Перец сидел в узком коридоре перед временным кабинетом куратора и ждал, когда его позовут. Но, похоже, вошедший двадцать минут назад статный мужчина чем-то сильно отвлёк его куратора — Марию Петровну.

Перцу не хотелось здесь быть. Он бы предпочёл заниматься своими делами в комнате, которая была в его полном распоряжении, потому что отец так хотел. Он выделил школе приличную сумму на содержание сына. Правда, этим его участие в жизни Перца и ограничилось. К тому же у Перца были действительно срочные дела. Но за ним пришёл посыльный и вызвал сюда.

Перекладывая ногу на ногу, Перец сидел, развалившись на стуле, опершись о стену спинкой. Стул под ним скрипел, покачивался, всеми способами показывая свою полную готовность развалиться на части. Но Перец не обращал на это никакого внимания. Он был занят обдумыванием поручения.

Уголь никак не хотел раскрывать своих секретов. Да, визуально Перец мог легко отличить один кусок от другого. С механическими свойствами тоже всё было ясно, и поиск различий труда не составлял. Но это, как он понял, было уже задействовано. Так уже делали. И это было медленно. А Бивень и тот интересный парень… как там его, Огрызок, требовали именно быстроты определения. И химические варианты были в приоритете. Он бы с удовольствием воспользовался консультацией куратора, с её знаниями в алхимии. Они могли бы что-то придумать, но Огрызок был явно против. Это Перец понял сразу. А теперь ещё и это? Зачем он так срочно мог потребоваться Марии Петровне? И ладно бы поговорила. Так не успела ведь. Секретарь сообщила о приходе незнакомца, и Перца мгновенно выставили за дверь, попросили подождать несколько минут.

И вот, прошло уже двадцать.

Он поднялся, подошёл к двери, за которой расположилась крохотная конурка-предбанник, в котором сидела девушка-секретарь. Интересно, зачем секретарь куратору, да ещё у временного кабинета? Мария Петровна даже не преподаёт в школе на постоянной основе. Так, ведёт пару специальных курсов, которые выбирают далеко не всё. И курирует несколько учеников. Как она сама говорит: «особо одарённых в узких областях, интересных только ей, да ещё паре человек во всём городе».

Перец помедлил немного, решая, стоит ли заглядывать внутрь. Вдруг о нём забыли? Хотя он ведь не видел, чтобы мужчина выходил.

Перец протянулся к ручке и замер.

Дверь прямо перед ним распахнулась. В проёме стоял тот самый мужчина. Высокий, статный, с военной выправкой. Чёрные глаза так и впились в Перца.

— Войдите, Павел Александрович, к вам разговор есть.

Перец удивился довольно спокойному и одновременно властному голосу. Но больше его поразило то, когда мужчина говорил, тонкий белый шрам на щеке даже не дрогнул. Будто был приклеен к коже или жил своей собственной жизнью.

Мужчина отступил в стороны, позволяя Перцу пройти.

Секретарша сидела у себя в уголочке и испуганно зыркала по сторонам. Перцу и самому стало неуютно от взгляда этих чёрных глаз.

— Павел, — мягко произнесла Мария Петровна, едва Перец оказался в тесном, заставленном коробками с бумагами кабинете, — присядь.

Ему всегда казалось, что для куратора, да ещё из училища, могли бы найти место поприличней, но Мария Петровна никогда не жаловалась на условия работы, а сам Перец всего раз попросил отца поспособствовать, но тот сказал, что делами школы и училища он не занимается, ему и своих в управлении городской стражи хватает.

Перец нашёл свободный от коробок стул, пододвинул его к столу и уселся, сразу откинувшись на спинку, принялся изучать увешанные портретами стены, будто никогда раньше здесь не бывал.

Один портрет он особо любил рассматривать. На нём был изображён мужчина в возрасте. Глаза отливали металлом, в широкий подбородок можно было использовать в качестве пресс-папье, как любил представлять себе Перец.

«Вот смеху бы было!» — в очередной раз, глядя на портрет, подумал он.

