Наблюдатель

На Юрганова наваливается еще одна забота. Беда в том, что он не знает, реальна ли опасность. План Ольги и ее фракции Красной бригады – это, конечно, вздор. Мечта страстной, но инфантильной девушки. Впрочем, все минималы в той или иной степени инфантильны. Однако Карл!.. Бывшего уголовника не увлечешь пустыми мечтаниями. Если он в сговоре – лучше сказать, заговоре – с Ольгой, значит, та замышляет нечто серьезное. Такое, что она от Мастера утаила, а рассказала только о наивном и заведомо неосуществимом плане. Интересно, зачем? Неужели это скрытый упрек: вы, мол, ничего не предпринимаете, приходится нам самим…

Юрганов ужасно боится, что Ольга и ее бригада совершат что-нибудь дикое и непоправимое. Пытается успокоить себя: он-де знает, кто из сверчков чем дышит, злодеев среди них нет, да и вообще все минималы лишены агрессии. А если он ошибается? Ведь он прежде вообразить не мог, что его с актерами вот так запросто запрут в клетку. Не где-то там, а в центре России! В двадцать первом веке!

Так почему же и кто-нибудь из сверчков не может внезапно показать зубы? И даже укусить… О Карле и говорить нечего. Бывший преступник. Даже если Ольга с Карлом замышляют пусть и не теракт, не злодейство, а безобидную демонстративную акцию, то и о ней Юрганов хочет знать заранее. Однако за всем не уследишь.

Первую акцию пассивного сопротивления совершил Владимир Ленский. Он выпросил у Марины лоскут желтой ткани, ножницы, нитки и иголку, поменялся маечками с Данилой Квоном – сменил белую на темно-синюю – и нашил на нее коряво вырезанный могендовид.

Никто из арсенальской обслуги не обратил внимания на эскападу Ленского. Те, кто постарше, остались равнодушными к намеку. Молодые его не поняли. У нынешнего века и нынешних людей память короткая.

Да и сверчки Ленского не поддержали. Сеня спросил удивленно:

– Володя, это у тебя орден такой?

– Если хочешь, считай орденом, – сказал Ленский. – Знак отличия. Звезда Давида.

– Чья же это награда?

– Еврейская, Сеня. Надо бы знать.

– Ты разве еврей?

– Je suis juif, – произнес Ленский с ужасным акцентом.

– Опоздал, брат, с солидарностью почти на целый век, – заметил Петруша.

– Почему это ты, Володя, солидаризуешься только со страждущими изгоями? – ехидно спросила Лорелея. – Выбрал бы что-нибудь позитивное. Выступил бы, скажем, против глобального потепления. Слышал, наверное, какая-то девочка с тараканом в голове протестует… Как раз тебе под стать.

– А чего, Володя? Встань под знамена, – обрадовался Петруша. – Станешь лидером движения «Лилипуты против потепления».

– Сам ты лилипут! – злобно закричал Ленский, мгновенно выйдя из байронического образа.

Политическая дискуссия естественно перетекла в словесное побоище.

Остальные сверчки довольствуются традиционной фигой в кармане. Насмешками над тюрьмой и тюремщиками. Тренажерный зал переименован в барак, а Арсенал из Бурлыжника в Бурлаг. Охранников, естественно, иначе как вертухаями не именуют. И столь же естественно, только за глаза. Можно только дивиться тому, как в общем-то изолированные от реальной российской жизни минималы хорошо осведомлены о лагерном быте.

Карл с высоты своего криминального прошлого наблюдает за их играми с иронией и неодобрением. Он полагает, что тюрьма – слишком экзистенциальная тема, чтобы быть поводом для шуток.

– Любого из вас там в один секунд размазали бы.

– А тебя что, нет?

– Я – особь статья. Я свой, из бродяг.

