В то утро я проснулся обеспокоенным. Я осмотрелся: все как обычно. Еще рано, дети спят, а Жиле и Анчи нет дома. Это необычно. На самом деле, до сих пор такого не случалось. Я проверил еще раз. Их не было дома. Я выпрыгнул через окно, прошел через двор на улицу, а потом – к выходу из дома. Они были тут. Сидели на лестнице и курили. Я сел перед ними.

Анчи встала, зашла в дом, вернулась с цветастой сумкой, перекинутой через плечо, моим поводком на шее и с ключами от машины в руках. Она сказала: «Пойдем со мной».

Мы подошли к машине, я запрыгнул назад, а Анчи достала вещи из багажника и уложила их между передними и задними сиденьями. Она села за руль, и мы поехали. Она открыла окна и включила музыку громче громкого. Мы махом пересекли город, выехали на трассу, она закрыла два окна, мы ехали быстро, в машине гулял сквозняк, Анчи пела изо всех сил, ее волосы развевались на ветру, а я не совал нос в чужие дела, устроился поудобней и наслаждался поездкой.

Мы выехали на дорогу поуже, потом на проселочную, проехали вдоль реки и припарковались перед каким-то домом, Анчи поздоровалась с кем-то, кто тут же ушел. Я хотел побродить вокруг, узнать, что да как, но не стал, мне не хотелось разлучаться с Анчи. Она не обращала на меня внимания, только налила мне воды в миску. Потом она сидела на крыльце, пила, курила и плакала. Я лег у нее в ногах, и мы остались так. Когда Анчи плачет, это… это, наверное, самое страшное, что я видел. Я не боюсь за нее, наоборот, мне страшно за окружающих: кажется, что со всеми нами может случиться что-то страшное. С крыльца было видно широкую реку, по другую сторону которой возвышались горы, а над ними солнце, и мы видели еще кое-что, но я не уверен, что это было.

Она встала, потушила сигарету, сняла платье и осталась в купальнике, босиком направилась к реке. Я следил за ней. Мы дошли до песчаного пляжа, вокруг не было ни души, мы медленно погрузились в прозрачную воду. Мы шагали по песку на отмели. Она остановилась, когда вода дошла ей до плеч и поплыла. Она танцевала. Наверное, это балет, я кое-что о нем знаю. Она делала разные фигуры, казалось, что когда-то она отточила эти движения, одно за другим, ее волосы плавали на поверхности и оплетали ее тело, последние лучи солнца просвечивали сквозь нее, а я плавал вокруг. Она двигалась все быстрее и быстрее, движения становились все менее четкими, она все больше била воду и все меньше танцевала, а потом она просто стала бить воду кулаками. В конце она вскрикнула и отправила реку в нокаут. Она обняла меня и поцеловала в область сердца, и мы вернулись на крыльцо.

На крыльце все повторилось, только Анчи не плакала. Солнце село, стало холодно, и мы зашли в дом. Она продолжила пить и курить, а я сидел у нее в ногах, потом она переместилась на диван и показала мне, чтобы я лег рядом. А я не лежу на диване и вообще на мебели – никогда. Я просто прыгнул в ее объятия. Если бы я когда-то спал рядом с мамой, я бы даже тогда, наверное, не чувствовал себя так беззаботно, как сейчас с Анчи.

Утром мы, естественно, искупались, высушились и поехали домой. Все повторялось, только мы мчали в обратную сторону. Когда мы вернулись, Жиле и дети ждали за столом. Мне кажется, они даже не поздоровались, просто ели молча, пока Анчи не сказала: «Ну что, девочки? Незадача, да?» Все засмеялись, и тогда все встало на свои места. Мне показалось, что Жиле вздохнул с огромным облегчением.

Я не знаю, где мы были, зато знаю, что мы поехали туда, чтобы спасти мир, и в этот раз он спасен.