А ещё, мужчина смотрел с портрета так выразительно и пристально, что Перцу, порой, казалось, будто за ним следят. Он даже специально как-то проверил соседнее помещение на предмет тайной комнаты или других возможностей для слежки. Стены простучал, когда в кабинете куратора никого не было. Но ничего не нашёл и на время успокоился. И вот сейчас, ему снова казалось, что человек с портрета внимательно наблюдает.

— Аркадий Петрович хочет с тобой поговорить, — произнесла Мария Петровна, отрывая Перца от изучения направления взгляда портрета.

— Зачем? — стараясь говорить расслабленно, так, словно ему на всё было плевать, спросил Перец.

— Затем, что отныне ты, — Мария Петровна чуть замялась, — поступаешь в распоряжение этого человека.

— Чего⁈ — воскликнул Перец.

От удивления он чуть не опрокинул стул и лишь чудом, как ему сначала показалось, удержал равновесие.

Мужчина, всё это время стоящий позади, резко сместился, отчего Перец почувствовал лёгкий сквозняк. Подставленным коленом мужчина придал стулу устойчивое положение и кашлянул.

«Шустрый хмырь», — подумал Перец, прежде чем коротко бросить:

— Благодарю.

Хмырь ничего не ответил, даже головы не повернул.

— Ну, не в услужение, — чуть смутившись, продолжила куратор, — просто твоей дальнейшей судьбой в вопросе образования будет заниматься Аркадий Петрович.

Перец внимательно посмотрел на Марию Петровну. Она сидела прямо. Осанкой, точно не уступала этому напыщенному хмырю. Да и вообще, несмотря на мягкий голос и обходительные фразы, его куратор была сильной женщиной. Третья ступень Стези — не шутка. И хотя от хмыря веяло Стезёй не меньше, а то и больше, Перцу казалось, что с его куратором не многие могут сравниться.

— Аркадий Петрович, — неожиданно холодно произнесла куратор.

Перец даже поёжился. Такая перемена в голосе… Как Мария Петровна говорила с Перцем, и как она говорит с этим важным типом… две огромные разницы. Такие перемены на пустом месте не случаются.

Перец стал внимательно, но аккуратно наблюдать за обоими.

— Ваш отец просил меня заняться вашим устройством, — произнёс Аркадий Петрович, даже не глядя на Перца. — Я обещал.

— А самого его что, паралич разбил? — огрызнулся Перец.

Аркадий Петрович вопросительно взглянул на куратора. Та слабо пожала плечами.

— В газетах ещё не было, мы не сообщали. Мать в трауре, у нас не появлялась.

Информацию Мария Петровна всегда подавала быстро и точно, к этому Перец давно привык, но сейчас… отчего-то защемило в груди. «Газеты», «траур», «мать»

— С отцом что-то случилось? — ровным голосом спросил Перец.

Ему даже самому показалось, что он ничем не выдал своего напряжения. Будто бы и вовсе ему в очередной раз плевать на всё.

Не то, чтобы Перец был в контрах с отцом, но и близкими их отношения назвать язык бы не повернулся.

— Он погиб во время инспекции одной из шахт.

Погиб…

Перец чуть наклонился вперёд. Теперь его поза выдавала напряжение, но он забыл себя контролировать. Ему вовсе не улыбалось остаться на попечении матери, которая никогда в жизни ничем не занималась, жила на деньги семьи, вела праздный образ жизни. Когда-то положение и деньги рода привлекли к ней отца, но с тех пор утекло много воды. Род матери разорился, а отец хоть и накопил прилично, но титулом так и не обзавёлся. И сейчас Перцу было очень непросто понять, как сложится его жизнь. Вроде и деньги есть, но мать совершенно не имеет представления, что с ними делать, кроме, как тратить. А если не будет постоянной подпитки, то надолго им не хватит. И вот некто высокий и серьёзный сообщает ему, что обещал что-то его отцу.

Перец прекрасно знал круг общения своего отца. И этот хмырь явно к нему не относился. Значит, в нём было что-то другое.