Сверчки очень быстро приспособляются к неволе. Юрганов ожидает, что минималов подкосит растерянность, уныние, депрессия. А они быстро восстанавливают присутствие духа. Напротив, сам режиссер на время впадает в мрачность и уныние и оправдывает себя тем, что не привык к неволе. Они-то, мол, живут в состоянии несвободы постоянно и привыкли ко всякого рода ограничениям. И пока Юрганов угрюмо ворошит в мыслях эти рассуждения, ему вдруг приходит в голову, что он ни разу в жизни не задумывался о том, что есть свобода вообще и что такое свобода для него лично. Ничего не придумывает и приходит к выводу, что свобода – это отсутствие мыслей о свободе. Пока ты не задумываешься: «Свободен ли я?» – ты свободен. То есть ничем не скован, пока не уткнулся в стену. А это значит, что свобода не есть постоянное состояние и не может им быть. В один миг ты свободен, в другой нет, а то, что мы почитаем свободой, – это соотношение, при котором общее количество «свободных» мигов намного больше, чем «несвободных».

Разумеется, он не делится своими выводами ни с одним из сверчков, хотя ему хочется обсудить эту тему, предположим, со Стариком Калачевым, который наверняка поведает немало важного и ценного. Но положение обязывает. Режиссер не должен спускаться со своего Олимпа. Приходится, при всем его иерархическом величии, довольствоваться невольно подслушанными обрывками мудрости его подопечных. Попав из естественной неволи в неволю формальную, сверчки, разумеется, тоже раздумывают о свободе.

Карл вещает:

– Чего тут думать! Нет никакой свободы. Это только слово придумали, чтоб людей дурить. Есть воля, братцы, только воля. Либо человек на воле, либо…

– А ты где сейчас? – насмешливо перебивает его Петруша.

– Где, где? Сам знаешь, как на такой вопрос отвечают, – нарочито грубо бросает Карл.

То ли тему закрывает, то ли не желает открывать что-то свое, сугубо личное.

– Дурью маешься, – осуждает его Старик. – Свобода – это дар Божий. Человеку дана возможность сознательно выбирать между добром и злом.

– Вы лучше Сома спросите, – говорит Эврипид. – Он в этих краях главный специалист по свободе.

– Ты откуда знаешь?

– Подсмотрел, какую он книгу читает. «Единственный» Макса Штирнера. «Моя свобода становится только тогда совершенной, когда она обращается во власть…»

– Понятно, – говорит Ольга. – Настоящая свобода – это возможность ограничивать свободу других всегда, когда тебе захочется.

Для Юрганова начитанность тех, кого он называет сверчками, становится неожиданностью.

– Вообще-то, Оля, он не совсем о том говорит, – возражает Эврипид. – Это, скорее, Сом так его трактует…

– Я ваш спор не понимаю, – внезапно вмешивается в разговор Сеня. – Откуда мне знать, свободен я или не свободен?

Эврипид приходит в восторг:

– Сеня, дорогой, да ты настоящий философ! Открыл новую формулировку свободы: человек свободен, если ему кто-то скажет, что он свободен…

Юрганов думает, что так же своеобразно трактует свободу Ленский – свободно выражает протест, который никто не замечает и не понимает.

Замечают, однако, иное. Вечером перед ужином в трапезной Ленский, приподнявшись на цыпочки, кладет на стол напротив Марины ножницы и обрезок желтой ткани.

– Возвращаю с благодарностью.

– Тряпочку-то зачем, Владимир Святославович? Можно было и не возвращать. – Марина тянется через стол, комкает лоскут и вдруг вскрикивает.

– Мариночка, что такое?! – вскидывается сердобольная Матушка.

Марина разворачивает тряпицу.

– Иголка. Владимир Святославович, наверное, воткнул, чтобы не потерялась.

– Ну все, Марина, заснешь теперь мертвым сном. И мы вместе с тобой.

– Не бойся, Мариночка. Это от веретена засыпают, не от иголки, – возражает Карл.

– Веретено Володьке не поднять, – изрекает Петруша. – Это сколько же сил надо иметь.

– Отчего так получается, что развлекаются самопожертвованием одни, а страдают от этого другие? – осведомляется, ни к кому не обращаясь, Лора.

Этой ехидной репликой завершается эскапада Ленского. Сам же он против обыкновения даже не огрызается. Краснеет и эдаким печальным демоном, духом изгнания выходит из трапезной.

– Влюбился, что ли? – фыркает Петруша.

Лора своего не упускает:

– А ты не знал? Давно и тайно влюблен. В себя…

– И притом безответно, – уточняет Эврипид.

