Разлом дышал и ждал одарённых.

Я почувствовал это ещё из машины — то, как воздух перед расщелиной шёл рябью, будто над раскалённым асфальтом, только без жара. D-класс. Серая воронка в склоне холма, обнесённая бетонными блоками и сеткой, с вышками, на которых дежурили снайперы, и шлагбаумом на въезде. В отличие от постоянно вычищенного разлома, в котором мы проходили инициацию, этот был живой, хоть и без альфы. По словам Ханта, местные твари постоянно хотели жрать и плодились как проклятые, чем Гильдия охотно пользовалась, отдавая его под тренировки. Хорошее рабочее место, такое было почти у каждой хоть что-то представляющей из себя секты в моём мире.

У шлагбаума уже ждала вторая машина — крытый грузовик с эмблемой Гильдии на борту. Возле него курили и переговаривались человек шесть в брезентовых робах, с крюками и пилами на поясах. Не бойцы. Я понял это сразу, по тому, как они стояли, — расслабленно, без той собранности, что въедается в тех, кто ходит в разломы драться. Эти ходили в разломы работать.

— Носильщики, — сказал Хант, заглушив мотор. Он перехватил мой взгляд в зеркале. — Разделочная бригада. Мы зачищаем, они идут следом и снимают всё, что стоит денег. Шкуры, железы, ядра, минеральные наросты. Тварь после смерти — это туша, Доу. А туша — это товар. — Он кивнул на грузовик, думая, что рассказывает мне что-то новое, но нет ничего нового в подлунном мире, и подобная схема работы была и в Небесной Империи. Воин, который отвлекается на добычу с твари, — это полвоина, именно поэтому к каждому отряду охотников всегда были прикреплены небоевые команды, получающие свой процент с того, что вынесут из разлома, и иные команды получали не меньше охотников. — Турнир будет проводиться в таких же условиях. Вы дерётесь, а кто-то считает добычу. Привыкайте, с большой вероятностью именно по добыче вас и будут оценивать.

Мы выгрузились. Вначале девчонки, а потом мы с Дэмионом, который после того, как Кайзер его отпустил, стал словно выше ростом. И именно его поступок показал мне, что мой противник — опасный человек, который умеет считать на несколько шагов вперёд. Он пытается привязать к себе Дэмиона обещаниями силы, не понимая, что рядом с парнем уже есть тот, кто будет давать ему знания и силу, что привяжет ко мне этого ледяного барса навечно. Такие, как он, живут боем, а Кросс пока только начинает понимать, кто он такой.

Пока я размышлял, Хант уже пошёл к будке КПП, и мы двинулись за ним следом.

В будке сидел регистратор — молодой, прыщавый, с той особой важностью, которую дают человеку маленькая власть и пластиковое окошко между ним и миром. Он глянул на нас, на Ханта, на его пустой рукав, и в лице у него проступило заранее заготовленное.

— Заявка? — спросил он, не здороваясь.

— Хант. Группа из пяти, тренировочный заход, разлом D-четырнадцать, забронирован на сегодня с десяти. — Хант положил на стойку сложенный лист. — Вот подтверждение.

Регистратор даже не развернул его.

— Ваша заявка отклонена, — сказал он скучным голосом человека, повторяющего заученное. — Ожидайте. Вам выделят другой разлом. Когда освободится.

Я смотрел не на регистратора. Я смотрел мимо него, через мутное стекло будки, на площадку за шлагбаумом. Там стояла ещё одна группа — молодняк, моего возраста, шестеро, в одинаковых дорогих охотничьих костюмах с одинаковыми нашивками. А перед ними — мужчина постарше, грузный, в кожаном плаще, и на правой руке у него тяжело блестело кольцо. Печатка с гербом, который мне не было видно.

Хант проследил мой взгляд. Увидел кольцо и громко хмыкнул — тем самым своим хмыком, в котором умещалось больше, чем в иной речи.

— Вот как, — сказал он почти весело. — Значит, коррупция докатилась и до разломов. — Он снова повернулся к регистратору, и веселья в голосе чуть поубавилось. — Заявка прошла в систему. Бронь оплачена. У меня на руках подтверждение с печатью Гильдии. Вызывай начальника.

— Я могу вообще закрыть вам доступ за столь наглые обвинения, — окрысился регистратор. — Сказано — ждите. Заявка прошла ошибочно, разлом занят бароном Крампфом ещё два месяца назад, вот, — он ткнул в монитор, которого нам не было видно. — Барон бронировал первым.

