Мы сидели на крыше стеклянной башни академии — такой высокой, что казалось, будто до земли не пара сотен метров, а миллион световых лет. Вокруг — только мерцание ночного города внизу и бескрайнее чёрное небо над головой, по которому кто-то щедро рассыпал блёстки.

Я вглядывалась в россыпь светящихся точек, пытаясь отыскать хоть одно знакомое созвездие. Большая Медведица? Или это уже Плеяды? Вот что значит астрономическая безграмотность: когда ты стоишь на пороге вечности, а всё равно путаешь Орион с кухонным дуршлагом.

Он сидел рядом — спокойный, невозмутимый, с этими своими белоснежными крыльями, которые трепетали от ночного ветра. Практически ангел. Страж между землёй и вечностью. А я — как простая смертная, которая в этот момент больше всего на свете хотела не постичь тайны мироздания, а доесть последний кусок пиццы.

— И всё-таки, — я ткнула пальцем в небо, — вон та яркая точка — это Полярная звезда?

— Опять не угадала, — Рик тихо рассмеялся, слегка развернул крыло и накрыл меня им, защищая от прохладного ночного ветра. Белые перья коснулись плеча — мягкие, тёплые, будто облако, которое решило меня обнять.

Никакого пафоса. Никаких свечей, скрипок или романтических серенад. Но почему-то именно в этот момент всё казалось особенным.

— Знаешь, — я откусила ещё кусочек и вздохнула с удовлетворением, — если бы мне год назад сказали, что я буду есть пиццу на крыше стеклянной башни под крылом ангела, я бы решила, что это начало какого-то очень странного фильма.

— А сейчас? — он чуть склонил голову, и в его глазах заплясали отблески городских огней.

— А сейчас я думаю, что реальность ещё более странная, чем я могла себе нафантазировать. Потому что башня — это моя академия, ангел — мой жених-финист, пицца — из ресторана бабушки, а я сама — властительница всего этого… — Я указала на небосвод. — И это всё не декорация из чёрного бархата, на которую просто кто-то пролил банку с глиттером… а целые миры.

Он снова рассмеялся, и я поймала себя на мысли, что даже вечность, наверное, не смогла бы предложить что-то более совершенное, чем всё это и последний кусок «Ильи Муромца» на двоих, который я поспешила доесть первой. Я невольно вздохнула — не от грусти, а от того идеального сочетания сытости, прохлады ночного ветра и ощущения, будто мир на мгновение замер, чтобы дать нам передышку.

Он уловил этот вздох и вдруг запел — тихо, мелодично, почти шёпотом. Голос у него был такой, что, казалось, звёзды прислушивались, слегка склонившись к нам. Никакой музыки — только его пение, чистое и невесомое, как лунный свет.

— Ну что, — он протянул мне руку, — потанцуем? Раз уж оркестр сегодня не явился.

Я рассмеялась, но руку приняла.

— Ты уверен? Я, между прочим, наступаю на ноги даже самой себе, когда пытаюсь танцевать.

Он мягко потянул меня к себе. Его крылья слегка дрогнули и взмахнули. Неожиданно я почувствовала, как отрываюсь от поверхности — всего на метр, не выше, — и мы закружились в медленном танце над стеклянной башней.

Город мерцал внизу, как россыпь светлячков в тёмной траве. Я невольно вцепилась в его плечи.

— Эй, — он улыбнулся, — не бойся. Я тебя держу.

— Да я не боюсь, — я попыталась говорить уверенно, но голос всё равно дрогнул. — Просто… непривычно. И немного щекотно от перьев.

Мы опустились, и его крылья осторожно накрыли нас, словно невесомый шёлковый покров, отсекая от всего мира. В этом укрытии время словно замедлило свой бег, превратившись в тягучее медовое мгновение. Остался только уют, только тепло его дыхания, только нежность прикосновения.

Никогда не понимала этих розовых сахарных соплей. Всегда фыркала, читая ванильные романы, где героини растекались лужицей от одного взгляда. «Какая чушь», — думала я, закатывая глаза. От слов «пушистые облачка» и «волшебные искры» начинало подкатывать к горлу.

И вот теперь… Теперь я сама превратилась в эту самую «ходячую конфетницу».

«Вот это поворот», — усмехнулась я про себя, чувствуя, как внутри расцветает целый сад розовых кустов (ненавижу розы).

Моё презрение к «ванильным» описаниям любви теперь казалось таким наивным. Как можно было не понимать этих чувств раньше? Как можно было смеяться над тем, что сейчас переполняло меня до краёв?

Его губы коснулись моих — невесомо, словно пёрышко, упавшее с крыльев ангела. Время остановилось, замерло, превратилось в радужную карамельную тянучку. Внутри взорвался фейерверк из розовых сердечек и разноцветных конфетти.

