Он успел впритык. Прежде чем мир перевернулся вверх ногами и вывернулся наизнанку. Снова. Ещё раз. Пока в нём не осталось ни одного сухого позыва.

4

Двое клерков слегли больными. Виктор подменял их на телефонах — заодно вводя в курс дел новую «девушку»: подругу подруги жены Уайта, некую мисс Колби.

Впрочем, она почти не нуждалась во введении. Ей было чуть за тридцать, она была на несколько сантиметров ниже Виктора — и тяжелее его килограммов на пять. Двигалась она так же, как работала — с юмористической эффективностью, от одной точки к другой, с шоколадкой или двумя по дороге. Печатала 90 слов в минуту и могла стенографировать со скоростью звука. Личных звонков не делала. Не останавливалась, чтобы накрасить ногти или поправить чулки. Не пила ни кофе, ни чая — и, как узнал Виктор, не подавала их.

— Вы шутите.

— Нисколько.

— Но все девушки—

— Не я.

— Вы моя секретарь.

— Не ваша прислуга.

— Ça parle au yâbe!  (Вот те на!)

— Parle pas de même , — ответила она с чем-то отдалённо похожим на улыбку. (Так не говорят.)

(Жжжжжжжж…)

Виктор запалил «Голуаз» и выдул струю прямо в сторону мисс Колби — та достала из сумочки маленький вентилятор. Поставила на стол. И щелчком — жжжжжжжж  — задула дым ему в лицо. Виктор закашлялся, рассыпав пепел по вельветовым брюкам и льняному пиджаку.

Вторники — это был действительно мрак!

20:00. Всё ещё вторник. Было время — не так давно — когда чашка какао и свежий номер COINage  помогали успокоиться. Он отодвинул журнал в сторону и взял блокнот, лежавший у телефона. Крупными размашистыми штрихами он написал: «Предлагаемое сокращение оплачиваемых больничных дней и новые процедуры увольнения».

Он был на середине меморандума, когда телефон зазвонил.

— Алло?

Тишина — почти… Дыхание…

Виктор подался вперёд. — Кто это?

Он пропустил ответ — был уверен — и всё же сердце забилось быстрее. — Что?

Голос был сильнее на этот раз, ясный, но как-то искажённый. — Я говорю: Вивви там?

Виктор положил трубку.

Звонки начались снова — прежде чем он успел покинуть комнату. Продолжались всё время душа и большую часть бритья, остановившись только когда он вырвал шнур из гнезда.

Теперь его движения были целенаправленными. Он надел красные трусы Calvin Klein … безупречно скроенные брюки от Блейка Тоби… поло с короткими рукавами Cardin … пиджак, для которого он был рождён…

В правый карман — свежая пачка «Голуаз»; в левый — для удачи — кассета с «Азбукой».

(Maintenant… Allons!)  (Сейчас… Вперёд!)

Виктор окинул зал холодным взглядом, оценивая взгляды, которые получал в ответ. Блондинка у стойки — перспективная. Брюнетка — верняк. Он почувствовал тихий гул — прямую передачу с кассеты в мозг.

Взгляд остановился в трёх табуретах от правого конца стойки. Он даже не видел её лица. Но вид сзади был потрясающим: иссиня-чёрные волосы, уходящие ниже золотого ремня на синих джинсах… попка, закрутившая его усы в лёгкую ухмылку… Он решил, что она, наверное, китаянка — и молоденькая…

(Un beau sauteux de clôtures…)

Он увидел, как она шарит в поисках огня, и пересёк зал широкими уверенными шагами — «Зиппо» уже в руке. Подойдя, слегка наклонился и пробормотал: — Простите, мне нужна ваша помощь.

Девушка посмотрела через плечо, потом повернулась. Колени согнуты на табурете, левая рука лежит на внутренней стороне бедра — в волоске от ночного назначения.

— Вы не похожи на человека, которому нужна помощь.

(Жжжжжжжжжжжжжжж…)

— Боюсь, всё же нужна. Я обещал сбрить усы, если вы не позволите угостить вас напитком.

(ЩЁЛК!)

— И, понимаете ли, без них я — извращенец.

— Ооооооооо!

В такси она пробормотала: — Господи, что у тебя там внизу? — И снова сжала это через ткань. В ушах у него загремело, когда она снова припечатала к нему губы. И — «Ддддаааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааа» — только это и вырвалось из него, прежде чем её язык начал работу.

Она выхватила ещё один «Клинекс», промокая сперму с губ — второй раз за ночь. — Всё нормально, — сказала она.

— Конечно. — Он лёг на спину и наблюдал, как она одевается. Холодная, методичная. Она бывала здесь раньше — на вершине возбуждения, неожиданный обрыв. Никаких быстрых резких движений, выдающих разочарование. Просто женщина, одевающаяся после синего вторничного вечера.

