9

Родители купили новую квартиру в 2008-м. Кажется, именно с этого все и началось. Все плохое и все хорошее.

Лера очень любила старую квартиру. Мама посмеивалась: да за что? Кухня маленькая, тесная. В гостиной стенка эта древняя, только барахло собирать. Барахло – Лерина коллекция журналов «Браво» за 2007 год, между прочим! Хрустальные бокалы, вазы и салатницы – видимо, по версии мамы, тоже барахло. Кто-то же покупал, старался. Ее не поймешь, эту маму.

Мама с папой спали в гостиной; раскладной диван они превратили в большую кровать. Лера обитала в маленькой спальне, и к ее пятнадцатилетию там был сделан косметический ремонт. Содрали старые, разрисованные Лерой еще в детстве обои грязно-яблочного цвета; поклеили новые, флизелиновые; вместо линолеума постелили ламинат; купили новые шторы. Чтобы как-то пометить территорию, Лера повесила несколько плакатов: «Марун Файв», Адам Левин и Джастин Тимберлейк. На этом косметический ремонт был закончен.

А потом родители выросли из этой квартиры.

Папу повысили на работе. Прежде он был специалистом по охране труда на предприятии; потом он стал старшим специалистом по охране труда; в итоге он стал начальником по охране труда. Лера толком не понимала, чем он занимается, знала, что его предприятие находится в поселке Московском, но что именно производят на этом предприятии, не вникала. Папа охраняет труд – разве не очевидно?

Мамин салон красоты наконец-то начал приносить прибыль. С салоном вообще интересно получилось. Мама по профессии была парикмахером, она умело красиво стричь и красить волосы. В детстве Лера часто приходила к ней на работу. Мамина парикмахерская затерялась где-то во дворах; это было небольшое помещение с огромным количеством зеркал и плакатов на стенах. На плакатах красовались, как Лера потом поняла, все супермодели девяностых: Синди Кроуфорд, Кристи Тарлингтон, Наоми Кэмпбелл и Клаудиа Шиффер. На столиках лежали стопки старых журналов «Космополитен» и «Лиза». Маленькая Лера не умела читать (читать не по слогам она научилась только в первом классе), но любила разглядывать картинки.

Потом мама и ее подруга, тоже парикмахерша, выкупили этот салон. А совсем уж недавно, когда Лера училась в седьмом классе, подруга уехала в Испанию (познакомилась с богатым каталонцем из Барселоны), и мама осталась на хозяйстве. В результате салон переехал поближе к метро, супермодели девяностых ушли на пенсию, интерьер нового салона, где теперь не только стригли, но и красили ногти, делали педикюр и всякие другие интересные штуки, был выдержан в бледно-сиреневой гамме. Мама называла этот цвет лавандовым. Все очень гламурно и эстетично. Лера немного скучала по старым продавленным креслам и журналам со стертыми страницами, но маме об этом не говорила.

В общем, родители стали больше зарабатывать, и как-то вечером (по первому каналу шел КВН, а папа очень любил КВН и смотрел эту передачу так, как другие мужчины смотрят футбол, у него были любимые команды, за которые он болел), во время рекламной паузы, зашел разговор о том, что пора что-то менять.

– Ирин, тебе вообще тут нравится, а? Только честно?

ЭЛЬДОРАДО – учитесь как надо!

– А что?

– Давай квартиру новую купим?

M&M’s – в любом месте веселее вместе!

В итоге эту квартиру продали, добавили денег, купили побольше, в новостройке на улице Теплый Стан. Кухня там была светлая, просторная, во всей квартире еще пахло досками и сырым цементом, а в будущей Лериной комнате стоял шкаф-купе во всю стену. Передние стенки у него были зеркальными, из-за чего сама комната казалась угрожающе огромной.

