Который год уже мой бедный господин

Насильно заперт в каменных палатах,

Сокрытый от людей, и с самого рожденья

Лишен свободы, будто Минотавр,

Он, говорят, ужасней сына Пасифаи.

Быть может, так… Я не могу судить,

Поскольку с ранних лет

Служу при нем – и мать ему, и нянька,

И врач, и собеседница, и друг,

Наперсница, советчица и та,

На ком срывает он обиду на судьбу.

Но я не жалуюсь, ведь то удел рабыни.

Люблю его, как собственного сына…

Скорее, внука сообразно годам.

И лишь одно меня страшит: настанет

Тот день и час, когда сойду в Аид,

Что будет с ним? Ведь только я могу

Сносить его присутствие. Никто

Другой на это не способен.

Бедный Аристон!

Ужасный вид, злосчастная судьба!

Позор – родителям и бедствия – народу,

Какие он навлек своим рожденьем.

Сам вид его есть грозное знаменье,

Источник бед, смертей и гнева

Богов. Он должен быть убит,

Но мать-царица умолила мужа. Царь

Велел дворец построить

На диком острове, вдали морских дорог,

И заточить ужасное создание

Навеки, чтобы скрыть бесчестье. А еще

Селение построил он поодаль, на острове,

Вспахал поля, развел овец и коз,

Чтобы прокормить чудовищного сына.

Никто в селе – ни пахарь, ни пастух —

Не ведает, кто он, дворца насельник.

Аристон

С младенчества не видел лиц людских

И лишь меня, старуху, считает человека образцом.

Но вот вчера в саду уединенном,

Где любит он гулять и что выходит

На брег морской, нашел он деву —

Знать, к земле ее прибили волны.

Он тут же скрылся, но по рáкушке велел

Аргиросу, слуге, с садовником принесть ее в палаты.

О боги! Что нас ждет? Что будет?

В мрачных мраморных чертогах

Нечто странное творится,

Сущность страшная и злая

В них невидимо таится.

Может, бог, а может, демон

Поселился там незримо,

Этот дом кругом обходит

Всякий шествующий мимо.

И хотя никто не видел

Даже тени минотавра,

Нашим детям ночью снится

Лик кошмарного кадавра.

Страх пред Неизвестным гложет

Пуще голода и жажды,

Но еще страшнее, может,

Тот, кого узрим однажды…

Горько жить под тяжким гнетом,

Лучше быть рабом в неволе,

Но одним богам известно,

Будем мы страдать доколе.

О, где я? Где? Что это за покой?

Куда меня забросил жалкий жребий?

Кто я – себе хозяйка иль раба,

Игрушка сладострастного тирана?

Спасаясь от насилья, в бездну вод

Я бросилась с борта триремы, ибо

Погибель предпочтительней бесчестья.

И вот жива, и очутилась здесь,

И не попала ль из огня в полымя?

Но однако жизни милой

Ты покуда не лишилась.

Благодарствуй за такую

Посейдона-бога милость.

Знать судьбы своей не может

Смертный – правят ею боги,

Берегись беду накликать,

Изнывая от тревоги.

О, как желаю я, чтобы ваши речи

Правдивы были, я тогда б могла

Без колебаний ввериться судьбе.

Готова я любым словам поверить,

Но слов правдивей – запертые двери,

Замки, крюки, щеколды и запоры,

Задвижки и болты, защелки и засовы,

Что преграждают путь любой на волю.

Они-то и сулят ту горестную долю,

Что ждет меня…

Суть понять горазд не всякий,

Ум увиденному верит.

Лучше было бы подумать,

Почему закрыты двери.

От кого они спасают?

Враг внутри или снаружи?

Отопри их – одолеет

Лихо, что неволи хуже.

Нет, слышать не хочу ваш хор лукавый,

Ведь утешения зело вредней отравы!

Подите прочь!

О, бабушка, твой возраст есть порука

Правдивости речей. Молю тебя, скажи,

Могу ль сей дом покинуть? Или мой удел —

Работа в поле, за станком и ложе

Немилого и старого владельца? Что ждет меня?

Свободна ты, но лишь один замок

Открыть не в силах, ибо нет ключа

Ни у кого из ныне здесь живущих,

И каждый заперт так же, как и ты, —

Запором служит море…

Значит, это…

Ты догадалась верно: остров.