Она двинулась к выходу, потом остановилась и обернулась, встретив его взгляд. — Знаешь, может, тебе и правда стоит сбрить его.

Он кивнул.

Она ушла.

За пять минут до утреннего будильника телефон снова начал звонить.

— Где Вивви? — произнёс голос.

5

Виктор стоял за своим креслом и тщательно закатывал рукава. Бицепсы напрягались под тканью, ноги казались толстыми и мощными. Мисс Колби таращилась на бильярдный шар, пока двое клерков стояли у её стола, дожидаясь разрешения войти.

Виктор щёлкал крышкой «Зиппо» — вверх-вниз, вверх-вниз. Встретился взглядом с мисс Колби.

— Не сходили бы вы ангелом за кофе?

— Я же сказала, что этим не занимаюсь.

(Жжжжжжжж…)

— Не для меня — для себя.

— Нет, спасибо. — Жирная шлюха реально улыбалась!

(ЩЁЛК!)

Виктор говорил так тихо, как умел, правой рукой держась за спинку кресла. — Тогда, может быть, вы не могли бы просто выйти погулять? Прогуляться. Нужна монетка? — Он стукнул «Зиппо» о стол.

Последние следы её улыбки растворились в угрожающем взгляде. Она держала его, пока не поднялась. Обернувшись, она склонила голову. — Вы услышите от моего адвоката.

(Ты и правда этого хочешь, да?)

— Сэр?

(Ты хочешь в полную силу…)

— Виктор?

(В Монреале была одна шлюха… Я вырезал её чёртово сердце…)

(Что?)

Двое клерков — Принс и Галинский — всё ещё стояли у её стола. Виктор подозвал их.

Вплотную к вращающемуся креслу, он сжал кожаный верх. Татуировка вздулась и заиграла. — Спрошу один раз. Только один. И, клянусь богом, хочу правды.

— Виктор, — запротестовал Принс, — я был болен, правда был.

Галинский заныл: — Клянусь богом — позвони моей чёртовой маме, мужик!

Виктор навис над спинкой кресла. Движение округлило плечи, широко распахнув грудь. — С этим разберёмся позже. Сейчас я хочу знать, кто звонил мне вчера ночью.

Их потрясённые лица говорили ему, что он никогда этого не забудет.

Когда они ушли, он рухнул в кресло — свежий манифест перед ним, на «С.С. Хантингдон». Воняло дешёвой офисной бумагой и голубыми духами мимеографа. Вокруг — другие трофеи его маленького царства: внутренние меморандумы, глянцевая стопка прямой рассылки, входящий лоток, заполненный до нижнего края вечно пустого исходящего…

(Crisse de calvaire d'osti toasté…)  (Чёрт возьми всё это к чертям!)

Виктор повернулся в кресле. «С.С. что-то-там» втягивалась в гавань с величественным гудком. Ничто так не давало перспективы, как высота. Пароход — на расстоянии вытянутой руки, грузовик «Мак» — с ноготь. И сердце было большим, как небо.

Да… И в Монреале были портовые бары, где всё начинало кипеть в полдень… Музыкальный автомат уже гремел, воздух густой от смеха и дыма… Сыграешь немного в пул, уладишь кое-какие дела, угостишь какой-нибудь beau morceau  (лапочкой) напитком — и если тебе в тот день везло, потом был fonne … А если не везло — ну и что?… Здесь, по крайней мере, не было ничего из вот этого: прыщавые клерки симулируют болезнь… наглые звонки из таможни… и эта жирная свинья, Колби…

— Arrête de m'baver, toué!  (Хватит вешать мне лапшу на уши!)

Когда Виктор обернулся, она была там. Поблагодарила за предупреждение. Улыбалась — чёрт её дери, улыбалась!

— Как давно вы здесь стоите?

— Мистер Уайт пытался вам дозвониться. Он хотел бы вас видеть. Сейчас?

Двадцать минут спустя. Виктор закрыл дверь кабинета Уайта на выходе и прошаркал обратно через Исполнительный ряд. У двери в Reception он обернулся. Мужской туалет был прямо по коридору. Сразу за пьяным логовом Шейлы. Он вошёл, уже сожалея, что не воспользовался чёрным ходом.

— Мизтер Франкль , — промямлила Шейла. — Вы же знаете, где Reception. Зачем нужна Шейла, джентльмены. Хик!

Виктор кивнул, попятившись. Никто не покидал Reception, не заплатив пошлину: не выслушав все последние сплетни и не оставив ей новенькую жабу.

Но на этот раз всё было иначе. Она игриво помахала розовым конвертом. — Спехзел Добьявка  для Виктора.

Он выхватил конверт. — Что это?

