«Житие не биография, а назидательный панегирик в рамках биографии, как и образ святого в житии не портрет, а икона»1, — в современных русских агиологических исследованиях эти слова В. О. Ключевского цитируют достаточно часто. Однако, составление житий новомучеников Церкви во второй половине XX — начале XXI вв. свидетельствует о произошедшем за истекшее столетие некоем смысловом смещении в данном противопоставлении портрета и иконы: жития жертв красного террора заметно, если можно так выразиться, документализированы; и для составителя такого агиографического сочинения, и для его читателя важна биографическая достоверность сведений, вводимых в Св. Предание. Уже агиографические тексты, посвященные таким петербургским святым как Ксения Блаженная и Иоанн Кронштадтский, по-разному соотносятся с подобной биографической документальностью. Житие блаженной в первую очередь фиксирует собой корпус петербургских устных преданий о ней, сложившийся в XIX в. Житие кронштадтского пастыря опирается на документы, свидетельства современников, очевидцев и т. п. Православному человеку, конечно же, дорог и тот, и другой вид агиографической литературы. Предание как таковое, хотя бы и не находящее фактического основания в исторической действительности, обладает непреходящей ценностью свидетельства существования традиции почитания данного подвижника и в подобном случае мы оказываемся единомышленниками того диккенсовского бакалавра, который «не принадлежал к числу беспощадных педантов, срывающих с прекрасной истины даже самые легкие покровы, которые время и пылкая людская фантазия любят набрасывать на эту богиню и которые подчас бывают ей весьма к лицу…» — «он осторожно ступал по пыли веков, осторожно касался этой пыли руками, чтобы не разрушить ни одного из воздвигнутых над ней воздушных чертогов, служивших пристанищем добрым, любовным чувствам»2.

Однако, в наше время, особенно насыщенное разнообразными историческими и политическими подлогами, документальная агиография, как кажется, оказывается востребованной в первую очередь. Да, подобные исследования предполагают тщательный критический анализ сведений, уже претендующих на пребывание в пределах Св. Предания, но такого рода исследовательская придирчивость еще сто лет назад была весьма удачно отнесена Г. П. Федотовым к области христианской аскезы, в рассматриваемом случае — аскезы источниковедческой: «Как грех живет в человеческой праведности (святости), так ложь — в человеческом, хотя и церковном, предании. Задача аскезы моральной состоит в отсечении греха, в процессе освящения личности. Задача богословия — в высвобождении чистой основы священного предания из-под наросшего в истории наряду с религиозной прибылью исторического шлака»3.

Коллективный труд русских церковных людей, второе издание которого мне выпала честь предварить настоящей заметкой, посвящен жизнеописанию еще одной петербургской, пока что не прославленной подвижницы — Матроны Петровны Мыльниковой. Добротная документальность, основывающаяся на длительной работе группы исследователей в целом ряде архивов; широкий исторический контекст повествования, в рамках которого освещены различные стороны русской жизни конца XIX — начала XX вв., важные для понимания земного пути Матренушки Босоножки (сестры милосердия, странницы и др.); эффектная зрелищность (в лучшем смысле этого слова) дизайна книги — все это сделало публикацию данного труда ярким событием в современном петербургском книжном мире, а появление второго издания книги убедительно свидетельствует о ее востребованности среди православных — и, будем надеяться, не только православных — читателей.

Религиозная жизнь Петербурга начала XX в. развивалась (как, по всей видимости, и в любом другом социуме) в двух различных, но сопряженных плоскостях, одна из которых была связана с чаяниями и переживаниями широких народных масс, а другая — с размышлениями и исканиями нашей интеллигенции4. Думается, что вся история церковного Петербурга могла бы быть описана как такого рода противостояние или, лучше сказать, диалог — диалог, выражаясь словами XVII столетия, «простецов» и «знатцов». Начальную его пору характеризует, например, доставка в столицу и демонстративное сожжение здесь в 1730-х гг. по распоряжению архиепископа Феофана Прокоповича «колодки» прп. Александра Свирского (которую паломники грызли для исцеления от зубной боли)5 — и я готов настаивать на диалогичности этого религиозного жеста. Но вот — в конце синодального времени В. В. Розанов описывает богомольцев, стекавшихся к могиле св. Иоанна Кронштадтского вскоре после его кончины, и так выражает свои симпатии «простому люду»: «Я всматривался в эту толпу людей… и сравнивал ее мысленно с большою толпою в сюртуках на религиозно-философских собраниях, где решительно никому ничего не “нужно” от религии, и они сохраняют к ней только “интерес”… Какая разница: одно — грозовая туча, заряженная электричеством, другая — глава из “Физики” Малинина и Буренина об электричестве»6. Надо сказать, что мне-то «глава из “Физики” об электричестве» всегда была гораздо более близка, чем «грозовая туча». Однако, пишу я все это сейчас к тому, что предлагаемое вниманию читателя повествование о Матренушке Босоножке — подвижнице, чье служение Богу «вырастает» именно из народной религиозности — столь убедительно раскрывает удивительную духовную глубину православной жизни петербургских «простецов», что, возможно, оно в первую очередь должно быть адресовано розановской «толпе в сюртуках» нашего времени.

Н. П. Петров, кандидат исторических наук