Сразу возникла проблема, породившая долгий семейный совет на кухне. Мама настаивала, что Лере необходимо перейти в новую школу, поближе к новому дому, Лера с ней спорила, объясняя, что она привыкла к старой, готова ездить каждое утро на автобусе, и вообще, и этот довод был вполне разумным, доучиться осталось всего два года, и нет смысла переходить в другую школу. Папа колебался, попеременно принимая то мамину, то Лерину сторону, но наконец он согласился с Лерой. Пусть Лера остается в старой школе, раз уж она так хочет. На этом и порешили. Семейный совет закончился.

Лера не хотела переходить в другую школу по нескольким причинам.

Во-первых, она училась в обыкновенной, общеобразовательной школе, МОУ СОШ, без каких-либо уклонов и профилей. Слова «физмат», «химбио», «гуманитарный», а также словосочетания «с естественно-научным уклоном», «с гуманитарным уклоном», «инженерный класс», «углубленное изучение английского языка» Леру пугали. Она не сильно-то любила учиться, точно не хотела углубленно изучать английский, а уж тем более какой-нибудь французский или немецкий – да боже упаси, ни за что!

Во-вторых, конечно, девчонки. Ее девчонки. Румянцева, Фирсанова и в меньшей степени Куликова.

С Кристиной Румянцевой Лера подружилась еще во втором классе. До этого Лера сидела с Михайловой, глуповатой, но очень симпатичной девочкой. Румянцева, не такая симпатичная и скорее похожая на мальчика, была очень вредной, поэтому Лера ее боялась. И не только Лера. Все боялись. Румянцева могла подойти к любому ученику, даже мальчику, и, например, ударить, отобрать пенал, разорвать дневник, и всё ей сходило с рук. Однажды ее жертвой стала Лера. Румянцева подошла, произнесла что-то типа «Лера – дура» и разорвала пополам тоненькую тетрадь по русскому языку с красивой бабочкой на обложке, а разорвав, выразительно показала язык. Обычно после такого все девчонки начинали плакать, а мальчишки лезли в драку; Лера же пошла другим путем. Она не стала плакать. Сначала хотелось – слезы уже готовы были политься из глаз. Но не стала. Она решила отомстить. На следующий день на уроке рисования она якобы случайно опрокинула стакан, в котором мыла кисточки, на новенький альбом Кристины. Румянцева начала верещать, но Лера была спокойна как удав и только повторяла: «Я случайно, я случайно». Так же случайно на уроке труда Лера сломала красивенькую поделку из шишек. Не менее случайно она разбила любимую чашку Румянцевой во время чаепития на большой перемене. Эти чаепития были традицией второго «А»: ученики приносили из дома чашки, блюдца и ложки, а также конфеты, чай, варенье, вафли, дешевые рулетики и печенья. Большую часть из этих съестных запасов уносила домой учительница Валентина Сергеевна, но никто не возмущался.

Румянцева стояла, держа в руках совок и щетку, чтобы собрать осколки, красная как помидор и очень злая.

– Халисова, я тебя ненавижу!

– А тебя ненавидит весь наш класс.

– А вот и неправда!

– А вот и правда!

– Дура глупая!

Лера была уверена, что Румянцева сейчас ее отлупит. Вот прямо этой щеткой и отлупит. Но Румянцева (что это с ней?) промолчала. А через пару дней и вовсе сдалась. Вот.

Да, буквально через пару дней Румянцева подошла к Лере перед уроком природоведения. Вид у нее был чрезвычайно милый. Такой милый, что аж непривычно.

– Ты на меня не обижаешься?

– За что?

– За то, что я сказала, что я тебя ненавижу. Я тебя навижу. Очень навижу. Давай дружить?

«Она что-то задумала, – решила Лера. – Все это неспроста. Румянцева не может быть дружелюбной просто так. Скорее всего, она задумала отомстить. Поэтому… блин, и как же быть?»

На всякий случай Лера приняла предложение о дружбе. И, кстати, ни разу об этом не пожалела. Первое время она держала ухо востро, ожидая подвоха, но потом расслабилась. Да и Румянцева оказалась забавной девчонкой. Да, забавной. Но злой. Мама как-то сказала про нее, что она «маленькая язва». До Леры дошел только общий смысл этой фразы.

