Коула…
— Давай, — мурлыкнул Коул. — Бери любую.
Фокус Виктора сместился. Он выбрал биту справа.
Где-то в гавани корабль тоскливо прогудел, пока акула отступала от машины.
Виктору пришло в голову, что у него нет никакого способа проиграть. Бушеты проведут его через эту сцену — с закрытыми глазами, на автопилоте…
Акула потянулась и ударил мыском в землю.
В потоке чистой концентрации Виктор очистил разум.
Смерть — ничто… Жизнь — меньше того… Проиграть он мог только одним способом…
Он снял жилет с плеч и спины — позволив ему соскользнуть в снег. Прежде чем тот коснулся земли, Бушеты снова начали. Он подмёл жилет ногой. Они подожгли ему рёбра. Хорошо… Они уже делали худшее, что могли…
Он забросил биту на плечо и шагнул вперёд в ночь.
— Вот это дух! — крикнул Коул. — Давай-давай.
Виктор улыбнулся.
— Goo goo goo joob. («Ку-ку-ку-джуб» — из «Я — морж», «Битлз».)
— Что?
— Good Luck… (Удача…)
6
Посередине платформы Виктор осторожно опустился на рельсы. Толпы расступались перед ним — с самого турникета — и никто не пытался остановить его теперь. За крики, которые он слышал с платформы — ещё одна маленькая благодарность. Они что-то значили — хотя было уже слишком поздно.
Виктор постукивал битой по рельсу — идя, пожалуй, в двухстах метрах от тоннеля. Звук был чётким, почти торжественным — гимн решений. Если он достигнет трубы раньше своего поезда — встретит его дальше в глубине.
Женщина с чемоданом умоляла его одуматься. По тревоге в её голосе было ясно: она совершенно не понимала. Их назначения были одинаковы — и один поезд доставит их обоих туда. Разница была в том, что она ждала — пока он маршировал навстречу.
О, на мгновение — да, он и впрямь подумал было — когда внезапно голоса умолкли, и тело Коула лежало перед ним… что теперь всему конец… что Бушеты ушли навсегда и проклятие насытилось… что тьма рассеется и свет затопит углы его разума… что клерки-рыбаки никогда не обнаружат тел в его комнате… Он будет молиться о прощении… станет хорошим человеком…
Виктор постукивал по рельсу и шёл вперёд — решительно. Его левая рука была сломана. Нос — свежий, чистый перелом. Но сердце было тихим — и он и впрямь не чувствовал боли. В конце лучше знать, чем желать.
Лёгкий ветерок огибал «U»-образный изгиб рельсов, и прохладный воздух был приятен для лица. Оно приближалось.
Прошлое было товарным поездом — это было точно. И от него не уйти — ни от него, ни от багажа, который он нёс. Тела будут найдены. Или воспоминания изведут его. Или голоса расколют его надвое полностью. Или проклятие найдёт какой-то другой способ. Ничто не было забыто. Ничто не было прощено. Он не мог идти назад — или вперёд.
Шёпот наступал на электрическом урчании колёс, колёс и ещё колёс… приближающих их… наконец — вместе… сильный ветер — порыв завершения…
Идея вздымалась в его разуме, как орган. Она была окончательной и полной, величественной. Ничто не могло её вытеснить. Он встретит конец, думая эту мысль — и только её. Ничто больше не может её тронуть.
И ничто не могло. Пока локомотив не вырвался из тоннеля — с полным составом за спиной.
И вопреки себе, вопреки всему — у Виктора возникла эта великолепная идея.
Коттер огибал основание рельсов у «Юнион» в свой последний рейс. Вверх-вниз… вверх-вниз… вниз по Янг, вверх по Юниверсити… потом обратно… Ещё одна поездка — и он сошёл бы с ума. Но ещё через час он повесит свою кепку машиниста ради двух недель в Японии. Когда вернётся — поищет рельс попроще, чтобы кататься до пенсии. Хотя ему уже под сорок — надежда всегда была.