— Вызывай. Начальника. — Хант не повысил голос. Он его опустил, и от этого регистратор на секунду осёкся. — У меня подтверждение, и я пойду до конца. Так что зови того, кто решает, пока я не начал решать сам.

Что-то в том, как это было сказано, пробило прыщавую важность. Регистратор поджал губы, снял трубку, отвернулся и забубнил — я разобрал «грубит», «не понимает», «ошибка системы», «барон оплатил два месяца назад». Через минуту из боковой двери вышел начальник смены — мужик за сорок, с брюшком и усталым лицом человека, которому весь день несут чужие проблемы.

— В чём дело? — Он уже на ходу настроился на отказ; я видел это по тому, как он не смотрел на Ханта, а смотрел в бумаги. — Заявка отклонена, разлом за бароном Крампфом, бронь двухмесячной давности. Произошло наложение, система ошиблась. Сожалею. Вам подберут…

— Вы уверены? — спросил Хант.

И улыбнулся.

Я знал эту улыбку. Видел её всего пару раз, и каждый раз после неё кто-то очень жалел, что довёл до неё дело. Широкая, спокойная, почти добрая. Улыбка человека, который дал тебе все шансы свернуть, а ты не свернул.

Начальник кивнул, не поднимая глаз:

— Уверен. Бронь барона приоритетна, тут уж ничего…

Хант сунул руку в карман. Достал большую, бензиновую зажигалку. И положил её на стойку. Гербом вверх. И я наконец-то рассмотрел этот герб в подробностях. Не знаю, что он значит, но он очень подходил нашему наставнику. Такой же старый, но всё ещё очень опасный зверь, которому не важно, что его грива поседела, ведь клыки всё ещё остры.

Он просто её положил и убрал руку.

— Уберите посторонние предметы со сто… — начал регистратор и осёкся, потому что начальник вдруг стал очень тихим.

Я смотрел на его лицо и видел, как с него сходит цвет. Это был не оборот речи — кровь на самом деле отливала от щёк, оставляя серую, нехорошую бледность. Он смотрел на зажигалку. На герб. И узнавал, и это узнавание говорило об очень многом.

— Я… — Голос у него сел. Он сглотнул. — Простите. Произошла ошибка системы. Разумеется. Ваша бронь в силе.

— Разбирайтесь со своими ошибками сами, — сказал Хант, забирая зажигалку. Голос ровный, будто и не было ничего. — Мы заходим. Сейчас.

— Но барон Крам… — пискнул регистратор.

— Заткнись, — сказал ему начальник, не оборачиваясь. И — Ханту, торопливо, заискивающе: — Вы абсолютно правы. Наши ошибки — не ваша забота. Проходите. Я лично прослежу, чтобы вам никто не мешал. Носильщиков пропустить следом?

— Следом. — Хант уже разворачивался. — И воды нам к выходу. Холодной. Мои ученики устанут, я гарантирую.

Мы пошли к шлагбауму. За спиной я услышал, как регистратор зашипел начальнику — тихо, думая, что не слышно:

— Но Крампф уже заплатил! Что я ему…

— Верни деньги. И извинись, — отрезал начальник тоже шёпотом. — Лично. В ножки поклонись, если надо. Ради барона я с седыми ссориться не буду. Понял? Ни за какие его деньги.

Седыми.

Я катал это слово на языке, пока мы шли мимо баронского молодняка — а они смотрели на нас, и человек с кольцом смотрел тоже, и в его взгляде была холодная, запоминающая злость. Шесть пар глаз провожали нас к разлому, который у них только что забрали. Я встретился взглядом с одним из них — высоким, белобрысым, с породистым надменным лицом, очень похожим на барона. Он не отвёл глаз. Запомнил. Я тоже. Мне плевать, кем он приходится барону, но если он перейдёт от взглядов к делам, то очень пожалеет об этом.

Судя по шевронам на рукавах, ребятки из 22-й школы, а значит, где-то на турнире мы с ними ещё свидимся. Я это понял так же ясно, как если бы прочитал в расписании.

— Хант, — сказала Эйра тихо, когда мы отошли. — Что это было? Они правда просто… отдали нам разлом, за который заплатил барон?

