Миэко нажала кнопку лифта. Механизм начал скрежетать — поднимаясь… вверх… вверх…

Падение было внезапным и пугающим. Она только пыталась помочь. В конце концов, у Вик-сана было семь раз в запасе — прежде чем счёт сравняется. Миэко распустила застёжку его брюк — скользя их до колен. Тряхнула головой — и волосы легли одеялом по всем его бёдрам. И он больше не возражал. В движении, которое никогда не подводило, она превращала свои губы в крылья, а язык — в мерцающую пытку. По внутренней стороне его бедра она начала медленный подъём. Когда Миэко добралась до его chimbo  — монстр был в огне. Она обвела языком круг вокруг пылающей головки и растянула крайнюю плоть острыми зубами. Потом крылья и язык опустились вдоль пульсирующего ствола. Он вскрикнул — ноги задрожали, и она не разочаровала его. Она медленно ввела два пальца в его маленькое ketsu  (зад). Сквозь чёрный туман своих волос Миэко слышала, как он шепчет. И инструкции Вик-сана были ясны. Миэко двигала пальцами в розовом распятии — от ногтей до костяшек до костяшек — и обратно. Она слышала, как он вскрикнул что-то голосом, которого она прежде никогда не слышала. Тогда она работала пальцами вверх, вверх — так высоко, что думала, коснётся его сердца и, пожалуй, лишится косточки. Потом вдруг всё его тело задеревенело. И — она не могла быть уверена, звучало как по-французски — он вскрикнул « Catiche! » (Педик!) Тело его стало жёстким, как у трупа… всё, кроме рук… Миэко медленно встала. Не сводя глаз с его рук, она обошла кровать. Надела лодочки. Оправила юбку. Махнула рукой на трусы. И повернулась к выходу. У двери шестёрка временно взяла верх. Вик-сан переживал какой-то странный припадок. Из горла у него шло клокотание, пока руки продолжали свою странную борьбу: правая всё ещё сжимает пиджак — чуть правее сердца… левая всё ещё держит правую — то слабея, то снова сжимаясь… Миэко прошептала: — Вик-сан? — И тут он вскрикнул одно слово — оно развернуло её на каблуках и бросило бегом за дверь.

Дверь лифта открылась с мелодичным «дин». Миэко вошла — последний взгляд назад. И дверь закрылась с жужжанием.

Ему можно было не тратить дыхания, подумала она. Его глаза сказали всё. Дикие глаза. Безумные глаза. И они кричали «Беги!»

xvi.

Повсюду вокруг него — куда ни кинь взгляд — снова всё было белым. Женщина его грёз вернулась. Белое атласное платье было поднято над бёдрами, она подняла зад ещё выше — навстречу его — толчку! толчку!  — безумным глазам.

Стены скинии рушились, расширялись и рушились снова. Теперь его ничто не могло остановить. Его бёдра были сваебоями. Его член был не чугунным — толчок!  — а нержавеющей сталью — толчок! удар!  — острой.

— Regardez , — пробормотал он.

Он услышал смех, который был не смехом — прежде чем она повернула лицо.

И Виктор задохнулся — увидев, что лица у неё нет.

А потом она сказала «Сейчас». И это было «сейчас»: исступление толчков и острых ударов, когда он кончал. И кончая — он видел свою руку, вгонявшую лезвие в матрас. Господи, как больно, как хорошо, и он смеялся, смеялся.

xvii.

Мистер Уайт изучал свои ногти — вполовину надеясь, что когда поднимет взгляд, молодой Франкль уже уйдёт. В другом углу Эл Райс сидел, побелевшие костяшки на туго скрещенном колене. Уайт понимал это чувство. Интервью шло не по плану.

— Продолжайте, — пробормотал Франкль.

— Продолжайте? Сынок, я только что, чёрт возьми, сказал вам! Прочистите уши или постригитесь. Вторник, не воскресенье. Вы опоздали на три часа. Вам нужно побриться. От вас несёт пивоварней. И выглядите так, будто ночевали в костюме.

Франкль выпрямился. Впервые за весь разговор его глаза показали хоть какую-то эмоцию. Хорошо, подумал Уайт — мы достучались. Он затянулся сигарой и надавил.

— Вы ходите с камнем за пазухой почти полгода. Ну так слушайте, Тарзан, у меня новость. Вы в другой чаще. Моей. И здесь не мышцы имеют значение, а деньги и мозги. Так что хватит вести себя как горилла — а то закончите мытьём полов.

— Étron!  (Урод!) — Франкль сел на краешек кресла. Глаза сверкнули, правый уголок рта начал дёргаться. Потом правая рука начала хватать левый лацкан.