Скорее всего, мама подслушала их разговор в машине. У мамы тогда был маленький рыжий «Хёндай-Гетц», на котором она забирала Леру из школы, частенько прихватывая и Румянцеву – она жила совсем рядом со школой. В машине обычно играла «Европа Плюс», и в тот раз тоже. И там поставили новую песню Бритни Спирс, которую Лера уже слышала. Лера ни слова не понимала по-английски, но мелодия была прикольная. Румянцева же, едва услышав бойкое вступление, уверенно заявила: «Бритни Спирс дура и уродина». – «Почему?» – «Потому что». «Европа Плюс»! «Лер, ты что, навидишь Бритни Спирс?» – «Ну… я ее не ненавижу…» В ответ на это Румянцева очень выразительно закатила глаза и сказала что-то типа «пфф».

Да, Кристина Румянцева в самом деле была маленькой язвой.

В третьем классе к их веселому междусобойчику добавилась Света Фирсанова. Она подошла к Лере после уроков и спросила:

– Лер, а правда, что у твоей мамы есть своя парикмахерская?

– Ну да, правда.

– Круто.

– Ага.

Лера так и не поняла, чем восхищается Фирсанова. Ей тогда казалось, что в этом нет совсем ничего выдающегося. Мама Фирсановой, Лера это откуда-то знала, работала в аэропорту Внуково, и это казалось очень романтичным. Да, она работала кассиром в одном из магазинчиков, но все-таки аэропорт, самолеты, небо – интересно же!

Оксана Куликова попала в их квартет как-то случайно, кажется, заболела ее лучшая подруга Джанкишиева. Куликову Лера любила, но не так сильно.

В общем, нет, никакой другой школы. Исключено. Из-за девчонок. Конечно же, из-за девчонок. Но не только. Не совсем. Скажем так, в начале этого учебного года Лера заинтересовалась, вот да, заинтересовалась одним парнем из одиннадцатого «А». И это было ну очень странно. Раньше Лере нравились обычные парни. Обычные, в смысле как ее одноклассник Овсянников. Симпатичный, хорошо одетый спортсмен. Он баскетболом увлекался. Баскетболом и баскетболистами, у него все тетрадки были с Майклом Джорданом. Вроде бы (Софико Лагидзе это рассказала по секрету Адиле Файзуллиной, а та выболтала Оксане Куликовой) Лера ему всегда нравилась. Или как Степанов из одиннадцатого «Б», голубоглазый блондин со стрижкой ежиком. Или как Марченко, с которым Лера на спор поцеловалась в седьмом классе.

Да, Лере нравились обычные парни. И, если бы она не была таким тормозом (а Лера порой признавалась себе, что она жуткий тормоз), у нее были бы постоянные отношения, как у той же Румянцевой, которая со своим Гошей практически живет с четырнадцати лет. И у Румянцевой, и у Фирсановой, и у Куликовой уже давно все было. Шустрая Куликова меняла парней как перчатки, она уже даже с пианистом Ромой Иванчуком успела повстречаться. Лера же в вопросе отношений отстала на целую жизнь.

И вот теперь она заинтересовалась очень странным парнем из одиннадцатого «А». Сашей Зарубиным.

Саша был внуком Майи Анатольевны, учительницы английского. Слава богу, у Лериного десятого «А» она ничего не вела, потому что Лера ее ужасно боялась. Родителей у него вроде как не было. Какая-то там была сложная семейная ситуация, Лера так и не поняла, в чем дело. Саша этот был жутко замороченным и считался чудиком. Друзей в классе у него особо не было. Мальчишки его сторонились. Зато была так называемая Олясаша. Его лучшей подругой была Лерина одноклассница, зубрила и отличница Оля Дубровская, типичная ботанша. Она носила прилизанный хвостик, старушечьи кардиганчики и юбки ниже колена, в общем, мышь серая обыкновенная. Лера всегда ее недолюбливала. А вот Саша Зарубин, видимо, обожал, потому что Дубровская была такая же замороченная. Они были на одной волне.

