Мы на месте. Отодвигаю боковую дверцу…
– Закройте! – резко командует Хратов.
Мне не нравится его тон. Спрашиваю:
– В чем дело?
И тут же слышу приближающийся собачий лай.
– Собаки, – говорит Хратов, явно запаздывая с объяснением.
Поспешно задвигаю дверцу и вижу сквозь затемненное стекло большую черную овчарку, заходящуюся лаем. Несколько таких же псин – кажется, три или четыре – окружают микроавтобус со всех сторон. Похоже, сбываются мои худшие подозрения.
– Черт знает что такое, – сердито буркает Хратов. – Могли бы запереть этих чудовищ перед нашим приездом.
Кто-то невидимый, подошедший к «мерседесу» сзади, гаркает:
– Молчать!
Собаки мгновенно замолкают. Голос приказывает:
– Домой!
Собаки снимаются с места и исчезают.
– Можно выходить, – объявляет Хратов.
Как жирноватый бог из машины, он нисходит из кабины на землю, выложенную цветной плиткой. Я тоже выхожу, чтобы помочь актерам выбраться из микроавтобуса. Осматриваюсь.
Н-да, видок не особо… Ярко освещенный особняк генерала с виду неказист. Это большая двухэтажная коробка со стенами, облицованными мрамором. Единственное архитектурное излишество – широкая лестница, ведущая к резной деревянной двери на просторной площадке, которую, наверное, можно назвать крыльцом. Кабы не оно, генеральское палаццо сильно смахивало бы на казарму. Утилитарный стиль в сочетании со злобными псами вызывает слишком уж зловещие ассоциации.
Дверь казармы распахивается, на крыльцо выходит дама средних лет. Против ожидания, она одета не в эсэсовский мундир, а в строгое серое платье, одновременно говорящее о принадлежности к высшим классам и выдающее в ней наемную работницу. По каким-то неуловимым признакам, которые не могу назвать, я распознаю в ней истинную представительницу Европы… Правда, прибалтийского разлива. В осанке странно смешиваются чувство собственного достоинства и стремление стушеваться, а в вытянутом лице сочетаются мягкость и непреклонная строгость. Дама с неспешным достоинством спускается к Хратову, который с неодобрением наблюдает, как актеры, оказавшись на свободе, чирикают и оправляют перышки.
Дама разглядывает их с изумлением и даже каким-то недоверием, а затем поворачивается к Хратову:
– Герман Велорович, какие они крохотные! Я полагала, что актеры будут хоть чуточку выше. Неужели таких не нашлось?
– А я полагаю, – отрезает уставший с дороги Хратов, – что кастинг не ваша компетенция.
Дама с ледяным хладнокровием наносит ответный удар:
– Ах, простите, пожалуйста. Я совсем забыла, что не вы сами выбирали. Вас всего лишь послали за ними…
Хратов, решив не начинать вендетту из-за пустяка, норовит смягчить свою резкость нехитрым маневром. Он обращается ко мне:
– Позвольте представить вам Марту Рудольфовну, домоправительницу Арсенала.
Меня он не представляет – так сказать, приносит жертву самолюбию домоправительницы. Марта Рудольфовна принимает ее, в знак примирения задает вопрос:
– Есть ли новая информация? Известно время прибытия Захара Матвеевича?
Хратов достает телефон, тычет пальцем в экран.
– Анна Андреевна, какова ситуация?
Слушает, отключается, сообщает:
– Через десять минут выезжают на аэродром. Следовательно, прилетят через час с небольшим, плюс здесь на дорогу уйдет двадцать пять минут. Так что будут дома часа через полтора. Приблизительно в два тридцать пять.
Домоправительница кивает:
– У нас все готово. А с ними, – указывает взглядом на актеров, – что делать?
– Будьте любезны, разместите на отдых, – просит Хратов и восходит на крыльцо.
Домоправительница наклоняется к стоящим кучкой актерам и спрашивает довольно бесцеремонно, как если бы обращалась к детям:
– Так сколько вас?
Отвечает Старик, и, надо сказать, отвечает с немалым апломбом:
– Нас шестнадцать. Если считать с Кириллом Максимовичем… А я начал бы счет именно с него.
