Мансур вернулся после утренней пробежки по горным тропам и встал посреди двора рядом с краном. Одним движением он снял с себя мокрую после бега футболку, бросил её на выступ из каменного поддона.

Утреннее солнце пробивалось сквозь листву фруктовых деревьев, окрашивая всё вокруг в мягкие золотистые тона, полные тепла и свежести.

— Вай-вай! Сыночек мой вернулся! Мой спортсмен! Мой красавец! Вай-вай! — Зейнаб, раскинув руки для объятий, вышла из дома и пошла к сыну. — Ты когда приехал-то, что я не слышала? Ночью, что ли? А машину где оставил? — Зейнаб не успела обнять сына, а уже засыпала его вопросами возбуждённым от волнения и радости голосом.

— Здравствуй, мама. Я вернулся ночью, машину не стал загонять, чтобы не разбудить тебя и тётю Нармин, — спокойно ответил Мансур, его дыхание ещё было чуть учащённым от бега.

— И очень зря сделал. Мой дорогой, иди… иди, я тебя обниму, — с трепетом в голосе произнесла она, прильнув к могучему телу сына, словно пытаясь удержать его в своих объятиях навсегда.

— Не надо, мам, я же только после пробежки, весь потный, — с мимолётной улыбкой сказал Мансур. Склонившись над ней, поцеловал невысокую, полноватую мать, чувствуя, как её щека теплеет под его губами.

— Ой, да что же ты такое говоришь, сынок? Я же тебя год как не видела: то на сборах, то бизнес, то соревнования, — Зейнаб поцеловала в ответ щетинистую щеку сына, её пальцы нежно коснулись его плеча. — Как я рада, что ты вернулся, как рада…

— В этот раз надолго приехал, — сказал Мансур голосом, обещающим долгожданный покой для матери.

— Ой, хорошо, — вытирая уголки глаз, сказала мать, её глаза блестели от слёз счастья, которые она пыталась сдержать.

— Ма, полей мне сверху, — и Мансур склонился над поддоном, а Зейнаб стала поливать на него из ковша. Бодрящие струи стекали по груди, спине и плечам, снимая усталость, словно смывая всю накопившуюся за дорогу пыль и напряжение. Мансур закрыл глаза, выдохнул: — Ох, хорошо… холодная… горная… — Он провёл пятернёй по взмокшим густым кудрям, вода капала с них, искрясь на солнце. — Отлично! А теперь пойду приму общий душ и спущусь к завтраку. — Он взял свою футболку, перекинул через плечо и пошёл к дому лёгкой походкой.

— Ох, сынок мой… — глядя на удаляющуюся широкую атлетическую спину, сказала тихо Зейнаб голосом, полным нежности и лёгкой грусти. — Такой красавец, уж тридцать четыре года, жениться бы тебе, сын… Ой… да где ж взять такую, чтобы и умная, и красавица… да и чтобы мне по нраву пришлась… — Она вдруг спохватилась, встряхнула головой и, несморя на пышные формы, побежала на кухню. — Сестра! Сестра!

— Что? Что случилось? — Нармин испуганно замерла с кофейной ложкой в руках и с расширенными от внезапного крика глазами.

— Да что случилось, наш Мансур приехал! Сынок мой! — радостно воскликнула Зейнаб, её лицо сияло, как у ребёнка, получившего долгожданный подарок.

— Ва-а-ай, сестра, какую радостную новость ты принесла! — воскликнула Нармин и пошла к холодильнику, её движения стали быстрыми и энергичными. — А мне как раз сон приснился, что он мне звонил и говорил: «Тётя любимая моя, я скоро приеду», — тут же на ходу придумала женщина, жестикулируя и привнося больше красок в свой рассказ, чтобы сделать его ещё убедительнее.

— Ну вот, как раз и сон в руку тебе, — Зейнаб, улыбаясь, нарезала домашний сыр на разделочной доске, нож в её руках двигался ловко и ритмично.

— Да. Мне всегда сон в руку идёт, — важно сказала Нармин, выпрямившись и гордо кивнув. — Я сейчас быстро его любимый пирог замешаю, и в духовку — пока Мансур-джан спустится к столу, уж и подоспеет.

Они закружились на кухне — смех, суета, запах теста в воздухе, смешанный с ароматом свежесваренного кофе и разных специй, наполнил дом теплом семейного очага.

Через полчаса Нармин уже тоже обнимала племянника, её объятия были крепкими и искренними, а после все сели к накрытому столу. Тарелки с кутабами1, свежим сыром, зеленью и пирогом дымились аппетитно, приглашая к трапезе.

Мансур взял кутаб, перевёл взгляд с матери на тётку, откусил, хрустнув тонким тестом, запил кофе, замечая, как обе женщины не сводят с него взгляда, полного безмерной любви и заботы. Прочистил горло:

— Ну, рассказывайте, что нового в посёлке? Вижу, вас так и подмывает рассказать свежие сплетни, — Мансур продолжил свой завтрак, его тон был лёгким, но с ноткой любопытства.