Кстати, у Дубровской этой были серьезные проблемы со здоровьем, что-то типа порока сердца. Был даже точный диагноз, но Лера его все время забывала. Много лет Дубровская провела на домашнем обучении и только в шестом классе начала ходить в школу, как все остальные. С ней в классе никто не дружил, кроме Риты Баженовой. Эта Рита была совсем уж отмороженная – она прямо на уроках ела козявки, а еще очень редко мыла голову. Что до одежды, одежду она вообще не стирала. Ни о чем, кроме аниме, она говорить не умела. Вроде у нее тоже был какой-то диагноз. С головой у нее что-то было. Короче говоря, все нормальные девчонки класса сторонились Дубровской и Баженовой. Обижать не обижали, но и не общались. Потому что фу.

Лера заметила в этом Саше то, чего никто не замечал, непонятно почему. Лера заметила, что Саша Зарубин – красивый. Его все считают чудиком, но разве у чудиков бывают такие глаза? Ладно, он прячет их за очками. Да, Саша носит очки, и они не очень ему идут. Поэтому сложно разглядеть, что глаза у него не карие – Лера сначала думала, что карие, – а каре-зеленые. Необычно! И вообще. Вовсе он не страшненький.

Это открытие Лера сделала, когда случайно столкнулась с ним на перемене после физики. В первый момент ей даже захотелось найти Румянцеву и рассказать ей о своем открытии: «Прикинь, Крис, видела сейчас Сашу Зарубина из одиннадцатого "А", и он, оказывается, симпатичный, а мы, дуры, и не замечали», но Румянцевой поблизости не было, была только Софико Лагидзе, а с ней Лера особо не дружила, поэтому пришлось проглотить важную информацию.

Словом, учебный год начался интересно. Лера с ужасом представляла, что было бы, если бы ее все-таки отдали в другую школу. Брр! Нет, конечно, не исключался вариант, что ее новым одноклассником стал бы красавчик-вампир с пронзительными глазами и дальше все закрутилось-завертелось бы, но… Скорее, в новой школе ее не ждало бы ничего хорошего. Стервы-одноклассницы, с которыми не получится подружиться, злобные учителя – ну их, ну их, не хочется даже думать об этом!

В родной школе все будет офигенно, как пел Павел Воля. Она познакомится с Сашей, если что, подруги помогут. И они будут общаться вместе, одной компанией. Разумеется, библиотекаршу Дубровскую в эту компанию не возьмут. Она скучная и нудная. Пусть тусуется с вонючей Баженовой.

Первую половину сентября Лера буквально жила фантазиями. Она и прежде любила мечтать. И прежде все ее мечты сбывались. В этот раз, Лера была уверена, не может быть иначе.

10

А в двадцатых числах сентября во вселенной что-то поломалось. Начало происходить плохое. Неприятности посыпались, как из коробки.

Неприятность первая. Родители, точнее, папа и его таинственная тайна. Если еще точнее, заначка. Об этих деньгах Лера узнала, едва только они переехали в новую квартиру. Узнала случайно, подсмотрев, как папа, стоя на коленях перед комодом, пересчитывал купюры. Она не подсматривала, так вышло – дверь в родительскую спальню была открыта. Леру папа, разумеется, не видел, поэтому он спокойно все пересчитал и сложил в пухлый конверт. Чуть позже Лера сама залезла в комод (нижний ящик, набитый всяким барахлом, а конверт был в самом дальнем углу) и пересчитала деньги. Не деньги, деньжищи – там их было реально до фига! Сто пятьдесят тысяч рублей. Мама об этих деньгах явно не знала. Это были папины деньги, исключительно папины. Видимо, он на что-то их откладывал, знать бы только, на что. Казалось бы, это всего лишь деньги. Сумма немаленькая, сто пятьдесят тысяч, но не миллион же! Но Лере становилось тревожно каждый раз, когда она думала об этом конверте. «Эти деньги еще сыграют решающую роль», – подумала как-то Лера, но мысли не додумала. Это было слишком сложно.