— Кто вы?

— Декан факультета силовых методов Горчаков Аркадий Петрович, — представился хмырь.

При этих словах Мария Петровна отчего-то принялась разглядывать безупречно обработанные ногти.

«Странный тип», — в очередной раз сменив своё суждение об этом человеке, подумал Перец.

— Ага, — Перец задумался. — Со стражей работаете?

— Порой приходится.

— Значит, отец попросил присмотреть за мной не богатых раздолбаев и не старых солдафонов, а вполне серьёзного стезевика из училища, да ещё заведующего силовыми… это, кстати, какие такие… методы?

— А он сообразительный, — хмыкнул Аркадий Петрович. — В мать, что ли, пошёл?

При этих словах Перец захотел схватить перчатку и бросить незнакомцу в рожу.

Он не слишком уважал мать и недолюбливал отца, но так насмехаться над его семьёй… Жаль, перчаток поблизости нигде не было, а тип, снова в момент ставший хмырём, так изучающе уставился на Перца, что сразу было ясно — испытывает. Зачем?

И вдруг до Перца дошло.

— Я не конфликтный, — хмуро произнёс он, хотя ему всё ещё хотелось бы вызвать за такое на дуэль. — Не стану я в училище проблемы чинить.

— Он и впрямь спокойный, — подтвердила Мария Петровна.

При этом она не смотрела на Аркадия Петровича. Будто бы просто констатируя факт.

— Больше к наукам склонность питает, чем к дракам, — продолжила она.

— Возьмёшь к себе?

Говорил Аркадий Петрович без всяческого почтения, как с кем-то ниже его по рангу. И это Перец тоже сразу заметил. Или же, как с кем-то, у кого с ним была давняя и серьёзная вражда. И уже даже манера общаться закрепилась на подкорке так, что каждой фразой, каждым жестом требовалось обидеть, задеть или разозлить собеседника.

— Посмотрим, — отчего-то нехотя ответила куратор.

Перец всегда считал, что она ему покровительствует, и если он пойдёт в училище, то непременно окажется у неё на факультете. И вот… его собираются устроить в училище, а Мария Петровна готова от него отвернуться… Как так? Почему?

Неужели дело в том, кто будет отвечать за его устройство в училище? Враг? Они реально враги? Тогда зачем он пришёл к ней?

И кстати, как этот хмырь собирается определить его в училище? Сам за него заплатит? Потому что, Перец почти не сомневался, что мать откажет. Она лучше спустит деньги на ставки или на званые вечера, чем на образование сына. Отец ещё мог бы её уговорить, но его больше нет.

От этой мысли Перцу вдруг нестерпимо захотелось уйти. Закрыться у себя и погрузиться с головой в дело, которое у него есть. И искать, искать, искать решение. Даже если его и вовсе не существует.

— Павел Александрович, можете идти. Мы обсудим ваш перевод по стипендии с куратором. Позже Мария Петровна…

«И вот опять!» — Заметил Перец. На этот раз отчество хмырь произнёс так, будто выругался.

— … сообщит вам о сроках перевода, — закончил хмырь и тут же добавил сухо. — Рад был знакомству.

Он склонил голову, резко, словно стряхивал воду с волос.

Перец тоже кивнул и вышел. Говорить о своём отношении к знакомству он не стал. Сказать правду стезевику высокой ступени он бы не рискнул, а врат не хотелось. Сейчас так точно.

Уже в дверях до слуха Перца долетело:

— Будьте аккуратны, сегодня ночью ожидаются заморозки.

Но эти предупреждения Перец уже не воспринял. Он вообще не понял кому они предназначались. Судя по обращению на «вы» — ему. Но он ведь уже почти вышел…

Секретарша отскочила от двери, когда Перец размашистым шагом покинул кабинет.

* * *

Вот сейчас время точно остановилось.

Я видел, как медленно маятник часов движется к крайней точке и там замирает, так и не собравшись качнуться обратно.

