Жиле опять посадил меня в машину, и мы куда-то поехали. Он взял с собой большой чемодан и компьютер. Я не люблю ездить по трассе, потому что тогда окна закрыты. Гораздо лучше, когда окна открыты, это, наверное, любому понятно. А лучше всего – путешествовать не на машине, а на ногах. Мне не понять, зачем передвигаться быстрее, чем мое тело может нести меня, или нести само себя, или мою душу, что, наверное, все вместе и есть я сам. Я никогда не спешу настолько, чтобы по своей воле воспользоваться транспортом. Да я бы и не хотел, чтобы мне пришлось настолько спешить. Вся эта спешка присуща только людям. Я всегда удивляюсь, как они не понимают, что нужно передвигаться только с той скоростью, которую может развивать твое тело. А тут ведь и понимать ничего не надо. Тела достаточно, тело – лучшая машина. Наибольшая скорость, которую может развить твое тело, складывается с твоей скоростью адаптации к переменам. Проделать весь путь по воздуху или по земле, неважно на чем, и приехать, просто приехать – это грустно. Да, ты путешествовал, но как по мне, то лучше бы вообще с места не двигался. А самое грустное в таких путешествиях – это то, что почти всегда ты приедешь именно туда, куда и собирался, а это очень скучно, наверное, для всех, кроме людей. Если бы я им сказал, что это как смотреть только титры после фильма, то они бы меня даже не послушали, ведь откуда мне знать, я даже не могу смотреть кино. Жиле умеет собраться в одно место, а приехать в другое, умеет не собраться, умеет даже никуда и не приезжать, но Анчи говорит, что Жиле – бродячий пес. Так что он не лучший пример.

Мы ехали и ехали, в итоге куда-то приехали. В какое-то село, а в селе дом, а в доме человек, а человек этот – приятель Жиле. Они обнялись, похлопали друг друга по спине, покричали. А потом стукнулись головами, лоб в лоб, а потом еще раз. Этот второй раз вышел смешным. Жиле отступил в растерянности, его друг Филип схватился за лоб, а женщина, которая вышла на крыльцо, посмотрела на них и сказала: «Сейчас бы лбы порасшибать. Вы в каком классе, мальчики?» Жиле отвечал: «Ты знаешь, подруга, в каком мы классе, в том самом, где ты встретила этого дурака». Подруга сказала: «Не напоминай, кум». Жиле подошел к ней и обнял, а потом все, кроме меня, рассмеялись. Я смотрел на существо, на собаку, это была самка, и красивая, самая красивая из всех, что я видел, я окаменел от такой красоты. Это длилось недолго, а хотелось, чтобы продолжалось вечность. Я мечтал о том, чтобы время остановилось, но это я сейчас так говорю, в тот момент я вообще ни о чем не мечтал, а просто стоял и смотрел. Никто не двигался, и ничего не происходило, но я перестал видеть красоту, я почувствовал ее душу. Смотреть на красоту и быть внутри нее – не одно и то же. Оттуда красоты не видно, хотя я знаю, что в определенный момент я не понимал, открыты у меня глаза или закрыты, поэтому не могу даже сказать точно, что значит видеть что-то.

Она куда-то ушла, а я даже с места не сдвинулся. Она вышла за калитку, прошлась вдоль забора, потом пробежала через огород и исчезла. Я и потом ее видел, исчезнувшую. Не важно, как она выглядела. Это только между нами. Я не видел в жизни ничего красивее – это точно. И я не только про самок, это в целом было красивее всего, что я видел. Но это абсолютно не важно. Невероятно, но это все-таки не важно.

Я ни о чем не думал, я не побежал за ней. Я был уверен, что она не заметила меня, хотя и смотрела в мою сторону. Да даже если и заметила, то не видела. Да и как она могла меня видеть, если очевидно, что она королева красоты, а я не в ее вкусе, потому что не особо красив.

Я не искал ее запаха ни во дворе, ни у будки – нигде. Я как лег на траву у калитки, так там и остался. Я хотел лежать неподвижно и умереть, когда она появится, а потом воскреснуть, чтобы посмотреть на нее, когда мы будем уезжать. Так и было, за исключением четырех моментов, когда мое среднее уличное образование вынудило меня познакомиться с ней, подарить ей кость, которую она тут же потеряла, потом задать ей глупый вопрос, чтобы она поняла, что я могу и опозориться, все это ей было ужасно скучно, и еще неожиданно налететь на нее, а потом думать, что она посмотрела на меня с симпатией. Это все. Я ничего от нее не требовал. Я бы не потребовал, даже если бы думал, что могу что-то получить.

А у нее, кроме вселенских обязательств, был и запах. Это запах красоты. Я не подходил к ней так близко, чтобы суметь в полной мере его услышать, но два раза он до меня долетал. Об этом я уже рассказывать не буду, но вопрос с запахами теперь закрыт. Это тот самый запах.

Мы пробыли там три ночи. Я не знаю, чем занимались люди. Я не влюбился. Не умер. Я вел себя так, как никогда раньше не вел. Мной руководила красота, которая ей не принадлежала, хотя эта самка и была королевой красоты, и я учился у нее. Я вернусь за ней или к ней. Она ничья и никогда не будет моей. Я отниму у нее все, что есть у нее, и подарю ей все, что есть у меня, и тогда у нас будет все. Отниму, потому что не собираюсь платить, а подарю, потому что не собираюсь продавать. Если получится.