— Отдали, Чен. — Хант не стал объяснять. — Иногда, Эйра, достаточно показать людям, с кем они имеют дело. Не угрожать. Просто показать. Это как твой брат, со своей вечной улыбкой, вежливо просит людей уйти в сторону. — Он сунул зажигалку обратно в карман, и я отметил, что сделано это было крайне бережно. — А теперь забудьте то, что видели. У вас впереди работа, где я буду лишь наблюдателем.

Вот только я не забыл. Я смотрел в спину человеку, который решил мне помочь просто потому, что ему было интересно. Небо, и так было понятно, что за ним стоит тайна, и вот сейчас завеса с тайны начала потихоньку открываться. Зажигалка, перед которой бледнеет администрация разлома, пусть и не самого большого, но факт остаётся фактом. «Седые». Значит, Хант не один, и за его спиной стоят люди, и люди опасные. Седые — обычно значит пожившие, опытные? Раз Хант из охотников, то можно предположить, что он член какой-то организации ветеранов-охотников? И эта организация, о которой он обмолвился вскользь и которой, оказывается, не перечат за деньги. Мой наставник был не тем, кем я его считал. И это означало две вещи. Первая — за моей спиной стояла сила, которую я недооценивал. Вторая, поважнее, — эта сила стояла за моей спиной, а значит, смотрела мне в затылок. А я не любил, когда мне смотрели в затылок. Даже свои.

Особенно свои.

Мы стояли перед разломом и ждали отмашки местного смотрителя, которому пришлось заново заполнять все бумаги, ведь он уже заполнил всё на команду барона. Пока он, высунув язык, по старинке водил ручкой по бланкам, Хант закурил сигарету и сказал:

— Ну что, детишки, есть вопросы?

— Есть, сэр. — Я решил задать вопрос, который мучил меня кучу времени и который я совершенно не понимал.

— И почему я не удивлён, Доу. Ну давай, валяй.

— Почему в школе нас учат рукопашному бою и развитию дара, ведь человекоподобных тварей мало, а когда ядро опустеет, без оружия в разломе ты труп. Гораздо логичнее было бы обучить нас владению оружием. — Улыбка однорукого стала шире, и он повернулся к Дэмиону.

— Кросс, почему ты чаще всего работаешь ледяным копьём?

— Оно мне привычно и удобно, к тому же даёт большую пробивную способность.

— Отличный ответ, парень, но почему именно копьё? — Хант выпустил струйку дыма. Дэмион молчал несколько секунд, а потом поднял глаза на наставника и негромко ответил:

— Думаю, вы знаете, что мой отец был егерем. Когда мой дар начал формироваться, именно он посоветовал мне научиться его контролировать через оружие. Он сказал, что меч — это конечно красиво и благородно, но в разломе тварь с тобой не фехтует, а пытается тебя убить. Так что если твоё оружие будет длиннее, чем лапы твари, то у тебя будет куда больше шансов выжить.

— У тебя был чертовски умный отец.

— Спасибо, сэр. — Дэмион серьёзно кивнул.

— И вот мы видим Дэмиона, который брал уроки владения копьём, судя по тому, как он бьётся, его учили охотники с побережья, именно они славятся лучшими копейщиками.

— Как вы узнали? В команде отца действительно был старик с побережья, который учил меня работать копьём.

— Опыт, парень. Проклятый опыт. Эйра же наоборот пользуется тем, что лучше использовать против людей, ведь так, Ледышка? — Ледяная королева с лёгкой улыбкой кивнула.

— Похоже, вы многое знаете о моей семье.

— Например, что у Цао Два Ножа четыре медали за храбрость и пролитую кровь на службе короне, а также что он ушёл из армии с почётной отставкой, вот только перед этим несколько офицеров-расистов пропали в разломе. Говорят, заблудились в тумане, не дожидаясь офицерского суда чести, на котором им бы предъявили обвинения в изнасиловании. — Хант выпустил дым и продолжил. — А в том разломе, говорят, было очень много холодных ручьёв.

— Это всё домыслы, сэр. Попрошу не распускать слухи о моём почтенном дедушке. — Ответом на возмущённый спич Эйры был смешок.

— Угу, слухи. Пусть будет так, Ледышка. Твоему деду предлагали стать одним из нас, но он предпочёл остаться в семье.

— Одним из вас? — неожиданно вступила Алиса.

— Старый я стал, слишком много болтаю. Так вот, ответ на твой вопрос, Алекс, очень прост. Школа даёт базу, оружие подбирается под бойца уже в академии, ну это если официально.

