Рыба не клюет совершенно. Ветер, резвый и игривый в утреннюю зорьку, к полудню стих. Полный штиль. Полуденный зной, отражаясь от зеркальной прохлады вод, висит в воздухе тягучим сладким маревом. Кругом царство лености и бессилия. Заспанное белесое солнце нехотя играет бликами на еле заметной гладкой накатной волне.

Николай, полураздетый, в трусах и льняной рубахе, сидит в лодке, упершись босыми ногами о шпангоуты. По бокам, на «банке», лежат прислоненные к бортам «морские» удочки. Николай уныло глядит на их чуткие, недвижимые уже около часа «кивочки», потом переводит взгляд на небо. Там, в чистой синей вышине, плывут с юга на север вытянутые, размытые, словно пена на воде, пузырчатые облака. «Странно, – думает Николай, – там ветер, а здесь тишина».

Рыба не клюет, но ему нравится сидеть так в безделье, подставив солнцу лицо, безвольно положив на борта руки.

Где-то на острове, синеющем сквозь марево ломкими очертаниями, его жена Ольга и шестилетняя дочурка Катя собирают чернику, которой тут великое множество. Николай давно собирался приехать сюда с семьей на своей моторной лодке. Место это, спокойное, удаленное от городской сутолоки, в стороне от туристских маршрутов, Николай и Ольга открыли для себя в прошлом году случайно, когда поехали испытывать только что купленную лодку. От города, правда, далеко, но что там расстояния, когда «Вихрь» несет со скоростью под сорок и лодка, играючи, подпрыгивает на бугорках волн! Николай вспомнил сейчас, как в прошлом году Ольга нерешительно ступила на землю острова, осторожно, глядя под ноги, словно боясь змей, сделала несколько шагов, а потом вдруг в совершенном восторге воскликнула: «А грибов-то, грибов-то сколько!..» Когда уезжали, в километре от острова мотор вдруг забарахлил, и Николай бросил якорь, совсем не надеясь, что он достанет до дна. Капроновая веревка упруго застучала о борт и вдруг ослабла. «Баклан», – понял Николай и не удержался, забросил удочку: тут должна быть треска. Рыба и в самом деле сразу стала брать, и Николай с Ольгой в азарте надолго тогда забыли о поломке в моторе, о том, что надо ехать домой. А треска, гибкая, коричневая, пружинисто металась по дну лодки.

Сегодня на восходе повторилась та же торопливая, сладкая радость хорошего клева, но к полудню все уснуло под вялящими солнечными лучами. Надо бы идти к острову, помочь жене и дочке развести костер, приготовить обед. Он сматывает веревку, привязанную к бую – указателю баклана, установленному им сегодня, и заводит мотор. Уже на подходе к острову замечает бегущую по воде навстречу лодке рябь: подул шелоник.

Николай выносит из лодки рыбу, прячет ее в тень, укрывает травой. Вокруг царство ягод. Он ползает на четвереньках, собирая в пригоршни чернику и голубику, затем закидывает голову, сыплет ягоды в рот и медленно их жует, постанывая от удовольствия.

Перед тем как идти в глубь острова, Николай оглядывается на залив и замирает, увидев свою лодку: она мерно раскачивается на волнах вдали от берега в темно-синей ряби раздувающегося шелоника. «Как же это?! – оторопело соображает Николай. – Неужели якорь забыл выбросить? Как же мы без лодки? Остров… Катя… Без лодки…» – И, сбрасывая на ходу сапоги, он бежит к воде.