Однако вскоре выясняется, что не только в себя, а чуть позже – что и не безответно. Сверчки, к великому своему удовольствию, получают возможность наблюдать за развитием романа в подробностях, поскольку Бурлыжник становится для них своего рода паноптикумом, где невозможно укрыться от чужого глаза. По правде говоря, вначале ничего особо романтического не наблюдается. Ленский краснеет в присутствии Марины, смущается, вздыхает, а она того не замечает. Ей в голову не приходит, что такой высокомерный, неприступный джентльмен, истинный Байрон, пусть даже миниатюрный и в детских штанишках, способен обратить на нее внимание. Тем более что байронизм и робость в любовных делах плохо сочетаются. Как правило, байроны – это лермонтовские демоны, коварные соблазнители, которые без зазрения совести разбивают женские сердца. Это даже входит в их кодекс. Вертеры среди них – исключения.

Ко всеобщему удивлению, романтический посыл Ленского не остается без ответа. Романтическая натура девушки жаждет не просто возлюбленного, но романтического героя, коих среди современных молодых людей не сыщешь. Ленский очаровывает ее «тайным воздыханием», которое относится скорее к сентиментальному стилю покорения женского сердца, нежели к романтическому, но Марина не сильна в стилях. Тайное воздыхание – именно то, в чем она нуждается и чего ждет.

Роман Марины и Ленского, подобно тюремным романам, краток и стремителен. Наверное, он не мог стать иным, поскольку действительно тюремный. В своем роде.

Юрганов, будучи большим и глядя на вещи с точки зрения больших, пытается понять, как большая привлекательная девушка может влюбиться в столь маленького мужчину. Ну ладно, пусть маленького, но не настолько же! Случается, конечно, видеть фотографии рослых красавиц с мужьями, которых несложно носить с собой в дамской сумочке. Но те мужья – знаменитости: богатые киноактеры или нефтяные шейхи. Деньги и известность служат огромным увеличительным стеклом. Но избранник Марины – бедный актер средней руки. Что она в нем разглядела?

«Марина – хорошая девочка, – думает Юрганов. – Но кто знает, какие бесенята прячутся в душах хороших девочек». Нет, он не циник или женоненавистник, а всего лишь опасается, как бы кто-либо из больших не обидел его сверчков.

Осмысляют необычный роман и сверчки. Впервые о нем заговаривают вслух (правда, в иносказательной форме) за столом в трапезной. При Марине. Петруша, глядя перед собой в пространство с театральной задумчивостью, изрекает:

– Я вот все про Отелло думаю… Как это Дездемона решилась за него выйти?

Все прекрасно понимают, куда он клонит, и тактично молчат. Сеня, как всегда, встревает некстати:

– Она же не знала, что он ее задушит.

– Вот именно, Сенюнчик, не знала, – радуется подмоге Петруша. – То есть не подумала. А надо было бы подумать, присмотреться… Тогда бы увидела, что он не такой, как все, нестандартный и, стало быть, способен сотворить что угодно…

Вряд ли Марина понимает его намек, тем более что она не слышала недавний диспут между Лорой и Ленским, а самозваный афроамериканец наверняка жалеет о вздоре, который тогда наговорил.

Ольга решительно уводит разговор в безопасную сторону:

– Ты, Петя, сильно отстал от жизни. В современном театре Отелло давно не негр и даже не мавр. А белые актеры, которые его играют, уже не мажут лицо черной краской.

Эврипид возражает:

– Шекспир одиннадцать раз в пьесе употребил по отношению к Отелло определение «черный».

Ольга парирует мгновенно:

– А ты думаешь, «черная пятница» – это про дикаря с острова Робинзона Крузо? А «черные мысли» – это, конечно, мысли негров. А «черный день» – это день, когда негры пришли к власти.

Сеня тоже вносит в обсуждение свою лепту:

– Говорить «негры» нельзя.

– Негр или белый – какая разница, – возражает Татьяна. – Главное, что мужик. А от мужика всегда жди какой-нибудь гадости. Если не задушит, так в душу плюнет. Ты, Костя, лучше скажи, сколько раз Шекспир называет Отелло male shauvinist pig?

Анна Михайловна оживленно замечает:

– Ну, так любого мужика можно назвать безо всякого Шекспира.