Притом неведомый, и люди говорят,

Что бороздит он море, будто лодка,

Которую течения влекут

Сегодня на восток, а через день на запад

У дальних окончаний Ойкумены.

Ни разу ветер к нам случайно не привел

Чужие паруса, и ты непостижимо как

Здесь оказалась…

Только против воли.

Я вижу по всему, что род твой знатен.

Все выдает в тебе высокое рожденье,

И гостья ты желанная в дворце. Мой господин

Велел сказать тебе, что всякое желанье

Твое – любое, пусть бы и причуду,

Исполнит вмиг, лишь стоит пожелать…

Так где же он?

Невидим.

Как?! Он здесь?!

О, нет, отсутствует.

Какая жалость!

О да! Мой добрый господин по воле рока

Был обречен скрываться, чтоб никто

Не мог его увидеть.

Почему?

Не спрашивай, сие покрыто тайной.

Коль так, скажи хотя бы имя.

Мать нарекла младенца Аристоном, но, однако,

Мой бедный господин остался безымянным,

Как пень, иль камень, или лист травы, понеже

Ни в чьих устах то имя не звучало…

…Доселе.

Ныне прозвучит в моих устах. И я отныне

Стократно стану петь те сладостные звуки.

О Аристон! О Аристон! О Аристон!

Так, подобно птахе малой,

Скачет что в ужасной пасти

Меж зубами крокодила

И не ведает напасти,

Дева юная в чертоге

Поселилась беззаботно

И проводит дни в веселье,

Позабывши о тревоге.

Что б она ни пожелала —

Яство, лакомство, наряд —

Моментально доставляет

Ей служителей отряд.

И, безмерно благодарна,

Хочет дева увидать

Благодетеля, который

Шлет всю эту благодать.

О, малое пушистое созданье!

Тебя счастливо боги одарили

Способностью сокрытое увидеть

Во тьме ночной, как будто в яркий полдень.

Скажи, видала ль ты незримого, который

Ко мне приходит только в сновиденьях,

Могучий, словно Зевс, прекрасный, как Парис,

Добрей и мягче самого Морфея… Он, жестокий,

Уходит прочь с рассветом, и вотще

Зову его и плачу.

Не завидуй

Ночному зренью и большим зубам,

Могучим мышцам, крыльям и хвостам —

Всему тому, чем боги наградили

Зверей и прочих тварей, но притом лишив

Того людей. Обаче есть у нас светильники,

Клепсидры, колесницы, серпы, мечи,

Кузнечные меха… Вовек не перечесть

Всего…

Уймись, старуха, хватит

Вести подсчет орудьям бесполезным! Ведь зачем

Светильник, коль запрещено

Мне лицезреть предмет моих мечтаний?

Зачем мне плуг, зачем мне молот, серп

И даже…

Вряд ли мудро

Хулить бездумно то, что нам подчас дает

Возможности и силы олимпийцев. Вот рáкушка,

Одна из приспособ, что наделяет смертных

Способностью богов пренебрегать пространством.

Волшебный экипаж? Куда как кстати здесь,

На острове, затерянном в просторах

Бурнокипящих вод! О, как бы было славно,

Забравшись в рáкушку, перенестись на Крит,

А может быть, в Коринф, когда б повозка

Была чуть-чуть поболее, а я – мала как мышь.

Поспешность мнения не красит молодежь,

Так слушай руководство. Сей предмет

Дает тебе возможность дальней связи.

Достаточно, приблизив рáкушку к губам,

Промолвить слово, и эфира колебанья

Передадут то слово так далеко, что собьешь

Ты ноги при попытке в те места добраться.

Однако и в немыслимой дали любимый твой

Услышит слово, будто ты вблизи его сказала.

Вздор! Это невозможно…

Вот опять

Нетерпеливой мыслию сама себя лишаешь

Того, к чему стремится сердце.

Вздор и бред!

Я докажу, что то лишь глупые мечтанья.

О, милый Аристон, ты слышишь Коллидору?

Вот видишь, старая? Как я и говорила…

Что за времена!

Неопытность надменно учит мудрость.

Спросила бы меня, и я совет дала б перевернуть ракушку.