Я видел удивлённо распахнутые глаза Бивня с какой-то детской обидой, словно он спрашивал: «почему я?»

Вокруг меня замерли остальные ученики, а я видел… нет, чувствовал, что у меня есть секунды на принятие решения.

Бивень «перегрелся». Я понимал это даже не головой, а каким-то неизвестным мне доселе чувством.

Да, со мной такого не случалось. Едва почувствовав перегрев, я сбрасывал излишек праны в Средоточие. Но у Бивня его не было.

Я медлил.

Не потому, что, оказавшись в ситуации бей-беги-замри, я замер. Вовсе нет. Просто я взвешивал за и против. Я мог прямо сейчас разблокировать средоточие Бивня. У меня есть на то ресурсы.

Едва я подумал об этом, как тут же возникло сообщение от Системы. Её почему-то остановка времени не коснулась.

[Разблокировать средоточие Ученика: Бивень?]

[Требуется 150 Очков Наставления. Всего: 150 ОН. Использовать?]

Казалось, вот оно решение! Само идёт в руки. Но я прекрасно знал, чем чреваты такие лёгкие, на первый взгляд, пути. Нет уж! Такие заманухи мы проходили.

Я буквально видел, как всё будет.

Я соглашаюсь. У Бивня разблокируется Средоточие, я быстро объясняю, что делать и как скинуть прану. А потом… потом вокруг меня начинают удивлённо смотреть себе на грудь другие ученики. И один за одним говорить бесцветными голосами: Холодно…

Это «холодно» уже звучало у меня в голове, заставляя волоски по всему телу вставать дыбом.

Холодно…

Почему, кстати, холодно? Ведь Бивень сейчас разогрет, как готовая взорваться атомная бомба. Нейтроны переходят от атома к атому, возбуждая, заставляя их распадаться и выделять ещё больше свободных нейтронов. Дурацкая картинка из учебника въелась в мозг ещё с тех времён, когда каждый должен был знать, как действовать при ядерном взрыве.

Тогда почему холодно?

Мне было жарко.

Или… или цепная реакция зашла гораздо дальше?

Маятник отмер и двинулся по дуге обратно. «Тик…» — произнесли напольные часы у стены.

Я сорвался с места, не хуже стезевика Аркадия Петровича в момент Тревоги.

За спиной Бивня я оказался раньше, чем он успел повернуть голову.

Дверь.

Я распахнул её, впустив клубы морозного воздуха, тут же расползшиеся по полу, заморозив ноги.

— Наружу! — крикнул я Бивню.

Он понял.

Не знаю, о чём он подумал. Может, что я просто хочу обезопасить остальных. Ведь я видел, его буквально распирало от рождающегося в груди огня. А может, он понял, что я выгоняю его на мороз, чтобы дать остыть.

Он выскочил, даже не одевшись. Как был в рубаху, без куртки.

Замер в паре метров от дверей, глядя себе на грудь. Свечение стало чуть слабее.

Я наблюдал за Бивнем, только и мечтая о том, чтобы мороз помог. Вот только что, десять минут назад, холод был нашим злейшим врагом, и вот в мгновение ока всё изменилось. Сейчас он мог спасти Бивня. От чего? Я так и не смог для себя сформулировать.

Мозгом я понимал, что люди не взрываются. Но кто-то маленький и противный в глубине сознания твердил и твердил: реакцию не остановить. Без сброса праны в Средоточие всё взорвётся!

Наверное, это твердил я сам, моя ещё способная соображать часть. Та, что прекрасно помнила, о чём говорила Система: «Дыхание дракона запрещено практиковать с заблокированным Средоточием, во избежание необратимых последствий»

Да, но тогда бы все замёрзли. Тогда бы я уже сидел среди трупов учеников и корил себя за то, что не попытался. Не рискнул. Да, моё решение оказалось временным. А возможно, даже более опасным, чем просто дать пацанам и девчонкам умереть. Но… но я не мог поступить иначе.