Тут только домоправительница обращает внимание на мое присутствие. Вероятно, размер миниатюрных актеров поразил ее настолько, что она до сих пор не замечала приезжего среднего роста. Говоря точнее, немного выше среднего.
– Ах, вы тоже с ними? Очень приятно…
И тут же отворачивается. Хозяйственные заботы важнее вежливости. Она решает трудную задачу, негромко размышляя вслух, словно советуется с невидимым консультантом:
– Куда бы их приткнуть? В библиотеку? Нет, туда нельзя: книги дорогие и стульев на всех не хватит. В бильярдную? Тоже мест недостанет. В кинозал – вот куда! Там только на одном диване пятеро уместятся. И в креслах можно сесть по двое. – Затем говорит громко: – Ну хорошо, идите за мной.
Здесь она вновь замечает меня.
– И вы тоже. Надеюсь, сможете за ними присмотреть.
Надо сказать, я устал, мне очень не нравится вся эта театральная бесцеремонность, потому не сдерживаю раздражения:
– Они не дети.
Лорелея тут же старается опровергнуть меня и пищит капризно:
– Я хочу пи-пи.
Обычно она выражается на иной лад – громко заявляет: «Хочу ссать» или «Схожу-ка посикаю». Кто-то рассказал ей, что такой стиль культивировали некоторые дамы из московской богемы семидесятых годов прошлого века, и она пытается возродить старинную традицию… Однако сейчас Лора – сама скромность. Высказывается и Петруша:
– Я бы тоже припудрил носик.
– Ты не оригинален, – высокомерно замечает Ленский. – Еще кое-кто не откажется пройти на посадку…
Народ бодрится, хотя явно приуныл.
– Я так и знала, что будет множество сложностей, – бормочет домоправительница. Как бы ни к кому не обращаясь, добавляет громко: – Хорошо, что-нибудь придумаем.
Она поднимается по лестнице. Минималы тянутся за ней, не без труда преодолевая ступени. Я иду следом, жестоко укоряя себя за безответственность.
Суть проблемы, думаю, понятна сразу. На подмостках миниатюрный актер действует в декорациях, пропорциональных его росту: он галантно подвигает стул даме, присаживается за стол, чтобы написать письмо, распахивает окно в сад и прочая, и прочая – одним словом, чувствует себя в бутафорском мире уютно и комфортно. Но за пределами сцены, как нетрудно представить даже при отсутствии воображения, начинаются трудности. Самые щекотливые из них ждут минимала в туалете и ванной. Нелегко приходится даже долговязому Сене, рост которого сто двадцать сантиметров. Впрочем, он как-то управляется. Но как быть Старику, в котором всего семьдесят сантиметров росту? Край обычной ванны находится на высоте его плеч. Если он даже исхитрится перевалиться через борт и занырнет в воду, то вряд ли будет в состоянии выбраться самостоятельно.
А унитазы?! Это вообще трагедия, почище «Фауста». Но слава богу, на свете существуют дети… И невидимая рука рынка соорудила множество разных приспособлений, чтобы малыши могли сами взбираться на стульчак. Самые простые – это незамысловатые подставки и скамеечки. Более продвинутые устройства, выполненные из яркой разноцветной пластмассы, напоминают маленькие трапы, наподобие тех, что подают к самолетам, – пара ступенек и поручни по бокам. На гастролях театр возит вместе с декорациями целый парк таких трапов, а выражение «пройти на посадку» давно стало прозрачным эвфемизмом.
Но вот беда, перед отъездом все были слишком возбуждены успехом спектакля, приемом публики, предстоящим приключением, и о прозаическом реквизите не вспомнил никто. Даже Старик, который провел всю жизнь в гастролях и постоянных переездах с места на место. Все очертя голову ринулись в путешествие, не заботясь о трудностях, с которыми столкнутся в незнакомом доме. Что тут скажешь? Актеры! Они что птицы небесные: «ни сеют, ни жнут, ни собирают в житницы»… Помнить и предусмотреть обязан был ваш покорный слуга.
Я догоняю Марту Рудольфовну:
– Нужно ли объяснять, в чем загвоздка?
Она с укором качает головой:
– И куда вы только смотрели, когда собирали их в дорогу?