— Не верю своим глазам и ушам! — Уайт обменялся изумлённым взглядом с Элом Райсом. — Эл, — он кивнул на дверь, — не будете ли вы добры—

Не так… Что-то было ужасно не так… Лицо Райса вытаращилось. Блеск серебра поймал взгляд Уайта. Когда он посмотрел — стремительная дуга была завершена, лезвие пригвоздило его рукав к столу. Две мысли пронеслись в его голове одновременно: как близко прошёл нож… и как важно — насколько чрезвычайно важно — держать мочевой пузырь под контролем…

Он выдернул нож из стола и протянул Франклю — тот начал плакать. Или смеяться. Или что-то между тем и другим. Колени Уайта дрожали, но голос был ровным. — Вы уволены. Прямо сейчас. Уходите. Эл, опустошите его стол, да? И закройте дверь за собой.

Когда он услышал щелчок, он вздохнул.

А потом его мочевой пузырь дал течь.

xviii.

Том принёс четвёртый «Экс» мсьё Виктора — наполовину желая, что не сделал этого. С каждым напитком его вид становился всё более décalissé  (потрёпанным). Мсьё Виктор в толстовке и джинсах?

На расстоянии его можно было принять за более маленького, более старого мужчину. Голова опущена, плечи ссутулились — он выглядел как пенсионер за двадцать дней до следующего чека. У него был обычный столик — блокнот перед ним, как всегда. Но сегодня был вторник, и что-то было не так. Том подошёл тихо, тронул выступ одного плеча. — Всё хорошо, мсьё. Хорошо. — Том решил, что почувствовал отклик. Поэтому сжал.

— О, Том, les enfants…

— Знаю.

Взгляд мсьё Виктора был направлен на единственную запись в кожаном блокноте. Том чуть наклонился вперёд, массируя, пока читал:

xix.

1967… Я был там…

Глаза Виктора были сосредоточены на большом экране в разуме. Воспоминания о молодом себе, в другой стране, заполняли белые клетки экрана, пока намёки на другого дремали в чередующихся клетках. По мере того как он смотрел, экран подразделялся — от мини-клеток до микро-клеток. Ряд за рядом потерянных детей возвращался домой.

1967. В студенческом союзе. Я всё ещё носил обед в пакете внутри своего пластикового портфеля. Жил дома. Носил рубашки «Эрроу». Имел лучшие оценки в классе. На этом слайде — я грызу стебель сельдерея и читаю «Как избежать завещания» Нормана Дейси. Рядом хиппи перебирает гитару, и толпа начинает петь о мандариновых деревьях и небесах из мармелада. Блондинка в красной футболке «Занимайся любовью» смотрит на мою книгу и улыбается. И по дороге на лекцию я думаю: Кто-то должен сказать им… Через два года они будут носить костюмы и умолять жизнь о пощаде…

1967. Куда бы я ни шёл — слышу «Битлов», «Стоунз», «Дорз», «Ху». Волшебная музыкальная денежная машина не устаёт перемалывать песни протеста, бунта, мира, любви, дисэстеблишментаризма. Сегодня в союзе я вижу её одну. Она пишет письмо и выглядит совершенно мирно и красиво — с цветастой банданой через лоб. Я мог бы познакомиться с ней сегодня. Мог бы. Я мог бы! Я мог бы опустить монету в музыкальный автомат и поставить «Понедельник, понедельник». Я мог бы снять галстук и начать отращивать волосы. Но мне надо идти… потому что всё это пройдёт…

1967. Я не могу зайти в мужской туалет, чтобы кто-нибудь не насвистывал «Мишель». И кажется, я вижу её повсюду: на дворе, играющей во фрисби, читающей в союзе, смеющейся с хиппи, прогуливающейся по Элмвуд-авеню. И вот однажды тем летом она оказывается рядом со мной во французском 302.

1967. Я занимаюсь с ней репетиторством всё лето. С ней или без неё — мои глаза полны Нэнси. Июнь проходит. Потом июль. И уже август — знойный, налитый — с каких-то тремя неделями до конца. Никто никогда не заботился обо мне так, как, кажется, заботится она. Смеётся над моими шутками. Смотрит мне в глаза сквозь очки. Дразнит меня и говорит, что хотела бы «подключить меня». Сегодня, тянувшись за ручкой, моя рука задевает скат её груди. Она, кажется, не замечает. Если и замечает — не возражает. Но я парализован. Я скован. Прежде чем моргнуть — я знаю, что всё это пройдёт — и я не могу вынести, чтобы меня обманули… даже любовью…

1967. Накануне её выпуска она приглашает меня к себе в квартиру. Большая часть сумок уже упакована. Из верхушки одной коробки торчит ремень одной тай-дай футболки. И в самом слабом из возможных ветерков бусины раскачиваются в дверном проёме, ведущем к её сладкому футону. Она наливает мне вина — «Ну же, это не навредит тебе!» — и прикуривает. На стоящем рядом радио поёт Джим Моррисон. Она тянет меня к себе — легонько, просто потягивая за рукав — и напевает «Зажги мой огонь». И я теряю равновесие — спотыкаясь, рука у неё на бедре, большой палец в дюйме от груди — и всё равно она не движется, она не отступает. И внезапно нет вообще никакого расстояния. Первый робкий поцелуй и несмелое прикосновение становятся всё более страстными. И она отрывается и смеётся — «Вхухуу-уи! Виктор, кто бы мог подумать!» И затем слова, разбивающие моё сердце, — она поднимает меня, потянув за галстук, и отступает, покачиваясь передо мной. «Клянусь богом, Виктор, я думала, ты голубой».

xx.