Ее ты держишь задом наперед, вверх дном,

К себе неверной стороной, и только оболочки

Крепость не дала к тому же вывернуть изнанкою наружу.

Не вижу разницы… К тому же очень глупо

Беседовать ни с кем, упершись взглядом в стену.

Алло, кто говорит? Я слушаю…

О боги!

Кого я вызвала своим неловким словом?!

Кто говорит? И почему молчите? Неужели

Опять ребячьи шалости иль вызов ложный? И опять

Я не услышу той, по ком тоскую…

О демон, я молю, прости мне дерзость,

И в мыслях не имела твой покой нарушить…

Вот обычная картина:

Трудно им понять друг друга,

Ибо страстная влюбленность —

Это просто род недуга.

К счастью, очень скоротечна

Хворость умственная эта,

И от вечного безумства

Не излечишь лишь поэта.

Не ожидал я пошлости от хора. Сколь прискорбна

Умноженная сотней уст банальность. Как могли вы…

Не тебе вступать, царевич,

С хором в мелкие раздоры,

Различить коль не сумел ты

Голос милой Коллидоры.

Так то была она?!

Вопрошай не нас, а сердце,

От него и жди совета…

Девы голос опознает —

Значит, суженая это.

Трепещет сердце, будто голубь сизый

Крылами бьет, слетая вниз к кормушке,

Оно узнало голос, хоть и слышит

Его впервые…

Как же не узнать,

Коль женщин нет других,

Во всем дворце и не было от века, не беря

В расчет меня… Но кто ж меня услышит?

Узнало сердце голос и лететь

Готово к Коллидоре, грудь покинув,

Нимало не печалясь, как

Я буду жить без сердца.

Внемли гласу, Коллидора,

Не теряя ни минутки!

Грустно будет, если счастью

Помешают предрассудки.

Могла ль я ожидать, услышав странный голос,

Который вдруг возник неведомо откуда

И даже сообщить не соизволил,

Кто он таков, могла ли ожидать,

Что это Аристон, по ком тоскую?

Любезный Аристон,

Я так мечтала, грезила, горела нетерпеньем

Тебя услышать… И каков итог?

Ты испугал меня, запутал, вверг в смущенье,

Заставил трепетать, почти что плакать, и однако

Готова я простить, конечно, если

Сумеешь возместить урон, который

Душе моей был причинен страданьем.

Что ж, царевичу урок

Ты изрядный преподала.

Но разумно ль начинать

Вашу встречу со скандала?

Пожалуй, я б не стала говорить о встрече,

Ибо осязала взамен любимых рук

Покинутую хижину моллюска,

А глаз взамен любимых

Я видела лишь каменные стены.

А голос?! Впрочем, я о нем уже сказала…

Так это ли свиданье? И возможен ли союз,

Который единяет живую женщину

С бесплотным голосом, со слабым дуновеньем

Из щели рáкушки? Конечно, нет, и нет, и нет!

А я хочу увидеть Аристона! Хочу обнять его,

Хочу прижать к груди, услышать голос,

Почувствовать дыханье, чтобы убедиться:

Он человек, а не мечта, не призрак.

Нестерпимое желанье

Коллидорой овладело,

Для любви ей мало духа,

Осязать потребно тело.

Тщетно голос Аристона

К ней взывает из ракушки,

Ибо рáкушку девица

Запихала под подушки.

Слышать, мол, она не хочет

Ни единого признанья,

Мол, внимать речам бесплодным —

Нету хуже наказанья.

Возлежит она на ложе,

Предаваясь злой кручине,

Не вкусив еды ни крошки,

К смертной близкая кончине.

О Аристон, ни слова не услышишь

Упрека. Не виню тебя и, более того, прощаю

Тебе жестокость. Счастлив будь, живи

В блаженстве. Я же молча

Сойду в тот мрачный край,

Откуда нет возврата, и тогда

Пускай тебя Эринии терзают,

Раскаянье пусть гложет, пусть молва

Людская наречет тебя убийцей,

Безжалостным злодеем, что обрек

На гибель деву, отказав ей в малом.

Ше ошишаш я шошшошши ош шоша. Шшошь шшишшошшша

Ушшошешшая шошшей ушш шашашшшошшь…

И это все, что можешь ты сказать?!