Неприятность номер два. Раньше Лера жила совсем близко от школы – удобно. Теперь приходилось раньше вставать, наспех собираться, умываться, чистить зубы, одеваться, пить кофе с печеньем, выдвигаться на остановку и ждать сто сорок четвертого автобуса, который ездил от метро «Теплый Стан» до метро «Юго-Западная». Обычно в дороге Лера слушала музыку. У нее был дешевенький плеер «Ритмикс» на четыре гига, купленный в «Евросети», и один и тот же плейлист.

Целый месяц Лера не могла привыкнуть к новому распорядку; порой ей ужасно хотелось, выйдя из школы после уроков, направиться не к остановке (идти нужно было через шумный, пахнущий восточными специями рынок), а завернуть на улицу Покрышкина, туда, где раньше был ее дом. Пару раз она так и сделала, машинально, на автомате, и только у двери подъезда понимала, что ключа-то у нее и нет, разворачивалась и брела обратно.

Неприятность номер три – факинг инглиш. Только Лера начала привыкать к новому адресу, как на нее свалилась эта ужасная двойка по английскому! Не то чтобы Лера хорошо знала английский, но четверки за четверть были всегда, а в восьмом классе Ирина Дмитриевна даже поставила пятерку за год. Это была не совсем заслуженная пятерка, это была пятерка с жирным таким минусом, но Лера слезно пообещала Ирине Дмитриевне в следующем году стараться больше, впрочем, у нее не вышло, и в девятом классе уже четверка за год имела нехилый такой минус. А потом начался десятый класс, дурацкий переезд, дурацкая новая квартира, в общем, все дурацкое-дурацкое-дурацкое, и с английским начала происходить беда, и чем дальше, тем хуже.

А тут – двойка за контрольную. Ирина Дмитриевна, конечно же, велела Лере не расстраиваться: «В журнал я тебе двойку не поставлю, даже карандашом, ты девочка старательная, на следующем уроке перепишешь, ладно?» – и Лера сказала: «Ладно». А сама подумала: «Да ни фига не ладно». Потому что новую тему она совсем не поняла. А следующий урок – в понедельник. И вряд ли она к следующему уроку хоть что-нибудь поймет.

Эти неприятности занимали Лерину голову всю вторую половину сентября. На что папа собирает деньги, как привыкнуть, что до школы нужно добираться общественным транспортом, и как исправить злополучную двойку по английскому. Мысли наползали друг на друга, мешались, не давали успокоиться. Но была еще одна проблема, которую нужно было решить, и поскорее, потому что ангельским терпением Лера не отличалась никогда. Как познакомиться с Сашей Зарубиным из одиннадцатого «А»?

Боже, как все сложно!

С английским надо было что-то решать, и срочно. Ирина Дмитриевна сказала: «…на следующем уроке перепишешь». Все бы ничего, но Лера не была уверена, что в понедельник она напишет лучше. Скорее всего, в следующий раз она напишет эту контрольную хуже. В крайнем случае, Ирина Дмитриевна проявит милосердие и поставит три. А если не проявит? А если не поставит? Страшно до мурашек. Делать-то что?

Можно было подойти к маме, поговорить с ней, объяснить ситуацию: «Мам, так и так, я ни фига не понимаю». Мама бы, конечно, посочувствовала. Мама редко ругалась из-за оценок. Но мама ходила все дни какая-то смурная. Лера позаимствовала мамин лореалевский блеск, перламутровый, а та и не заметила. Обычно она к таким вещам была очень внимательна. Но не сейчас. С ней явно что-то происходило. Что-то не очень хорошее. Лера совсем уж обнаглела, поэтому как-то с утра, собираясь в школу, надушилась маминым «Жадором», да так надушилась, что потом пару дней им пахла. Мама не обратила внимания.

А что, если…

Кто лучше всех в школе знает английский?