В животе щекотка — там устроили дискотеку сотни солнечных зайчиков.

«Боже, — пронеслось в голове, — неужели это то самое пресловутое „бабочки в животе“? А я-то думала, что это просто маркетинговый ход для романтических комедий!»

Мои пальцы впились в его плечи — не то чтобы я боялась упасть, просто вдруг осознала, что гравитация решила взять отпуск, а я осталась без страховки. Каждая клеточка тела пела, звенела, как тысяча крошечных колокольчиков.

Его дыхание — тёплое, пряное — смешивалось с моим.

Когда он отстранился — так же бережно, как прикасался, — я чуть не взлетела от переизбытка чувств. Мой мозг превратился в облако сладкой ваты, а мысли разбегались, как маленькие единороги по радуге.

Я облизнула губы — вкус его поцелуя остался там, как сладкое послевкусие.

Тело жаждало продолжения. Оно кричало, вопило, устраивало настоящие митинги с плакатами «Хотим ещё!» и «Дайте больше прикосновений!».

Хочу его целиком!

Он снова взмахнул крыльями, а в этот раз мы взмыли выше и сделали ещё один медленный круг над крышей.

— Знаешь, — сказал Рик, чуть понизив голос, — крылья крепнут. Совсем скоро они станут достаточно сильными. И тогда…

— И тогда? — я подняла взгляд, ловя его взгляд в свете далёких огней.

— Тогда мы полетим. Куда захочешь. Над городами, над лесами, над океанами. Под всеми этими созвездиями, которые ты пока путаешь с глиттером.

Я фыркнула, но внутри всё сжалось от восторга.

— Звучит как обещание из сказки.

— К сожалению, в нашей сказке юной царевне пора спать, чтобы завтра вступить в бой с канцлерами, — он чуть наклонил голову. — Потому что она лёгких путей не ищет…

Мы плавно опустились на крышу, а оттуда — по узкой пожарной лестнице спустились в общежитие. Рик проводил меня до комнаты.

Я включила ночник — мягкий жёлтый свет залил пространство, превратив скромное общежитие в какое-то заколдованное убежище. Кровать, зеркало, стол с учебниками, полка с книгами и парой безделушек, постер с Землёй на стене.

— Останься, — сказала я, сама удивившись, насколько тихо и серьёзно прозвучали эти слова. — Пожалуйста.

Он посмотрел на меня — в глазах что-то тёплое, почти домашнее, и в то же время всё та же древняя глубина, от которой внутри всё замирало.

— С удовольствием, — просто ответил он.

Я шмыгнула в ванну, чтобы принять душ и подготовиться ко сну. Когда вернулась, он уже ждал меня на кровати. Я — в пижаме с мультяшными енотами, босиком на холодном полу, а он — в брюках и с голым торсом, с этими невероятными крыльями, которые никак не вписывались в реальность общежития.

— А… как ты спишь? — спросила я, пытаясь скрыть смущение за шуткой. — Крылья не мешают?

Он рассмеялся — тихо, искренне, согревающе.

— В гнезде, конечно, было бы удобнее, — признался он.

Набравшись смелости, я легла и придвинулась ближе. Он обнял меня — осторожно, но крепко, так, что сразу стало спокойно. Моя голова легла ему на плечо, я слышала его дыхание и мерный стук сердца — ровно, уверенно, как всегда.

И в этот момент всё стало на свои места. Пусть он иногда бывает суровый и твёрдый, как скала. Зато это моя скала — опора и защита, та самая точка равновесия, к которой так приятно прижиматься в темноте. Пусть его слова порой резки, а решения непреклонны. Но именно это делает его таким, какой он есть — надёжной опорой, которая выдерживает любые бури.

*****

Резкий шлепок — и мощное крыло сметает меня с кровати, словно я не девушка, а фантик, небрежно смахнутый на пол. Я, не успев осмыслить всю глубину своей экзистенциальной трагедии, скатилась вниз, героически подставляя руки — в конце концов, переломы сегодня не в тренде.

Удар. Цела? Проверила конечности — на месте. Открыла глаза и вижу размытый силуэт: что-то металлическое проносится над головой.

Что происходит? Это чья-то рука? Мне не нравится этот перформанс в духе «Просыпайся или умри»!

Инстинкт сработал быстрее мысли (что неудивительно — мысль ещё спала): я перекатилась и юркнула под кровать. Тактика «спрячься, как ребёнок под одеялом, будто это спасёт от монстров» оказалась на удивление эффективной. Из своего укрытия я лицезрела картину, достойную ночного кошмара.