Глубина начинается сразу, у берега. Холода он не чувствует, хотя совсем недавно с ознобом входил в воду босыми ногами. Николай плывет быстро, «саженками». Руки размеренно, поочередно выбрасываются вперед, голова вращается в такт, ноги напористо взбивают пенистый бурунок. Лодка приближается. Наконец шея и руки устают. Николай переворачивается и плывет на спине. Ориентируется по солнцу, которое светит прямо от острова. Перевернувшись на грудь, Николай с тревогой замечает, что лодка совсем не приблизилась, и опять он быстро работает руками, опять пенит ногами воду. Лодка уже метрах в пятидесяти, но руки с каждым разом поднимать из воды труднее и труднее, начинает сильно ломить шею. Николай ложится на спину и, стараясь держать себя в руках, начинает понимать, что лодку ему не догнать: «Черт с ней, потом найдем с ребятами… На остров надо… Приедет кто-нибудь…» В лицо ему плещет вода. Он поворачивает к берегу и тут же встречается с ветром. Шелоник дует в глаза, хлещет по ним брызгами, заплескивает ноздри. Николай задыхается, глотает жидкую горечь, перед ним стоит густая пелена воды и пены, сквозь которую красным пятном рдеет размытый, огромный шар солнца. Николай с ужасом осознает, что совсем не движется вперед, что до острова ему тоже не доплыть…

…Здесь, на просторе, ветер, словно уверовав в свою силу, дует напористо, ерша и взбаламучивая тугую темную воду. Среди чешуйчатых зыбких волн, как поплавок, качается голова Николая. С остекленелыми от страха и беспомощности глазами он что-то кричит, а ветер уносит его крик в море, разбрасывает там среди волн…

Постепенно Николай приходит в себя, но страх сидит внутри, цепляясь острыми коготками, не дает думать, тянет за ноги вниз свинцовыми колодками, давит на плечи.

«Надо подумать! Надо подумать! – бормочет он синими губами. – Надо взять себя в руки… Нельзя же так, за здорово живешь…»

Но страх держит за горло, мешает дышать, мешает… Не прогнать его…

«Сволочь! – кричит Николай, – подохнешь тут, как собака! Распустил нюни! Бороться надо, гадина!» – Он бьет себя по скуле, трясет головой, потом ложится на спину.

Мысль скачет лихорадочно: «Шансов нет, шансов нет! Берег – бесполезно. Берег – бесполезно! Лодка далеко… Не доплыть, не доплыть!..»

Захлебываясь и неуклюже перебирая ногами, Николай пытается стянуть с себя рубаху. Она прилипла, срослась с телом. Самое трудное – высвободить руки из рукавов. Потом, когда это удается, он несколько раз безуспешно пытается сделать из нее пузырь, для чего резко взмахивает рубашкой над головой, держа ее за края. Пузырь, тощий и кривой, все же в конце концов получается. Николай ложится на него животом. Уже осмысленно и устало он смотрит на лодку. До нее метров семьдесят. Мозг, как наковальню, долбит мысль: «Надо догнать…»

Из рубашки, крадучись, предательски убегают пузырьки воздуха. Николай вытягивает рубашку со сморщенным, раздавленным уже пузырем и, держа ее в левой руке, начинает правой грести по направлению к лодке. Движения почти не получается, пузырь только мешает, и Николай отбрасывает его в сторону. Стараясь экономить силы, он равномерно, без рывков, работает руками, переворачивается на спину, плывет на боку, плюхает саженками, гребет «по-собачьи». Со временем его движения сами по себе приобретают системность: саженки – на боку – спина – саженки – на боку – спина… Плыть на спине становится все труднее: вдали от берега накатистые волны все чаще хлещут в лицо. Николай горько кривится и с кашлем выхаркивает попадающую в горло соленую воду.

Иногда он смотрит на лодку. Эти мгновения доставляют ему настоящую муку: казалось, отдал уже все силы, а она почти не приблизилась. В конце концов Николай заставляет себя реже поднимать голову и плывет только по ориентиру – попутному ветру. Ему невыносимо хочется отдохнуть – лечь на спину и закрыть глаза, но за каждую секунду остановки придется потом расплачиваться долгой и тягостной работой рук.