Том почувствовал, как напряжение распространяется по огромным плечам и шее мсьё Виктора. Он допускал реальную возможность, что мсьё Виктор сломался… что прикосновение было рискованным — без малейшего намёка на знак… Именно тогда рядом с блокнотом два листка поймали его взгляд: розовое уведомление об увольнении и письмо о выселении. Волна сочувствия прошла через его сердце. И то, что произошло следующим, смело всю осторожность.

Мсьё Виктор листал блокнот назад — медленно, словно во сне. Когда он добрался до определённой страницы — скованность в теле прошла.

Единственная запись гласила:

Я ЛЮБЛЮ ТЕБЯ.

ПОЗВОНИ МНЕ: 555-1946.

ИЛИ, ЕСЛИ ОСМЕЛИШЬСЯ, ПРИХОДИ СЕГОДНЯ НОЧЬЮ —

МЫ ПОЛНОСТЬЮ УДИВИМ СЕБЯ САМИ.

ДЖАРВИС, 696, #512.

— ВИК

О да, мсьё — о, Виктор… Удиви меня…

Том прошептал ему на ухо: — Сегодня вечером!

xxi.

Слово застало Виктора врасплох. И всё же весть пришла к нему с тихой уверенностью истинного откровения. Этой ночью — это было точно. Знание наполнило его глаза радостью, потёкшей ручьями по щекам. Сегодня ночью его страдание кончится. В конце всё стало таким простым — слова даже не начали бы этого описывать. И поэтому он повернул голову и улыбнулся. Да…

(Пусть будет так…)

Снаружи Стрип начинал гудеть. Он прошёл его несколько тысяч раз за последние десять лет, но никогда этого не было вот так. Путь был прямым, ясным и чистым. И, выбросив блокнот, он прошёл его ещё раз — навстречу тишине, ждавшей в конце.

Все игрушки были теперь за пределами его досягаемости; ностальгия — почти бесполезна. Всё же у «Блейк Тоби» Виктор остановился полюбоваться на золотые строки на стекле. Какая-то часть его, кажется, помнила… хотя думать было трудно… Он стоял у окна и—

Рррррррррр!

Даже оборачиваясь, Виктор пожелал, чтобы на нём был костюм. Его движения были быстрыми, но руки оказались слишком медлительны — и первый из двух ударов снёс ему полголовы.

xxii.

Коул смотрел из окна, разбирая кий.

— Этот тупой урод. Я же говорил. Разве я не говорил, что это не тот парень?

Чернокожий улыбался, работая. Шесть месяцев он мечтал о мести. Он удвоил не-Бушета жёстким правым в рёбра, потом свалил сокрушительным ударом в череп. Потом хладнокровно, методично, принялся работать ботинком.

Гарри поморщился. — Батч его убьёт.

— Да. — Коул сложил кий в чехол и надел чёрную кожаную куртку. Задержался у окна посмотреть. Было что-то грандиозное — почти жуткое — в человеке с такой целью. Одно-единственное на уме — как-то рассчитаться за нож, разрезавший его пополам.

Проще было бы связаться с бочкой тротила. Если только у тебя нет плана — или тайного оружия. У Коула было и то, и другое. Через секунды всё было кончено — оглушённый зверь ковылял прочь, поддерживаемый рукой Гарри. Коул убрал кастет. Он вытащил пару сотенных из толстой пачки купюр и присел рядом с не-Бушетом, всё ещё скрученным в позу эмбриона.

Коул вложил купюры в правый кулак фигуры. — Ты напомнил моему дружку кое-кого другого. Просто забудь.

Он сделал три шага, когда услышал: странный задушенный звук, смутно напоминавший «Сегодня ночью». Но когда он посмотрел — был уверен, что мужчина застонал, не более.

Коул пожал плечами и продолжал идти.

xxiii.

Темнота уже упала. Движение на Джарвис начинало густеть — клаксоны выпускали пар в плотноте. И «Ред Лайон» вырос перед Виктором, как туман. Он никогда не видел его в таком свете. Он рос и продолжал расти, пока он не вскрикнул и не упал на колени. Излияние в его сердце началось как шёпот. Когда оно прорвалось — оно наполнило ночь, как крошечную личную комнату.

Хорошо… Ладно… Надо было знать… Ты водил меня за нос полжизни. Всю среднюю школу ты сводил меня с ума в своих свитерах чирлидерши и коротких юбках, белых носках. Ты была Жанин и Анжелой, Мэри и Сью. А иногда волосы у тебя были такими белокурыми, что казались белыми.

В колледже тебя были тысячи — в обрезанных джинсах и футболках. Ты была Стеллой и Бриджит, Лесли и Шер. Три долгих года ты пытала меня. Потом довела до конца: ты стала Нэнси…