Марта Рудольфовна распоряжается:
– Мария, отведите наверх девочек, а ты, Марина, займись мальчиками.
Марина, потупив глаза, тихо говорит, едва слышно:
– Марта Рудольфовна, можно я наверх пойду?
– Что за капризы?! Да еще при хозяйке!
Оглянувшись на генеральшу, которая в это время отчитывает Екатерину, домоправительница бросает на Марину грозный взор, однако шепчет:
– Бог с тобой, бери девочек!
Масяня, состроив ироническую гримасу, командует негромко, чтоб не услышала хозяйка:
– Мелкие, стройсь. За мной.
По дороге она заворачивает в прачечную на первом этаже и выносит стопку свежего постельного белья. В тренажерной голые матрасы остались на прежних местах.
– Стелите сами, – Масяня бросает сложенные простыни на ближайший матрас.
Минималы молча берутся за работу, разбившись на пары: расправить белье поодиночке не под силу. Масяня с минуту наблюдает за ними, фыркает и уходит. Закончив труды, сверчки садятся рядком на гимнастической скамейке и держат совет.
– Ну, други, что делать будем? – вопрошает старик Калачев.
– Снять трусы и бегать, – ухмыляется Петруша. – В пятнашки играть, в третий лишний… А что, прикольно ведь.
– Ты серьезно? – изумляется Сеня. – И Василий Иванович трусы снимет?
– Запросто, – подтверждает Петруша.
Данила Квон неторопливо встает:
– А если в рыло?!
– Сядь, Даня, – кротко приказывает Старик. – А ты, Петруша, прикуси язык. Нет, господа артисты, так дело не пойдет. Нельзя нам сейчас меж собой ссориться и драки затевать.
– Но и подчиниться недостойно, – говорит Эврипид.
– Унизительно, – дополняет Данила.
– Западло, – подводит черту Карл.
– За что, Даниле, кажешь, унизительно? – спрашивает Йован. – Это как утренник в детском саду. Работа.
– Йован правильно говорит, – наставительно произносит Сеня. – Утренник.
– Не мели вздор, Сеня, – глухо молвит Ленский. – Какой утренник? Ночник. Ничего, кроме ночи, не будет. Ночь. Понимаете? Только ночь.
– Очень красиво и романтично, – насмешливо говорит Эврипид. – Надеюсь, это в фигуральном смысле?
Ленский молча устремляет на него байронический взгляд: дескать, что бы ты понимал в темной стороне бытия, писака.
– Не о том спорите, господа артисты, – вмешивается Старик. – Не о том думаете. Нам надо прежде всего Кирилла Максимовича вызволить.
– Надо, Вася, надо. Но как? – раздается женский голос.
В тренажерную входит Матушка, а вслед за ней вся женская половина труппы.
– Перво-наперво надо разузнать, где его заперли, – говорит Старик, вставая, чтобы уступить место женщинам.
Вслед за ним поднимаются и прочие.
– Ну разузнаем, и что? – иронизирует Петруша. – Силой отобьем? Подкоп выроем?
– Решим, – говорит Данила Квон. – По обстоятельствам.
– Вы лучше решите, как нам с младенцем обходиться! – выкрикивает Анна Михайловна. – Неужто плясать и кривляться под его дудочку?
– И попляшем! – резко бросает Ольга. – Пока Кирилла Максимовича не освободим.
– Она права, – говорит Карл. – Начнем понты бросать, нас зажмут, шелохнуться не дадут. А нам нужна… как это…
– Оперативная свобода, – подсказывает Эврипид.
– А я лично не вижу ничего ужасного в том, чтобы поиграть с ребенком. Он ведь совсем еще маленький… – говорит Маша.
Минималы соглашаются: придется притвориться, что смирились, чтобы разобраться в обстановке и найти способ вызволить режиссера. И только Татьяна возражает:
– Все равно ничего не получится. Лилипутам с большими не совладать.
Она намеренно говорит грубо, употребив запретное среди них слово.
Входит Масяня:
– Все здесь? Встали и пошли! Будете смотреть, как вашего дружка в мусорный бак сажают.