Надо экономить силы. Николай вспомнил, как тренер учил его в легкоатлетической секции расслабляться во время бега на длинные дистанции: работать должны только те мышцы, которые толкают вперед. Плыть еще много, страшно много, и Николай старается «успокоить» тело, руки его безвольно поднимаются и плюхаются в воду, концентрируясь потом в гребке. «Напрасно все, сдохнешь…» Николай напрягается, трясет головой и, стискивая зубы, шепчет: «Хрена с два возьмешь! На тебе…»

Перед глазами встает Катькино лицо: то улыбающееся, то оцепеневшее от страха. Это совсем для него невыносимо, и тогда он хрипит на выдохе: «Не меша-а-ай!..»

Он страшится отчаяния, его мертвой хватки, которую, наверно, уже не выдержать в этой непосильной борьбе с ветром и волнами. Он гонит его, стараясь думать только о лодке, о том, что надо беречь силы. Все же расстояние до лодки сокращается, ее развернуло и несет боком. Но руки будто залило холодным свинцом, они совсем не гнутся, отказываются работать. Ветер раздувает на кончиках волн белые гребешки, бьет водой по затылку. Неожиданно Николай замечает на носу лодки то, на что раньше не обратил внимания, – якорь. Якорь!

Он лежит на самом кончике борта, Николай отчетливо вспомнил, как поднял его с днища, когда подъехал к острову, положил на нос и намеревался вытащить на берег, но дно оказалось глубоким, и он стал разгибать голенища…

«Если бы он упал, если бы упал! Ведь он же может упасть! Волны! А доска на носу совсем гладкая!»

Николай вдруг как-то ослаб, стал грести «по-собачьи», вцепившись взглядом в якорь.

«Нет, не падает, даже не шевелится как будто».

За лодкой, с левой стороны, что-то зажелтело и пропало. Искрой промелькнула догадка – буй, его буй на баклане! Желтое пятнышко появилось снова, все расцвеченное вокруг белыми полосами пены. «Баклан! Да там же мелко, а значит, и волны круче! Ну упади, якорь, ты же мой! Ты не должен меня подвести», – чуть не плачет Николай в последней надежде, еле держась на воде.

На баклане лодка, как поплавок, то ныряет, то вновь выпрыгивает на поверхность. Показалась… Якорь на месте. Исчезла. Вновь показалась. Якорь сместился, как почудилось Николаю, к центру лодки.

В голове взрывается мысль: «Неужели свалится в лодку?» С отчаянием и обреченностью он думает: «Тогда все… Больше не смогу…» Он уже не плывет, а лишь вяло перебирает руками и, как приговора, ждет очередного появления лодки. Якоря нет!

Лодка продолжает двигаться, как и прежде, боком. Волна неожиданно наваливается сзади на голову, и он некоторое время идет ко дну. Потом выныривает и долго, ничего не соображая, оторопело смотрит перед собой. Лодка стоит носом к нему. От кольца на носу тянется в воду белый шнур.

Николай стискивает зубы и плывет медленно, останавливаясь, тяжело и хрипло дышит. Подплыв к шнуру, он пытается на него лечь, но шнур расслабляется, и он скользит по нему вниз. Высоту борта ему не осилить, надо отдохнуть, но руки не держат шнура. Он устал…

Он обвивает шнур руками, ногами, стискивает зубами и висит, висит… Потом подплывает к середине борта, рывком поднимает тяжелые руки и висит снова. Бросить тело на борт ему удается лишь с четвертой попытки, когда проходит много времени.

Он медленно заваливается вовнутрь и теряет сознание…

Солнце медленно спускается к закату, когда Николай глушит мотор и причаливает к берегу. На заплестке у костра сидят Ольга и Катя и пьют черничный чай.

– Ну так что, рыбачок, – подтрунивает над ним Ольга, – где рыба? Смотрю, лодка качается и качается, а рыбака-то и не видно. Уснул, наверное, от безделья? Иди-ка лучше чай пить…

– А наш папка рыбалку проспал, – поддерживает ее Катерина. И все трое смеются.