— А неофициально зачем создавать конкуренцию дворянам с их семейными школами? — Ответом мне была кривая ухмылка, которая сказала мне куда больше, чем любые слова.

Разлом встретил нас холодом и тишиной. Не той тишиной, что бывает в пустой комнате, — живой, ватной, давящей на уши. Мы прошли сквозь мембрану входа, и звук внешнего мира обрезало, будто мокрой тряпкой по струне. Под ногами лежала серая земля — не камень, не почва, что-то среднее, спёкшееся и мёртвое. А впереди, в десяти шагах, начинался туман.

Он стоял стеной. Густой, белёсо-серый, неподвижный — и при этом не пустой. В нём угадывалось движение, далёкое, неясное, как тени рыб в мутной воде. Туман глотал свет наших налобных фонарей на расстоянии вытянутой руки, размазывал его в бледное пятно.

— Разлом типа «серые пустоши», — сказал Хант, останавливаясь у кромки. Он говорил вполголоса, и я понял почему: тут хотелось говорить тихо. — D-четырнадцать. Стабильный туманный тип. Запоминайте, потому что турнирные разломы будут скорей всего похожи — Гильдия любит туманные арены, в них зрелищно и сложно одновременно, но думаю, его приберегут под конец. — Он обвёл нас взглядом. — Слушайте технику безопасности, говорю один раз.

— Туман глушит три вещи: зрение, звук и чутьё. Видите на два шага. Слышите вполовину. Стихию засекаете, только когда она уже у горла. — Хант загибал пальцы единственной руки. — Поэтому правило первое: не отрывайтесь от группы дальше чем на три метра. Потерялся в тумане — стой на месте и зови, не мечись. Искать будем мы, не ты нас. Второе. Твари здесь — туманники. Полупрозрачные, проявляются в момент удара и сразу гаснут. Бьют из ниоткуда. Не пытайтесь уследить глазами — не успеете. Слушайте Алису, именно она должна быть тут эффективнее всего, так как её иллюзии имеют сродство с этим местом.

Алиса чуть выпрямилась.

— Третье, и это важно. — Хант посмотрел на каждого из нас по очереди, и взгляд его на мне задержался — на полсекунды, как тогда, на замере. — Я иду с вами. Моя аура придавливает местных тварей — они будут вялыми, неохотными, будут лезть меньше, чем полезли бы на вас одних. Это не значит, что можно расслабиться. Это значит, что я держу для вас уровень, на котором вы можете учиться, а не умирать. Если я скажу «назад» — вы бежите мне за спину, без всяких вопросов. Ясно? — А вот это было интересно: аура Ханта придавливает тварей, но я чувствовал в нём лишь огонь, старый, потрескавшийся, усталый огонь, а он, оказывается, ещё и повелитель зверей. Редкая способность, благодаря которой в разломах такой одарённый становится очень опасным.

— Ясно, — отозвались мы вразнобой.

Я слушал и понимал, что он не врёт. Я чувствовал его ауру, он наконец-то её отпустил, и она растеклась по округе. Она шла от Ханта ровным давлением, как тепло от печи, и упиралась в туман, и туман в ответ будто притихал. Повелитель зверей был пастухом в этом стаде кошмаров, и стадо его чуяло.

Чёрное солнце в моей груди шевельнулось, ощущая его силу. А я ощущал тысячи мелких жгутов внимания, которые тянулись от Ханта по округе. Тень в татуировке на предплечье мирно дремал, как и огонёк Райса, которому нужно будет дать новое имя. Аура однорукого давила на диких, на безымянных тварей разлома, а мои были клеймёнными, привязанными навеки вечные ко мне, и хозяин для них значил куда больше, чем любой повелитель зверей.

— Связки как на прогоне, — продолжал Хант. — Эйра — голова, держишь территорию и раздаёшь направления. Кросс — кулак, идёшь, куда Эйра укажет, ломаешь. Колючка — фланг, плети, прикрываешь Кросса. Мертвец, — он кивнул мне, — ближний, чистишь то, что прорвётся вплотную. Алиса — глаза. Идёшь чуть сбоку, видишь за всех, говоришь всем. — Он помолчал. — В этом тумане, дети, ваши глаза — это Алиса. Не свои. Привыкайте ей верить больше, чем себе.