По комнате, залитой утренним светом, метались тени, раздавались механические голоса: «Протокол: принудительное выселение. Сопротивление бесполезно». В воздухе летали перья, обрывки постельного белья и какие-то мелкие детали, подозрительно похожие на шестерёнки.

Рик, пригнувшись, издал страшный клёкот — звук, который я никогда раньше не слышала от него. И не хотела бы услышать ещё раз. В следующий миг всех в комнате буквально разметало по углам, словно невидимая сила швырнула нас, как куклы. Меня тоже слегка контузило. В ушах звенел камертон.

Дверь с грохотом распахнулась — в комнату ворвалась моя Ракета. Я никогда не видела её такой: шерсть дыбом, глаза горят янтарным огнём, а в каждом движении — первобытная мощь, будто она сошла с экрана фильма «Сумерки», где волки рвут вампиров на части. Только здесь её противниками были не вампиры, а андроиды.

Робот попытался атаковать Ракету — та уклонилась с грацией балерины (кто бы мог подумать, что овчарка умеет так двигаться?). Вцепилась ему в ногу — раздался скрежет металла, и ещё одна конечность отлетела в сторону, как ненужный аксессуар.

— Впечатляет, — пробормотала я из-под кровати, невольно восхищаясь этой хореографией разрушения.

Кровать надо мной содрогнулась и сильно прогнулась, будто на неё свалился небольшой метеорит. И тут до меня дошло: это мой крошка-питомец Кузнечик Халк, живущий на потолке. Когда он пугается, то вырастает из безобидной букашки в гигантскую саранчу размером с комнату. Видимо, шум и вторжение напугали его до чёртиков — или до каких-то других мифических существ, которых боятся насекомые.

Краем глаза я заметила, что дверь в комнату распахнута настежь. За порогом уже собирались сонные студенты — зеваки, потирающие глаза и перешёптывающиеся в недоумении. Но Рик, быстро сориентировавшись, одним мощным движением захлопнул дверь прямо перед их любопытными носами. Но бесплатный цирк уже состоялся.

Он подошёл к кровати, присел на корточки и заглянул под неё. Его лицо, ещё мгновение назад напряжённое и грозное, смягчилось.

— Испугалась? — тихо спросил он. — Теперь можешь вылезать.

Рик протянул руку. Я вложила в неё свою дрожащую ладонь, и он легко, но бережно помог мне выбраться из укрытия. Обнял, прижал к себе, поглаживая по спине.

— Всё позади, — прошептал он.

Я прижалась к нему, всё ещё вздрагивая.

— Рик, похоже, ты недооценил вчера информацию о готовящейся попытке свержения, — укорила его Ракета.

Я выдохнула, всё ещё дрожа, и оглядела останки нападавших. Один из них лежал ближе всех ко мне. Его корпус был покрыт вмятинами, рука оторвана и валялась в углу, но глаза — жуткие, рубиновые — продолжали светиться. Он монотонно повторял: «Протокол: выселение… бесполезно…» — будто заевшая пластинка с мотивационным подкастом.

В этот момент дверь снова распахнулась с громким стуком — в комнату ворвалась Лира. Её волосы были растрёпаны, глаза горели азартом и тревогой одновременно.

— Алиса, ты опять Халка напугала? — выпалила она с порога обвиняюще.

Окинув взглядом комнату — развороченные стены, перья, обломки металла и груду андроидов, напоминающую кладбище металлолома, — она осеклась.

— Или… не она, — пояснила Ракета, отряхиваясь с видом победителя, только что завоевавшего олимпийское золото по борьбе с роботами.

Рик, не теряя самообладания (как будто оно у него когда-либо терялось), натянул рубашку.

Я заворожённо наблюдала за процессом, пытаясь уловить секрет. Как он это делает, чёрт возьми? Да это не рубашка, а трёхмерная головоломка, понимание которой доступно лишь мастерам оригами — или тем, у кого тоже есть крылья.

Затем он быстрым движением поправил волосы и направился к выходу, оставив меня гадать, что это за высший пилотаж элегантности.

— Сейчас во всём разберёмся, — скомандовал он своим фирменным тоном. — Оставайтесь здесь.

Вместе с Ракетой они вышли, плотно закрыв за собой дверь. Лира тут же подскочила ко мне, схватила за руку и потянула к ванной.

— Сюда, Алиса! — торопливо проговорила она.

— Подожди, — я бросила взгляд на чудом уцелевшее зеркало. — Надо вытащить артефакт.

Мы вместе взяли массивную раму и затащили в ванну. Лира щёлкнула замком и прислонилась к двери, переводя дух.

— Так, — она повернулась ко мне, окинув критическим взглядом, будто оценивала экспонат «Худшие образы утра понедельника». — Лицо бледное, волосы — воронье гнездо, пижама явно не соответствует протоколу Совета канцлеров… Но ничего, мы это исправим.