При всем при том, что я тебя не слышу

И слов не разбираю…

Шишаш ши ши ши…

Не слов я жду, а действий – доказательств

Того, что любишь… Коли б ты любил,

Не стал бы прятаться, как прячется дитя,

Играющее в прятки. От тебя поступков жду

Не мальчика, но мужа.

Шшо шошошиш! Шо шошешу шошшише…

И под самой страшной пыткой,

Примененной при допросе,

Узник, если рот завязан,

Не ответит на вопросы.

Ты ж устройство дальней связи

Погребла под слоем пуха,

Что, по сути, равносильно,

Если б ты лишилась слуха.

В ракушку прятаться – достойно только труса,

Муж доблестный явиться должен сам,

Чтоб лично объяснить причину, по которой

Не может он ко мне явиться лично. Впрочем,

Возможно, он сумеет оправдаться…

Я миг единый видел, Коллидора, тебя,

Когда лежала ты на бреге

Морском бездвижная, без чувств, как изваянье

Прекрасное, как сон, мечта, надежда,

Как наважденье, что преследует меня

С тех пор и вместе с бедным Аристоном

Уйдет в могилу, и теперь желаю

Лишь одного – увидеть вновь тебя,

Пусть даже вновь на миг…

За чем же дело стало?

Презреть готов я все, что злобный рок

Мне уготовил, ибо не боюсь

Переступить отцовское проклятье, и меня

Страшит лишь то, что вид мой и обличье

Тебе противны будут, испугают

И ввергнут в дрожь, заставят

Лишиться чувств от ужаса, и ты,

Возможно, навсегда утратишь речь

И мысленно навеки проклянешь

Чудовище, что звалось Аристоном.

О, нет, никто – ни демоны, ни боги —

Меня не отвратят от милого! А вид?

Что ж вид! Ведь это только внешность,

Не могущая сути заслонить, и я

Любимого узнаю Аристона, будь он

С рогами, жвалами, будь чешуей покрыт,

Имей он сотню глаз иль будь безглазым,

Любить его готова таким, как есть.

И более того – не надо мне иного.

Берегись давать посулы,

Быть приятной другу абы,

Не пришлось бы приголубить

Омерзительную жабу.

В страшном есть свое величье,

Ну а жаба – просто гадость,

С нею спать в одной постели

Есть сомнительная радость.

Обидно слышать мне, когда зазря и всуе

Любимого то гадостью, то жабой

Зовут, при этом не имея

И отдаленных сведений о том,

Каков он. Вы видали его хоть раз?

Увы и никогда! Лишь слышали о нем…

Тогда молчите!

Любимый Аристон, я жду…

Мне нелегко решиться. Однако я вверяю

Себя судьбе и Коллидоре. Если

Одна из них изменит, я погиб. Иду!

О ужас! Ужас! Ужас! Как же может

Земля носить подобное созданье?!

Как разрешают всеблагие боги

Дышать столь страхолюдному ублюдку,

Чей малый рост – циничная насмешка

Над храмом человеческого тела?!

Пошатнулись, знать, основы,

На которых мир устроен,

Коль урод, настолько странный,

Был рожденья удостоен.

Вероятно, он лишь первый

Из людей, которых малость

Станет вскорости всеобщей,

И недолго ждать осталось.

Ныне кажется ужасным,

Взрослый муж с младенца телом,

Но, однако, это вскоре

Повсеместным станет делом.

Поначалу все росточком,

Что приличествует ребенку,

Измельчают постепенно,

Словно под одну гребенку,

А затем без остановки

Опускаться будут ниже,

Наконец дойдя до росту,

Меньше мыши станет иже.

И наверное, не будет

Уменьшения лимитом

Этот рост и, умаляясь,

Со сверчком или термитом

Люди смогут поравняться.

А потом, за этим следом,

Что случится – неизвестно.

Никому конец не ведом.

О, неужели Аристон и здесь, в изгнаньи,

Обречен страдать от глупости людской,

От предрассудков и нелепых бредней?!

Неужто вправду можно взять любого,

Чей, скажем, нос поменьше бугорка,

Что украшает лик твой, и его,

Владельца носа, объявить уродом,

Грозящим гармоничности Вселенной,

Предвестником грядущих катастроф?