Алиса не сказала ничего. Только кивнула — коротко, серьёзно. Но я, стоявший ближе всех, заметил, как у неё чуть порозовели скулы. Ей нечасто говорили такое вслух.

— Пошли, — сказал Хант. — Медленно. Алиса ведёт.

И мы вошли в туман.

Первые десять минут не было ничего.

Туман сомкнулся за спиной, отрезав вход, и мир сжался до серого пузыря в три метра шириной. Я видел Дэмиона впереди — тёмный силуэт, размытый по краям. Слышал дыхание Лины справа. Эйру — слева, по тихому потрескиванию: она вела по земле тонкую корку льда, метила маршрут, чтобы мы не закружили. Алиса шла чуть впереди и сбоку, и её голос приходил из тумана ровно, негромко, по одной короткой фразе:

— Чисто впереди. Слева, на десять часов, — движение, далеко, не к нам. Держим курс.

Я доверял ей. Это было непривычно — отдать свои глаза другому, я двести лет полагался только на собственные чувства, — но Хант был прав. В этом молоке мои глаза стоили меньше, чем её. Я шёл и слушал, и под кожей держал ровный, экономный ток — не доспех ещё, рано, но его преддверие, готовность развернуть контур в любую долю секунды. Это не стоило почти ничего. Капля внимания, фоновое усилие, как держать руку на рукояти ножа.

— Стоп, — сказала Алиса.

Мы встали.

— Впереди, двенадцать часов. — Её голос не дрогнул, но стал собраннее. — Скопление. Шесть… нет. Восемь точек. Туманники. Идут к нам. — Пауза. — Уже не идут. Бегут.

— Строй, — бросила Эйра, и в голосе её щёлкнул холод тактика. — Кросс по центру, Колючка фланг, Мертвец на прорыв. Алиса — цели.

Земля под нами схватилась льдом — Эйра разом выстелила пятак твёрдой опоры, чтобы мы не скользили в этой влажной жиже. Дэмион повёл плечами, улыбнулся, и в его руках материализовалось боевое копьё из льда и тьмы. Лина развела руки, и в сером воздухе тонко свистнули воздушные плети, пробуя пространство.

А потом туман впереди вскипел.

Они вышли из него все разом — призрачные, текучие, полупрозрачные силуэты, что-то среднее между волком и человеком, бегущие на четырёх, но с длинными передними лапами, заканчивающимися когтями. Я видел сквозь них туман. Они почти не имели плоти — пока не били. Первый прыгнул на Дэмиона, проявляясь в воздухе, наливаясь на миг серой материей, — и в этот миг стал настоящим, тяжёлым, смертельным.

— Кросс, право! — выкрикнула Алиса. — Точка на горле.

Дэмион ударил. Его копьё вошло точно в горло твари — туда, куда сказала Алиса, в пульсирующую уязвимую точку. Он слепо верил Алисе, и она его не подвела. Туманник лопнул брызгами серого дыма и тут же развеялся, оставляя после себя зерно.

Но за ним шли остальные.

Двое слева — на Лину. Её плети встретили их, захлестнули, и она с криком рванула на себя, вспарывая. Один справа — на меня. Я не ждал глазами. Я ждал телом. Когда воздух у правого плеча уплотнился — за миг до удара, на том пороге, который чуют не зрением, а кожей, — я уже разворачивал контур. Энергия стекла к точке, где сейчас будет коготь, тонкой, плотной заплатой — невидимой, без вспышки, без стихии. Коготь твари вошёл в эту заплату и не дошёл до меня на палец. Я крутанулся под лапой и всадил нож в проявившийся бок — в мякоть, которой за секунду до этого не было. Тварь дёрнулась, и я провернул лезвие, выпуская её обратно в туман клочьями.

Чисто. Тихо. Без огня, без льда, без единой приметы, кроме мёртвой твари. Со стороны — ловкий мальчишка с ножом, которому повезло уйти из-под когтя.

Я не видел, смотрит ли Хант. Я чувствовал, что смотрит.

— Ещё волна! — голос Алисы взлетел. — Сзади! Из тумана, со всех сторон — их больше, чем я думала, они обходят! Двадцать… больше двадцати! Хант, это не туманники, среди них что-то крупное, я вижу большую точку, она не светится как остальные, она…

И тут туман со всех сторон сразу потемнел — будто кто-то выключил то немногое, что давало в этом молоке свет, и началась потеха…