Лира с серьёзным видом, достойным главнокомандующего перед решающим сражением, констатировала:

— Значит, план таков: штурм шкафа. Но сначала — разведка.

Мы приоткрыли дверь. Картина изумляла — словно кадр из экспериментального фильма «День саранчи: апокалипсис в пастельных тонах». Посреди комнаты возвышался Халк в фазе «кузнец размером с комнату» и методично, с какой-то задумчивой сосредоточенностью, громил всё подряд. Он как раз пытался понять, съедобна ли настольная лампа.

— Вижу два пути к шкафу, — прошептала Лира. — Первый: напролом, с риском травм. Второй: акробатический трюк с прыжком от стены к стене. Минус: ни у тебя, ни у меня нет навыков паркура.

Мы переглянулись, обменялись взглядами, полными молчаливого понимания, и, затаив дыхание, выскользнули из ванной. Прижавшись к стене, начали медленно продвигаться к шкафу — с грацией улиток.

Халк, к счастью, был слишком занят лампой — он уже снял с неё абажур и теперь пытался надеть его на голову.

— Идеально, — прошипела Лира, сверяясь с невидимым хронометром. — Три… два… один… Марш!

Мы рванули к шкафу, перескочив через гигантскую лапку саранчи — прыжок вышел не олимпийским, но и не позорным, где-то на уровне «удовлетворительно» в школьном нормативе. Лира рывком распахнула дверцу и начала лихорадочно перебирать вещи.

— Школьная форма… школьная форма… Где же ты… Ага! — Она выудила комплект. — Быстро переодевайся.

Я поспешно стянула пижаму с енотами и натянула форму. Лира тем временем выбирала перья из моих волос — будто распутывала клубок судьбы — и закручивала тугой пучок на скорую руку.

— Готово, — выдохнула она, отступая на шаг и критически осматривая результат. — Теперь ты выглядишь не как жертва ночного кошмара, а как его организатор. Идём!

Но уйти мы никуда не успели — в дверях, словно из ниоткуда, возникла Ракета. Она почесала ухо, окинула нас взглядом, полным трагического оптимизма, и торжественно объявила:

— Есть хорошая новость и плохая, девочки. Хорошая — это не свержение. Плохая… Пока не свержение. Но, чую, мы к этому идём семимильными шагами.

Я облегчённо выдохнула, но Ракета тут же добавила:

— На самом деле андроиды действовали чётко по протоколу. Ты вчера взяла академ, а значит, официально студенткой не являешься. И в отведённые для этого 24часа ты не выехала из академии. Всё законно, никаких нарушений. На правителей, знаете ли, распространяются те же законы, что и на остальных граждан галактики. Даже если они не в курсе.

Лира упёрла руки в боки, лицо её приняло выражение, которое можно было расшифровать как «я сейчас изобрету новый закон, отменяющий этот».

— Да это полный беспредел! — возмутилась она.

Ракета снисходительно улыбнулась.

— Это пока маленькая пакость, моя дорогая Лира. И, учитывая, с чего началось сегодняшнее утро, нетрудно предположить, что ещё припас для нас этот чудесный день. Так что — марш приводить себя в порядок. А у нас с Алиской есть дела поважнее — например, пустить в ход план Б.

— Но… — начала было подруга.

— Сначала умыться, потом спасать галактику. Приоритеты, дети мои, — это святое.

Лира фыркнула и с видом оскорблённой невинности выплыла за дверь.

Ракета задумчиво посмотрела на неуклюжие телодвижения Халка — тот как раз пытался одновременно почесать затылок и не упасть, причём каждое движение сопровождалось подозрительным скрипом суставов.

Ракета лишь вздохнула. Без лишних слов она ухватила меня за штанину и потащила в сторону ванны, приказав запереть дверь. Будто дверь ванны в случае чего остановит желающих войти.

— Алиса, ты мне доверяешь? — она снова применила ко мне запрещённый приём: этот проникновенный собачий взгляд с намёком на то, что если я скажу «нет», она просто добавит ещё один щенячий вздох — и я капитулирую.

— Конечно, Ракета, как может быть иначе, — развела я руками, уже понимая, что подписываюсь под чем-то, что мне не понравится.

— Хорошо, потому что я не хочу действовать за твоей спиной. Верь мне, я знаю, что делаю, — заверила она. — И не из такого выпутывались. Ну, не мы, конечно, а те, кто был до нас. Но и мы с тобой не промах.

Она на секунду задумалась, почесала нос, потом кивнула сама себе и выдала финальный инструктаж:

— А теперь — зеркальфонь Кащею, сделай умное лицо и поддакивай. Говорить буду я.