— Да что ты, какие там сплетни у нас, такие новости… таки-и-е… — Зейнаб отвела взгляд, покраснела, махнула рукой, но улыбка её выдавала, делая слова неубедительными. — Новости, сынок, всего лишь новости…

— Ну что ты, дорогой, где мы, и где сплетни, — возмутилась Нармин, но и по её глазам было понятно, что новости те обросли многослойными сплетнями.

— Угу… — качнул головой племянник, не поверив ни на йоту. — Ну давайте ваши новости, что ли. — Съев кутаб, взял кусок пирога, а мать заботливым и привычным жестом подлила ещё кофе в его чашку.

— Ну так вот, я вчера видела… — тётка Мансура буквально легла грудью на стол. А размерами женщина была не худышкой, впрочем, как и мать Мансура, её фигура говорила о годах, проведённых за домашним хозяйством. — … как эту Розу, дочь Хасана, чтобы им всем пусто было, избили!

— А она ползала на коленях и просила пощадить её, — выпучив большие глаза, возбуждённо вступила в разговор мать. Мансур на секунду застыл, проглотил кусок пирога, который так и не дожевал, и закашлялся от услышанного, его лицо омрачилось тенью беспокойства.

— Да-да! Так ползала, что все коленки в кровь стёрла! Аллах свидетель, всё своими глазами видела! — тётка подняла руку ладонью кверху, словно давая клятву перед высшей силой.

— Конечно, своими! Нармин — честная женщина и врать не станет, — подтвердила слова сестры Зейнаб, кивнув с полной убеждённостью, хотя на самом деле ни одна из них не была свидетелем той драмы.

— О какой Розе идёт речь? — нахмурился Мансур, и его брови сошлись у переносицы, а в глазах мелькнула тень воспоминаний.

— О той самой, сынок! Вот Аллах уберёг нас… Как хорошо, что они нам отказали, вах-вах, как хорошо. А то сейчас я бы… оплакивала тебя, — мать Мансура стала плакать, полезла за платком в карман и вытерла скатившиеся слёзы со щёк, полные материнского страха.

— Спасибо Аллаху! — Нармин вознесла руки к небу в молитвенном жесте, её богатое воображение уже рисовало страшные сцены, и пальцы затряслись от волнения.

— А ну хватит кудахтать! — свободной рукой Мансур шарахнул по столу так, что блюдца вместе с чашками подпрыгнули, характерно звякнув, и звук на секунду повис в воздухе. — Объясните толком, что произошло? — Вернув в тарелку недоеденный кусок пирога, вытер пальцы салфеткой. Аппетит у него напрочь пропал, оставив лишь горечь в горле.

— Не сердись, сынок, ты же главного не знаешь. За этот год, что ты отсутствовал, столько всего случилось. Роза эта и второго мужа похоронила. Народ в посёлке озлоблен на неё, шепчутся за спиной, бросают на неё косые взгляды.

— Да, дорогой племянник, уж лучше бы ей уехать куда подальше. Не место ей среди нас.

— Как похоронила? — удивлённо спросил Мансур, его голос стал жёстче, требуя деталей. — А что случилось?

— На той неделе год уж как после смерти бедняги, мы с Нармин на поминальный обед ходили, мать покоя не знает, всё эту ведьму винит, — нервными движениями поправила на голове платок Зейнаб.

— Так и есть, дорогая сестра, не зря её народ теперь Чёрной Розой кличет. Никто и нигде ей не рад, — потянулась к кофе Нармин, её глоток был долгим, словно для того, чтобы собраться с мыслями.

— Да и кто такую теперь замуж-то возьмёт… — хохотнула Зейнаб, но в её смехе сквозила горечь. — Какой дурак на такое осмелится?

— Уж точно в нашем посёлке таких нет, — усмехнулась её сестра, качая головой. — А то, смотри, отбоя от женихов не было, первая красавица в посёлке нашем была! Глаза — как чёрные озёра, волосы — шёлк, а теперь… в одиночестве состарится.

Мансур в это время сидел хмурый, сложа руки на мощной груди, и слушал всё, что говорили мать и тётка. Его мысли уносились в прошлое, где та Роза была не ведьмой, а просто девушкой с загадочной улыбкой.

— Получается, через месяц после свадьбы Роза похоронила мужа?

— Да, сынок, чуть больше месяца — и всё, разбился, бедняга, в ДТП, а какой красавец был… Высокий, сильный, с такой улыбкой, что все девчонки оборачивались.

— Все люди обозлённые на неё, хотят выгнать её из посёлка, чтобы и духу её здесь не было.

— И правильно! Не место здесь этой ведьме!

— Из всего вами невнятно сказанного понял, что лучше узнать всё самому. — Мансур встал из-за стола, его стул отъехал с тихим скрипом, и он решительно пошёл из кухни. Женщины переглянулись, их взгляды встретились в лёгкой панике, и мать настороженно спросила:

— Сынок, а зачем тебе узнавать о Розе?

Мансур на секунду замер в дверном проёме, его широкие плечи напряглись, а после он молча вышел.

— Да что в этой ведьме такого, что тянет тебя как магнит сквозь все эти годы?..