Пока Гермагор спал, вода поднялась, вошла в замковые ворота и вынесла его со скамьей в окно. Он проснулся и увидел, что плывет по двору. Медные кастрюли и кувшины, словно утята, увязавшиеся за ним, переваливались в волнах и тонули друг за другом. Скамья была узкая, и, стоило ему немного пошевелиться, она раскачивалась так, что бока и ноги ему заливало. Гермагор посмотрел на это и говорит:

– У меня есть много знакомых, которые уже умерли. Почему я не коротал с ними их смертный час, чтобы смерть забрала нас вместе? Ей бы не пришлось ходить за этим делом дважды. У меня был дядя по матери, с которым вышло так, что он похоронен в огороде, там, где кончается горох; мне это казалось смешно, а теперь я ему завидую. К нему, по крайней мере, приходят родственники, когда надо что-нибудь полить, а что будет со мной? От меня даже могилы не останется, я весь разойдусь по рыбьим утробам; обо мне нечего будет вспомнить. Из всей своей родни я нашел самую оскорбительную кончину, как будто там никого хуже меня не было. Ну, во всяком случае, никто из них не увидит этого и не скажет: «Вот, Гермагор, ты своего добился, теперь смотри сам, как с этим сладить; как говорится, пора ушла, и ум пришел»; и ведь не сказать чтобы я этого добивался – не засыпал же я с мыслью, что недурно бы утонуть со своей скамьей на рассвете, – но у них всегда наготове нелепые присказки на любой случай. Что бы они сделали на моем месте? Видимо, обнаружили бы такое остроумие, о котором потом можно долго всем рассказывать. Похоже, я пошел в родню только наполовину: обнаружить остроумие мне нетрудно – от него, во всяком случае, скамью не качает, – но рассказывать об этом, боюсь, уже не выйдет.

Он говорил и жаловался еще долго, а волны между тем относили его в замковый сад.