— Всем перестать выполнять «дыхание дракона»! — крикнул я себе за спину, не сводя глаз с Бивня.

Казалось, начавший гаснуть огонь в его груди, вдруг разгорелся с новой силой.

— Холодно…

Послышалось из-за спины.

Во мне и самом всё похолодело от этого голоса. Я обернулся.

Мать вашу!

Гриша стоял совсем рядом. Его шея светилась так же, как грудь Бивня.

— Холодно…

— Холодно…

Один за другим ребята подходили ближе. И я видел, как от них исходит слабый оранжевый свет.

Я опоздал. Или изначально ошибся. Я поверил в то, что способен помочь им, и прогадал.

— Холодно… — произнёс Бивень, стоя на морозе.

Хотелось кричать. Вот только я понимал, что это никак нам не поможет.

Ни крик, ни отправка всех поголовно на улицу, где ледяная стужа теперь казалась такой желанной. Вот только и её не хватало, чтобы удержать стремящуюся согреть организм прану. Она, как верный, готовый услужить пёс, приносил и приносил мячик, не замечая, что хозяин уже не хочет играть.

Прана, которая помогла не замёрзнуть, теперь сама стала угрозой.

Её легко можно было бы «слить» в Средоточие и без проблем отменить неизбежный критический перегрев. Вот только ни у кого Средоточия не было. Ни у кого, кроме меня…

Но как? Как мне забрать прану, перекачать её от ученика ко мне?

Мотивационный резонанс второй ступени только наоборот.

Меня будто током пронзило.

Я мог делиться с учеником своей праной, если того требовала ситуация, а вот обратного не дано. Точно?

Ведь ток в проводнике может течь в любом направлении? Всё зависит от того, с какой стороны подключить источник. Исторически считается, что ток течёт от положительного полюса к отрицательному, притом что электроны в проводнике движутся наоборот.

Проводнику всё равно, в какую сторону будет направлено движение. А мой канал связи с учеником — это проводник? Дурацкая аналогия, но я был уверен, что она верная. Связи всё равно куда по ней пойдёт прана. Наверняка шагая дальше по Стезе, я узнаю, что могу подпитываться праной от ученика, если это потребуется. Просто прямо сейчас Система считает, что мне рано об этом знать.

Но как мне заставить прану течь в нужную сторону?

У меня есть только навык, который строго регулирует направление. Или нет?

Сообщающиеся сосуды…

Почему у меня в голове только физические аналогии? Может быть, оттого, что я атеист? У духовника ассоциации были бы другими, и он, возможно, смог бы лучше понять, как происходит обмен.

Но у меня так. И это совершенно неважно. Проводник, сосуды… да хоть вакуум! Плевать, главное, чтобы работало…

Вакуум… чёрт! Я не знал, как и что работает. Я не представлял ни механику, ни физику или физиологию процесса. Но что, если во время применения навыка у меня в Средоточии будет пусто, а у ученика в теле избыток праны? Навык открывает канал, а есть ли внутри меня насос?

— Холодно…

Тонкий голосок Таськи вывел меня из ступора.

Я не мог потерять и её. Только что спас, а теперь дать умереть? Пообещал защищать и порвать любого, кто будет угрожать ей, а теперь отступить? Нет уж!

Неужели я не смогу?

Это было тяжело.

Очень тяжело выбирать, кем рисковать. А более всего тяжело оттого, что нет никакой уверенности, что получится.

Я даже никогда не пробовал просто использовать связь Наставник-Ученик для… для чего угодно. Я всего пару раз вообще смог её ощутить. Но это ощущение так и осталось где-то внутри меня. Оно никуда не делось. Его нужно просто найти, вспомнить, пережить заново. Я знаю, как выглядит эта связь — нить, трос, паутинка… Что угодно, но она есть. Я чувствовал её с Таськой. Я ощущал её с Куцым, когда связь дрожала, готовая оборваться. Я найду её и сейчас. С любым. С каждым. Со всеми сразу.