У кого бабушка – целая Майя Анатольевна, тощая, злая англичанка, строгая до ужаса? Серьезно, в школе ее прямо боялись, от нее веяло каким-то холодом ни дать ни взять Снежная королева. А что, если подойти к Саше Зарубину и попросить его объяснить тему?

Лучшего повода для знакомства не найти. Саша и не поймет, что… А когда поймет, будет уже поздно. Ой, как все хорошо складывается!

Мечты сбываются, верно? Надо лишь подождать.

Лера заранее узнала расписание одиннадцатого «А», которое выучила наизусть, хотя и не отличалась феноменальной памятью. Действовать она решила в среду. Третьим уроком у одиннадцатого «А» была биология, а биологичка у них была та же, что и у Лериного десятого «А», Тамара Васильевна. Тамара Васильевна, кстати, классуха одиннадцатого «А».

У Лериного десятого «А» третьим уроком была история. Кабинет истории тоже находился на втором этаже. Идеальный момент. Идеальный. При мысли о том, что сейчас она познакомится с самим Сашей Зарубиным, внутри Леры что-то вскипало. Лучше не бывает. Сейчас все и случится. Лера зашла вместе со всеми в кабинет истории, закинула вещи и пошла караулить Сашу. Она свернула в галерею, где был кабинет биологии, встала возле стены. Раз-два-три-четыре, посчитала про себя Лера. Ну, где же?

Наконец из кабинета вышел Саша. Он держал в руках телефон… дорогой… даже у Леры не было такого… «Нокиа»? Да, по дизайну вроде «Нокиа». Бабушка купила, по-любому. Ну вы даете, Майя Анатольевна. Понятно, что на учительскую зарплату и пенсию особо не разгуляешься, но… Зарубин ходит в старье, что его сильно портит, кстати, зато с новеньким мобильником. Лера сделала глубокий вдох («вдох-выдох… и мы опять играем в любимых…») и подошла знакомиться к Саше. Во рту совсем пересохло. Ноги еле слушались. Но предвкушение будущего триумфа добавляло уверенности.

Если бы не одно но. Лера напрочь забыла об этом факте, но сейчас, как назло, вспомнила. А дело было так. Однажды, когда Лера еще училась в шестом классе, а Саша соответственно в седьмом, произошел неприятный случай. И вот Лера, когда подошла к Саше, очень надеялась, что он про этот случай забыл. Но он, скорее всего, не забыл. Такие как Саша, они, скорее всего, все помнят.

– Привет? (Больше уверенности в голосе, улыбнись, улыбнись, мальчикам это нравится!) Я Лера Халисова. Ну, из десятого «А». Олина одноклассница.

Получилось? Ну? Получилось? В очередной раз, стоя совсем уж лицом к лицу, тет-а-тет, Лера убедилась в том, что Саша красивый. Его бы подстричь чуть-чуть или причесать по-другому, приодеть и – ух! – совсем бы другой парень получился. У него и прыщей нет. И нет этих дурацких усиков над верхней губой, ну, как у других старшеклассников.

Саша ничего не ответил. Он даже не смотрел Лере в глаза. Взгляд в сторону, куда-то в пол. Это ее немножко деморализовало, но она продолжила атаку:

– Я к тебе по делу.

Господи, ну чего он так смотрит? Ну неужели он помнит седьмой класс, а? Лера сильно смутилась, но виду не подала. Реальность немножко поплыла перед глазами, не без этого. Обычный школьный гул показался невыносимо громким.

– Валерия, вы ничего не перепутали?

Лера ненавидела, когда ее называли полным именем. Отчего-то сразу вспоминалась певица Валерия, а ее Лера не любила. Вот сокращенное имя – это прикольно, это Лера Массква, а полное. Отстой, короче. А Саша еще и на «вы» ее назвал, как взрослую. Ну пипец! Лера сделала глубокий вдох, проглотила вязкую слюну, так не вовремя заполнившую рот. Надо было жвачку взять.