Ужас!

Ужас!

Ужас!

Да, это я… Таков, каков я есть, и Коллидора,

Меня призвав, сказала, обещая,

Что примет и с рогами, и без глаз…

Готова ль ты исполнить обещанье?

О да, готова я… Но только не сейчас…

Быть может, позже… Год иль два спустя…

Хотя вернее даже, через десять…

Ждать

Согласен я эоны, сотни тысяч лет, и буде

Супругами мы станем лишь в Аиде, и никак

Не раньше, с нетерпением стану

Считать часы и дни, что разделяют

Меня с тобой.

Удачное решенье!

Придумать лучше трудно. Изберем Аид

Мы местом встречи, а пока придется

Томиться каждому из нас в разлуке с другом.

Вообще-то,

Аид – метафора, я лишь имел в виду…

Нет, нет, не продолжай! Мужчина должен

Держаться слова, хоть и невпопад

Уроненного. Муж сказал, муж сделал.

Нет сил терпеть разлуку,

Подгоняя время, которое, как мул,

Упрямо и противится кнуту.

И есть одно лишь средство срезать

Дороги часть – податься напрямик,

Добраться раньше срока и воссесть

На бреге Ахеронта, запуская

По волнам камешки и глядя беспечально,

Не ты ль плывешь ко мне в челне Харона.

До встречи, Коллидора! Ухожу…

И в счастливом нетерпенье

Он спешит в свои покои,

Где в ларце хранятся травы,

Крайне ядовиты кои.

Эти травы в дозах малых

Лечат колики, запоры,

Жидкий стул… Поболе доза

К сердцу милой Коллидоры

Может доступ предоставить —

Сиречь с легкостью отменной,

Без досадных промедлений

В область Гадеса доставить.

Он бестрепетной рукою

Смертную готовит юшку,

Выпивает и главою

Упадает на подушку.

Так, закончив жизнь земную

Хоть трагично, но прекрасно,

Ждет он милую в Аиде…

И возможно, что напрасно.

Потому что Коллидора,

Позабыв про обещанье,

Вряд ли снидет в царство теней,

Где назначено свиданье.

О боги! Боги! Боги! Умираю

От скуки, одиночества, безлюдья,

От безнадежности, от мысли, что никак

Не вырваться отсюда, что Ананке

Судила вечно мне томиться здесь,

Откуда нет исхода, коль и птицы

Прибыть в сей край с большой земли не в силах…

Уж год прошел, как Аристон жестокий

Меня коварно бросил, предоставив

Страдать одной в пустом дворце,

Где спутницей мне служит только тень

И лишь раба-старуха

Является порой, как призрак, каковой

Не в силах одиночества развеять.

И оттого мне кажется порой,

Что я, сама того не зная,

Рассталась с жизнью и живу в Аиде.

Хоть вряд ли здесь уместно это слово —

«Живу», поскольку смерть желанней

Того житья, что стало мне уделом,

И я решилась предпочесть погибель.

Как некогда с триремы я в пучину

Бестрепетно нырнула, так же ныне

Низвергнусь в бездну смерти. Лишь одно

Меня страшит: я не могу избегнуть

Свиданья с тем, чей вид меня страшит,

И кто к тому же надоел до смерти,

А за гробом не даст мне жизни:

Не смогу вздохнуть свободно,

Не смогу присесть, иль лечь, иль встать,

Чтобы при этом он не терся рядом

И не нудил о том, как сильно любит

И прочее, что вспоминать противно.

Не знаю, что страшней – уродство иль занудство.

Но первое есть камень преткновенья,

Его не выношу, хотя бы и смирилась,

Будь Аристон покрыт присосками, шипами,

Имей он щупальца, копыта, гребень,

Клыки и хвост иль обрасти он шерстью…

Однако то, каков он есть на деле, —

Его несоразмерность той природе,

Какую видит глаз и коей правят боги,

Меня ввергает в ужас, неподвластный

Рассудку.