— Ну, я не знаю. Спехзел—

— Кто принёс?

— Виктор, чего ты—

— КТО!

— Какой-то парень — маленький парень!

Он закрыл за собой дверь — с огромной жабой, мокрой и бородавчатой, сидящей у него на языке. В коридоре он оторвал карточку. Записка гласила просто: «Скоро увидимся» — подписано, без сомнения, «В.»

— О, Вивви, — воскликнул Виктор. И побежал избавляться от жабы.

Это шутка.

Это не шутка.

Это по-детски.

Это больно.

Это больно и по-детски.

Это больно и, может быть, хуже.

Виктор шёл яростным шагом — курил и размахивал руками — и думал. К часу, когда он повернул назад, он прицелился в половину правды. Он вспомнил, как непринуждённо Вивви использовала его, чтобы избавиться от Вэнса. Что если она регулярно использовала его против каждого мужчины, которого бросала?

Торонто — город с тремя миллионами жителей. По меньшей мере половина — мужчины. Из них, пожалуй, двадцать процентов — потенциальные кандидаты. Условия у Вивви всегда были либеральными — при наличии у её мужчин денег. Виктор осматривал тротуар на несколько кварталов — пока фигуры не уменьшились до телевизионного размера.

Каждый десятый из прохожих… Рост: неизвестен… Лицо: неизвестно… Возможности: неизвестно, неизвестно!… Единственная известная возможность — депортирован несколько месяцев назад…

Паранойя, заключил он, была недостаточной реакцией. Тем не менее на каждое сердцебиение он ощущал ещё одно — тёмное, злое биение беспомощности.

К Веллингтону раздвоенная дробь расшатала нервы до края. То, что произошло дальше, опрокинуло его за этот край. И меньше минуты было больше чем достаточно.

Виктор только начинал переходить дорогу, когда «Кадди» прыгнул на красный направо. Удар перегнул его через капот. Водитель ударил по тормозам и нажал аварийный, начав выбираться из двери. Взгляд в глазах Виктора заставил его снова заблокировать её. Между взглядом и тем, что последовало, не было вообще никакой паузы.

Удар правой ногой с прямым подъёмом вышиб левую фару. Потом молотящим ударом Виктор вогнул переднюю часть капота. Он обошёл вокруг со стороны водителя и вывел из строя крыло, прежде чем сорвать зеркало. Пока крушил — орал: — Выходи и возьми меня! Хочешь меня? Выходи!

«Кадди» был в двух кварталах от него, прежде чем он взял себя в руки.

Слишком близко… Это было слишком близко…

— Мне нужна помощь, — прошептал он.

(Absolutement, mon ami… Подвинься, дай пройти…)

6

— Вик, я делаю это при торжественном условии, что когда-нибудь ты мне расскажешь, что всё это значит.

Чик потащил один конец тренажёра для ног в центр стретч-рума. Виктор развернул свой конец и точно скорректировал угол. Отступил, оценил расстояние от тренажёра до стены. Потом сдвинул его на пару шагов вперёд. Так, пожалуй, правильно.

— Вик, говорю тебе, в один прекрасный день ты свернёшь себе шею.

— Ни за что. Я знаю, что делаю, Чик. Доверься мне.

— Угу…

Идея пришла из ниоткуда — на работе. И к середине дня логистика захватила его целиком: Как падать с большой высоты? Как набрать высоту? Для разбега, думал он, стретч-рум должен быть достаточно длинным. Примерно на середине он воспользуется стойкой — запрыгнуть и оттолкнуться. Но именно отсюда начнётся настоящее веселье. Делать ли падение вперёд и приземляться на ладони — или перевернуться и упасть на спину? Положение рук? Ног? Расчёты придётся делать со скоростью полёта.

Даже сейчас воображение подводило его. Всё расплывалось по краям — кроме этой странной слепой уверенности, пришедшей, как и идея, ниоткуда.

Виктор присел дважды и встряхнул ноги у коленей. Широкими кругами взмахнул руками, покрутил шеей, бёдрами. Ещё дважды присел в глубоком приседании — и почувствовал готовность. Несколько раз подпрыгнул — всё тело свободно, набирая высоту от пружинящих пальцев ног.

— Аааа, Вихhhhhhhc, — простонал Чик.

Поздно. С мощным разгоном он уже летел. Правой. Левой. Правой. Левой. Правой. Прыжок — вверх! вверх! — и с левой — отталкивающий прыжок от тренажёра.

Он услышал, как Чик называет его имя. И на одну секунду время, казалось, замедлилось. Было время подправить и скорректировать. Время сообразить, какое приземление лучше. Время, ещё, изменить курс. Но потом времени не было вообще. Была только стена, стремительно надвигавшаяся, — стена и осознание, что он врежется в неё головой.