Возразить нечего. Я спрашиваю:
– Что-нибудь придумали?
– Во всех спальнях есть скамеечки для ног. Придется временно использовать их в качестве подставок. Но учтите, это только сейчас и только как крайнее средство.
– Спасибо. Вы очень добры.
Она хмыкает:
– Не льстите мне. Протереть скамеечки легче, чем выводить пятна с ковров. Однако учтите, когда прибудет Захар Матвеевич, все подставки до одной придется вернуть на место, и тогда сами выходите из положения. Хоть самолично сажайте каждого на горшок.
В наше распоряжение были отданы два туалета для прислуги где-то в отдаленных закоулках особняка. Две девушки-служанки в длинных платьях с передниками принесли пару роскошных скамеечек для ног из красного дерева с кожаным верхом. А о том, как коллектив бурно распределял очередность посещения, я лучше промолчу.
Наконец буря утихает, домоправительница ведет нас наверх. Интерьер казармы напоминает яйцо Фаберже, топологически вывернутое поверхностью вовнутрь. Феодально-буржуйский китч густо размазан по многочисленным комнатам. Золото, мрамор, зеркала, малахит, яшма, завитушки, финтифлюшки… Я не любитель экскурсий во дворцы Голицыных, Потемкиных и прочих Буряг прошлого, так мне ли восхищаться роскошью Буряги современного?! А современный к тому же вполне мог обойтись без широкой и крутой мраморной лестницы в верхние покои, тогда моим актерам не пришлось бы штурмовать ее, как Джомолунгму. Причем без веревок, крючьев и кислородных масок.
Вершина взята – и альпинисты становятся спелеологами. Мы проходим по анфиладам полутемных пещер, с потолков которых свисают, как сталактиты, чудовищные люстры в чехлах, и останавливаемся у резной двери. Марта Рудольфовна входит, щелкает выключателем и объявляет:
– Вот что, господа артисты, ведите себя прилично. Телевизор не включать. Ничего не трогать.
Кинозал походит на очередное драгоценное яйцо, сработанное ювелиром к великому событию, вроде трехсотлетия дома Романовых. Единственный анахронизм – титанический черный экран, вытянувшийся на полстены.
Спелеологи кидаются на штурм парчовых диванов и кресел. Домоправительница бросает на меня выразительный взгляд, который я перевожу как «Вы за все в ответе», и удаляется.
Отдышавшись, общество принимается обсуждать положение.
– Очень странный просмотр, – говорит Ленский. – Я думал, хотят на нас посмотреть, но судя по обстановке, это нам собираются что-то показать…
– Это возмутительно! – сердится Анна Михайловна. – Торопят, везут в спешке невесть куда, а потом заставляют ждать…
– Мы в декорации реалити-шоу «Последний актер», – зевая, говорит Лора. – Выбывших съедят…
– Вздор! – перебивает ее Татьяна. – Генерал просто заснул, а челядь не решается разбудить.
– Скажи лучше, умер. И всем теперь не до нас, – говорит Ленский.
– Не умер, а мертвецки пьян, – поправляет его Карл.
Петруша спрашивает:
– Вы что, кино не смотрите? Типичная ситуация: ночь, путники, пустой особняк… Сейчас изо всех щелей мертвяки полезут. Или что-нибудь похуже…
– Я тоже видел кино, – откликается Сеня. – Карлика прячут в ящике, он ночью вылезает и…
– Мы не карлики! – отрезает Матушка. – И пока еще не сумасшедшие, так что давайте не будем нести бред.
– Думаешь, нас подслушивают? – шепотом спрашивает Петруша. – Или даже записывают? А потом станут шантажировать…
Матушка машет рукой:
– Да ну вас, балаболки.
Однако народ все же примолкает. Все сильно устали – спектакль плюс дорога. Кое-кто даже дремлет. Тишину нарушает Ленский:
– Господа, нет ли у кого-нибудь мобильника?
Вопрос риторический – у сценических костюмов нет карманов. Так что откликаюсь только я, похлопываю себя по бокам – так, на всякий случай: обычно, собираясь на спектакль, оставляю телефон в гостинице. Пользуюсь случаем избавиться на время от назойливой штуковины. Я вообще не люблю всякие гаджеты. Разумеется, в карманах пусто.