Я видел всех, кто стоял передо мной. А за их спинами снова очень медленно, как во сне, маятник дошёл до положения максимального отклонения. Часы сказали, «Так…», и маятник двинулся в другую сторону.

Трое из всех: Щербатый, Лютый и Кнут. Свечения от них почти не шло. И они единственные, кто ещё не успел произнести это жуткое: холодно…

Простите, ребята, но я должен попробовать.

Связь. Я тянулся к ней мысленно, старался вообразить, представить. Но картинка от меня ускользала. Я прикрыл глаза. Бесполезно.

Ну! Давай же, Андрей! У тебя всегда хорошо получалось спасать других. Почему сейчас должно быть иначе?

Тонкие ниточки связывают меня с каждым этим ребёнком. И пусть они не видны невооружённым взглядом, для Системы они абсолютно реальны. Именно через них она отслеживает связь, считывает информацию… не знаю, что делает ещё. Эти неощутимые пальцами тросики, которые могут окрепнуть или ослабнуть. Натянуться и дрожать, даже звенеть от напряжения. Или провиснуть, быть едва действующими.

Сейчас они были нужны мне.

И я их нашёл.

Протянулся по каждому. Коснулся ученика и попросил прощения. Заранее, за то, чего ещё не сделал. За то, что мог навредить. Никогда не делал этого намеренно. Всегда считал, что рисковать другими нельзя. Но иногда получается так, что приходится брать на себя ответственность и делать выбор. И он не в пользу кого-то одного. Наверное, если бы речь шла лишь о Бивне, я не пошёл бы на риск. Но я понимал, что на кону жизнь всех ребят. В том числе этих троих. Если ничего не выйдет — умрут все. И я в том числе. Отчего-то я видел это совершенно ясно.

Щербатый, Лютый и Кнут.

Мотивационный резонанс — вторя ступень. Старт!

Прана потекла от меня к пацанам. Я чувствовал, как пустеет моё Средоточие. Видел, как удивлённо и испуганно расширяются глаза мальчишек, вдруг ощутивших, что к ним устремилась сила. Но эту силу им некуда девать. И эта сила начинала разогревать их тела так, что им становилось…

— Холодно…

Произнесли они почти хором. А я заметил, что свечение теперь шло и от них.

[Внимание! Резкое падение наполненности Средоточия. Прекратить процесс отдачи праны?]

«НЕТ!» — едва не взревел я.

До капли. До последнего. И даже немного больше.

Я почувствовал, как внутри меня словно сжимается что-то. Будто из бурдюка кто-то мощно высасывал всё содержимое. Стенки, если они имелись у Средоточия, сошлись. Лишившись всего, что было внутри. Ни капли праны. Лишь полная пустота. Вакуум.

Голова закружилась, будто из меня откачали пару литров крови.

[Неминуем откат]

Пискнула Система.

[Закрываю канал]

НЕТ!

Держать! И даже больше.

Я потянулся и нащупал связи со всеми. Одиннадцать. Одиннадцать тонких ниточек. Одиннадцать проводников от меня к Ученикам. От Учеников ко мне. Какая разница, если с одного конца есть избыток, повышенное давление. А с другого — недостаток, пустота, вакуум.

Куда потечёт жидкость, если из бочки откачать весь воздух, а шланг опустить в водоём?

Меня ударило волной. Словно я стоял на пути прибоя в момент шторма.

Вмяло спиной в стену. Так, что захрустели кости. В глазах закружились звёздочки.

Я упал.

[Нарушение работы навыка. Несанкционированное использование двусторонней проводимости канала. Привязка к Стезе нестабильна]

[Все связи с Учениками законсервированы]

Я лежал на полу и смотрел в потолок.

Белая краска облупилась, трещина над окном, тёмный налёт угольной пыли по углам. Я всегда хотел заделать трещину и дать нагоняй уборщицам, но всё руки не доходили.

Уборщицы? О чём это я?

[ПУТЬ НАСТАВНИКА: Деактивация системы. Произвести возвращение в изначальное тело?]

Вернуться в моё тело? В зал? Сейчас?