Ей лучше знать – подкаблучника Йована она ласково зовет «моим поросеночком». Впрочем, любая, кому достался бы этот пухленький, румяненький серб, вряд ли нашла бы для него лучшее любовное прозвище. При этом Анна Михайловна, в отличие от Татьяны, не феминистка, но если ей выпадает случай кому-нибудь – хоть мужчине, хоть женщине, – по ее выражению, впендить, она никогда этой возможности не упускает. Чтоб знали. И уважали. Положение племенного вождя обязывает.

Йован делает вид, будто не о нем сказано.

Рассудил всех Старик:

– Вспомните лучше, что Христос сказал: пусть оставит человек отца и мать и прилепится к жене своей, и будут два одною плотью, так что они уже не двое, но одна плоть.

– Я не возражаю, – говорит Йован. – Надо прилепиться…

– Ах, какой молодец, – одобряет Матушка. – Христу он не возражает. Ишь, прилипала.

Лорелея с раздражением следит, как обсуждение удаляется все дальше и дальше от злободневной темы, и наконец не выдерживает:

– А я думаю, что Отелло просто срубил дерево не по себе!

– При чем тут Отелло?

Сверчки настолько увлекаются битвой убеждений, что забывают, кого они обсуждают под маской Отелло.

– А при том! – отрезает Лорелея.

– Во-первых, каждый сам решает – по себе или не по себе, – говорит Ольга. – А во-вторых, никто еще ничто или никого не срубил.

– Срубит, – мрачно обещает Лора.

И столько яда в этом обещании, что все на миг притихают, словно перед ними вдруг открылось что-то страшное и опасное.

Лора оказывается права, но лишь отчасти. Ничего страшного и опасного при исполнении ее пророчества не происходит. В следующий раз сверчки обсуждают новый этап волнующего всех романа, собравшись в гроте на краю розария. Ленского с ними нет. Как ни странно, любовная тема опять переплетена с расовой.

– Я понимаю, почему Володька корчит из себя негра, – на этот раз сам Петруша корчит из себя знатока человеческих душ.

– Вжился в роль, – фыркает Татьяна.

– Нет, не только из-за роли… Володьке хочется быть большим, пусть даже черным. Ему кажется, если он притворится негром, то станет огромным, как Отелло. Кабы не эта роль, Володька на Марину взглянуть бы не решился.

– А будь Володя негром, она бы с ним сошлась? – спрашивает Алия.

– Ха! Спрашиваешь, – восклицает Петруша. – На раз. Русская женщина с любым сойдется.

Карл ворчит угрожающе:

– Эй, на русских баб бочку не кати. Дездемона кто, по-твоему, была?

– Тише вы, – шикает на них Маша. – Володя идет.

Из-за розовых кустов, цветущих на повороте дорожки, выплывает Ленский, окруженный незримым сиянием. Он не идет, а будто левитирует над самой землей на воздушной подушке, не касаясь стопами цветных плиток.

Маша хлопает в ладоши. Вслед за ней аплодируют Матушка, потом Старик, Сеня, а затем недоброжелатели Карл, Петруша, Татьяна, Анна Михайловна и скептики Эврипид и Данила Квон. Это особые аплодисменты. Такими пассажиры в наши дни чествуют командира огромного лайнера, благополучно посадившего самолет на взлетную полосу. Те, кто сидел на скамье, вскакивают. Все смотрят, не отрывая глаз, как он нисходит к ним, обыкновенным смертным. Счастливое развитие романа Ленского и Марины представляется им победой мира маленьких и слабых над большими и сильными, даже если это всего лишь любовная победа. Они завидуют ему. Он проломил границу и вошел к большим людям как равный. Юрганов с грустью вспоминает Мишу, бедного Кузнечика, который тоже попытался пробить барьер, но потерпел поражение. Режиссер от всей души надеется, что Володю Ленского не ждет трагический финал.

– Уважуха! – Карл, который в мирное время презирает Ленского как мужчину, хлопает его по спине.

– Честитам, прийателю, – поздравляет Йован.

Анна Михайловна, вместо того чтобы одернуть поросеночка, проявившего самостоятельность, неожиданно к нему присоединяется:

– Никак, Владимир, не думала, что вы способны на такие подвиги…

Неудивительно, что чествуют доброжелатели. Но и недоброжелатели не отстают. Петруша – тот воздерживается от ядовитых насмешек, а это стоит десятка иных славословий.

Удивляет всех Лорелея. Подходит к Ленскому и молча целует его в щеку.