– Увы.
– Жаль, – вздыхает Ленский. – Меня пригласили на ужин, но я в суматохе забыл предупредить, что не приду… А теперь поздно, конечно.
– Нам ужин только снится, – говорит Петруша. – Застряли, как на необитаемом острове. Скоро жрать друг друга начнем.
– Тебе-то чего бояться? – пищит Лорелея. – Уж кто-кто, а ты в безопасности, никто не соблазнится. Меня лично от тебя тошнит.
И очень правдоподобно воспроизводит звуки рвоты.
– Я думаю, это ловушка, – загробным голосом произносит Петруша. – Вандализм. Чтоб лишить мировой театр лучших актеров.
Голодной смерти удается избежать. Кто-то толкается снаружи в закрытую дверь. Я неохотно вылезаю из кресла, открываю. Это одна из служанок, руки у нее заняты подносом, на котором громоздятся тарелки с бутербродами, большие бутылки вредной для организма кока-колы и стаканы. Вслед за ней входит точно такая же девушка в длинном платье с передником и с точно таким же подносом в руках. Актеры ликуют.
– Марта Рудольфовна прислала, – сообщает первая девушка.
Ага, понятно, суровый нрав и доброе сердце.
– Передайте ей нашу благодарность.
– Она велела, чтоб аккуратно ели. Чтоб на ковры не пролили и чтоб крошек не было. Она проверит.
Девушки ставят подносы на низкий столик, присевший, как перед прыжком, на львиных лапах, и с восторгом наблюдают представление, которое затеяли для них маленькие актеры, – расхватывая бутерброды, они разыгрывают шабаш в Вальпургиеву ночь. Голод весьма способствует актерскому вдохновению.
Представление прерывает Старик – сует два пальца в рот и свистит, как Соловей-разбойник. Народ каменеет. Кто с протянутой к подносу рукой, кто со стаканом на полпути к губам…
– Господа актеры, – трагическим басом произносит Старик, – не забудьте про Кирилла Максимовича.
Очень, надо сказать, вовремя вмешивается. Подносы уже опустели, осталась лишь парочка бутербродов. Но и те мне не достаются. Во всяком случае, в тот момент. В кинозал входит Марта Рудольфовна, пребывающая, очевидно, в режиме «суровый нрав». Она оглядывает комнату и обрушивает негодование на Сеню, который на целую голову возвышается над остальными, как второгодник над первоклашками.
– Вот уж от кого-кого, а от вас не ожидала такой неаккуратности.
Ковер у Сениных ног усеян крошками. На меня домоправительница даже не покосилась. Думаю, это выражение крайнего неодобрения за то, что я все-таки «не уследил». По-прежнему не глядя в мою сторону, она сухо говорит:
– Надо спуститься вниз. У Германа Велоровича есть сообщение.
Иду за ней. Хратов ждет меня в кабинете, достойном царственной особы. Каким-то искусным невербальным способом он демонстрирует, что это его личная рабочая комната. Очень глупо. Когда генерал прибудет, притворство раскроется.
– Сегодня Захар Матвеевич не приедет, – сообщает он.
– А когда его ждать?
– Пока сведений нет. Но до утра его однозначно не будет.
До извинения он, само собой, не снисходит.
– Где ж я их размещу? – растерянно спрашивает Марта Рудольфовна.
– Придумайте что-нибудь, – небрежно бросает Хратов. – На ночлег никто не рассчитывал. Предполагалось, что Захар Матвеевич на них поглядит, а затем их увезут назад. Но теперь придется переиграть, так что проявите креативность. Пусть посидят до утра в креслах.
– Что вы?! – пугается домоправительница. – Как можно? Вы же видели, какие они маленькие… Они же к рассвету измучаются до смерти.
Очевидно, она переключилась в режим «золотое сердце».
Хратов, видно, и сам соображает, что вряд ли стоит показывать генералу артистов в потрепанном виде.
– Поступайте как знаете.
– Думаю, ничего страшного не случится, если они проведут одну ночь в комнатах для гостей. По два-три человека в каждой – кровати там широкие… А к приезду Захара Матвеевича успеем все убрать.
Мы с ней поднимаемся в кинозал, где меня ждут два нетронутых бутерброда.