Так зачем же погубила,

Лишив его надежды в этом мире, обещая

Любовь в другом? Ты не одна тоскуешь,

Мне грустно без него, и я пытаюсь тщетно

С возлюбленным покойником связаться… Очевидно,

Он рáкушку свою забыл в гробнице, не успев

Еще испить воды забвения…

Старуха,

Не смей напоминать о мерзостном уродце,

Моем тюремщике и во дворце, и вне!

Чем дворец тебе пришелся

Не по нраву? Ведь любой,

Предложи лишь, без раздумий

Поменяется с тобой.

Но этот неизвестный мне любой

Имеет выбор, я же не могу

Дворец покинуть по простой причине:

Отсюда не уйти, поскольку сей чертог,

Как вместе с ним и весь злосчастный остров,

Заброшен за пределы Ойкумены.

Ладно… Ежели считаешь,

Что дворец – твоя темница,

То в деревне сопредельной

Смело можешь поселиться.

Совет хорош! Но кто-нибудь из вас

Живал когда-нибудь в селении подобном —

Среди быков и коз, средь грубых мужиков,

Скандальных баб, распущенных детей,

Коров, овец, свиней и разных прочих тварей,

Привыкших извергать навоз

На радость мухам, что потом летят

К столам затем, чтоб с тараканом спорить,

Кто сможет больше перенесть заразы,

Призвавши в судьи этих состязаний

Клопов и вшей, клещей и тараканов…

И это лишь пролог, само же действо

Идет на поле, на лугу, в лесу,

Где тяжкий труд ломает спину и навек калечит.

Но главное в другом! Селение – тюрьма,

Подобная дворцу, поскольку и оттуда,

Как из палат, нет выхода на волю.

Из всех путей возможных лишь один

Ведет к свободе, то – стезя в Аид.

Это значит, ты свободна,

Ибо можешь выбирать,

Что душе твоей угодно —

Или жить, иль умирать.

К несчастью, и сошествие в Аид

Не принесет мне сладостной свободы.

Меня подстерегает там ужасный

Малютка Аристон, к которому навек

Прикована я крепче, чем смогли б

Сковать вериги, путы или цепи,

Поскольку сам себя со мною он связал,

И я обречена таскать его повсюду,

Как каторжник влечет свою колоду…

Что ж, его понять нетрудно,

Не вини его напрасно,

Ты скорее виновата,

Поелику ты прекрасна.

О, если так и если красоты

Лишусь, он обо мне забудет?

Уверены, что так оно и будет!

Не мнила я, что так легко найдется

Решение простое той задачи,

Которую задала мне судьба и кою

Решить давно отчаялась. И вот

Простор свободы предо мной открылся.

Пусть тщетно ждет в Аиде Аристон,

Сойду – и что ж? Теперь уж я не я,

Попробуй-ка узнай меня в другом обличье!

А коль сумеет все же распознать

Меня под безобразною личиной,

То тут же отвернется с отвращением —

Он любит красоту, не Коллидору,

Он любит оболочку, не меня.

Я сбросила прекрасные черты,

От коих лично мне нет толка, поелику

Другие видят их, а мне лишь достается

Неясное в зерцалах отраженье. Аристон

Пускай горюет о своей потере, Коллидора

Не потеряла, лишь приобрела.

Слишком редко в мире нашем

Возникает красота,

Преступленье – столь по-барски

Истреблять ее спроста.

Коль тебе она без проку,

Лучше девушке другой

Передай красу по-царски

Как подарок дорогой.

О горе мне! Зачем на склоне лет я стала

Возвестницей печальных новостей!

Так знайте ж, Коллидора добровольно

Сошла в Аид, поднявшись на скалу

И бросившись оттуда на утесы. Потому

Искажены теперь лицо и тело, и ее

Не смог бы опознать родной отец,

Тем боле Аристон, кто видел

Любимую лишь раз и только мельком.

Против толку Коллидора

Неразумно согрешила

И красы, а также жизни

Впопыхах себя лишила.

Поспешила слишком дева,

Ибо нас благие боги

Чудным свойством наделили:

Вид себе стяжать убогий

Без труда и без заботы

И с годами сообразно,

По прошествии которых

Наша внешность безобразно

Изменяется – морщины

Возникают и седины,

И хребет, в дугу согбенный

Ради цельности картины…

И состарься Коллидора,

Появись она каргой

Перед юным Аристоном,

Был бы полностью другой

Результат подобной встречи:

Проклиная невезенье,

Аристон от Коллидоры

Отказался б с омерзеньем.

Увы, припомнить не могу, в который раз

Я сожалею о решении поспешном, поелику

В местах, в которых обитаю ныне,

Нет времени и день похож на день

Прошедший. Всякий раз, как думаю о том,

Зачем я здесь, на ум приходит: стоит ли девица

Подобных жертв? Возможно,

Недурно было бы немного подождать,

Пока волна не принесет другую.

Но всякий раз я тут же вспоминаю

Прекрасной Коллидоры образ милый,

И вновь решение мне кажется разумным,

И более – единственно возможным, ибо

Недостижимо счастье средь людей —

Так где ж его обрящешь, кроме как в Аиде…

Но всякий раз терзает опасенье:

А что, коль не придет? Того не может быть,

Но все ж порой бывают исключения

Из самых строгих правил…

Погляди,

Кто шествует сюда, сойдя с ладьи Харона.

Не шествует, скорее уж ползет иль тащится,

Точнее, ковыляет…

Шкандыбает…

Все-таки ползет.

А как страшна!

Скорее, безобразна…

Может быть, смешна? Уродство

Способно вызвать смех, не только страх.

А вот и он! В отличие от тех, кто рядом ловят рыбу,

Сидит без удочки и ловит пустоту, а может, призрак.

И пускай сидит! А мне тем временем пора

Начать на новом месте обживаться,

Узнать, что здесь и как… А кстати, странно,

Что нет встречающих. Никто не объяснит,

Куда идти, где можно поселиться

И как себя вести новоприбывшим…

Девушка мертвая, время настало

О страсти забыть навсегда.

Ненависть, злоба, любовь, состраданье

Уйдут, как в песок вода.

Коллидора! Наконец! Ты здесь!

Меня узнал он! Как?! Сие ведь невозможно,

Как нереально целой вновь собрать

Расколотую вдребезги амфору.

Девушка мертвая, это безумец!

Его обойди стороной,

Бред умалишенных заразен,

Как прокаженного гной.

Но он узнал меня! И назовите это

Безумием иль бредом, заблужденьем,

Обманом чувств, иллюзией, психозом,

Затмением ума, деменцией, юродством,

Да чем угодно – это не отменит

Того, что он узнал меня в таком обличье,

В котором я сама узнать себя не в силах.

Коль ты б явилась в образе змеи

Иль черепахи – говорю к примеру, ибо

Сюда подобных тварей не пускают, —

И в случае таком я различить сумел бы

Тебя под незнакомой оболочкой,

Зане я вижу душу, а она

Останется вовеки неизменной.

О да, ужасен он! Того не отменить

И не исправить, но теперь и я

Ужасна, если не отвратна… Мне ли

Хулить чужую внешность? Наверху

Я как-то не подумала, что здесь

Помимо Аристона есть другие,

Никто из коих ныне не захочет

И рядом сесть со мной,

Не то что приобнять,

Облобызать и прочее. И днесь

Я вижу Аристона в новом свете.

Девушка мертвая, Гадес не место

Мукой любовной страдать.

Раз упустила возможность при жизни,

Ныне уж поздно рыдать.

Я чувствую блаженство, поелику

Ты здесь. И если даже

Меня отринешь и лишишь надежды,

Я буду счастлив тем, что видеть

Смогу тебя – хоть издали, пусть вскользь,

Пускай тайком, один лишь миг, но видеть,

Чего жестоко был лишен под солнцем.

Какое благородство! Заслужил он

Не отвращение, не жалость, а любовь…

О мерзкое чудовище, тебя

Я полюбила, вовсе не желая

Любить, и, более того, страшась

Тебя, кого люблю, и ужасаясь

Своей любви, с природой несовместной,

А также не одобренной богами.

Ты победил. Достойно восхищенья

То, в сколь малом теле поместилась

Столь необъятная и верная душа!

Словно в сугробах замерзшего леса

Жаркое пламя зажгли вы,

Двое, любовью согреты, за гробом

Ныне, как прежде, вы живы.

Вечно ли будет гореть это пламя,

Что яро пылает? Ужели,

Покинувши угли, покрытые пеплом,

Уйдете скитаться без цели?