– Саш, мне нужна твоя помощь с английским. (Говори серьезным тоном, такому, как Саша, это должно понравиться.) Я знаю, что ты лучше всех знаешь английский, а у меня двойка за контрольную. Спаси меня, пожалуйста.

Уф, сказала, теперь можно выдыхать. Да какого черта все так орут?

– Ладно, я поговорю с бабушкой, – ответил Саша и дернулся было, чтобы идти в кабинет, на свою дурацкую биологию.

– Нет, ты не понял. – Лера машинально дотронулась до его рукава, но тут же, спохватившись, отдернула руку. – Мне твоя помощь нужна, я Майю Анатольевну боюсь до смерти.

– Нет.

Нет? Нет – и все?

Саша зашел в кабинет и захлопнул перед Лерой дверь. Этот звук еще долго будет стоять в ушах. Этим звуком Саша словно бы отрубил ту ветку реальности, в которой все могло быть легко и просто. Все смешалось в голове у Леры. Все произошло слишком быстро, как-то запредельно быстро. А Саша… вот он какой-то совсем невежливый. Немного даже грубый.

Прозвенел звонок. Лера, спохватившись, побежала на урок. В дверях она столкнулась с самой историчкой, Светланой Владимировной. Получилось неловко. «Халисова, ты чего? Так на урок спешишь?»

Но Лера не спешила. Она, совершенно не понимая, что происходит, напрочь потеряла связь с реальностью. «Саша красивый, – думала Лера, не слушая Светлану Владимировну, которая как раз объясняла новую тему. – Саша красивый. Реально красивый. Но злой. Почему он такой злой, а? Наверное, потому что у него бабушка – Майя Анатольевна». Лера тоже была бы злой, если бы у нее была такая бабушка.

История прошла кое-как. Лера даже не записала домашнее задание. Последним уроком была, кстати сказать, биология. Лера зашла в класс, где всего лишь за несколько часов до нее был Саша Зарубин. От этой мысли сердце забилось сильнее, кровь прилила к лицу, а уши стали гореть. Лера знала, где он сидит – средний ряд, вторая парта, первый вариант. Средний ряд, потому что проблемы со зрением. В Лерином классе на этом же месте сидела Оля Дубровская. Что ж, пост сдал – пост принял.

Сама же Лера сидела в ряду у окна, за второй партой, на втором варианте.

Она не собиралась сдаваться. После биологии она спустится вниз, к раздевалкам, подкараулит Сашу и поговорит с ним. А потом они вместе пойдут домой. Лера даже готова была его проводить. Она, если понадобится, извинится перед ним за тот дурацкий анекдот про медвежонка. Ничего страшного.

Вот только… Дубровская. Обычно они выходили из школы вместе. Два задрота, блин. Лера как-то случайно подслушала их разговор. Прослушала, но не поняла ни слова, как будто они говорили не на русском. Обсуждали вроде какие-то музыкальные группы. Точно, они говорили на задротском. А задротского Лера не понимала.

Дубровская жила где-то рядом, на Покрышкина. Они выходили вместе, Саша провожал ее до подъезда, благо было по пути, а потом шел к себе.

Дубровская в Лерины планы совсем не входила. Надо ее будет как-то нейтрализовать. И случай появился сам собой. Помогла в этом Лерина безалаберность: у нее протекла ручка, она забыла ее выбросить, ручка изгваздала весь рюкзак, и… ну, в общем.

Лера достала эту ручку, аккуратно, чтобы не запачкаться, держа за самую верхушечку, и как бы невзначай уронила прямо рядом с Дубровской. Та, якобы из вежливости, кинулась ее поднимать, вот ведь лицемерная дрянь, и, не зная, что ручка протекла и мажется, схватила ее всеми пальцами и, разумеется, прилично так испачкалась. Попросилась выйти.

– Тамара Васильевна, можно выйти?

Тамара Васильевна милостиво кивнула, Дубровская унеслась в коридор, предварительно удостоив Леру уничижительным взглядом. Фу. Лицемерная чистюля. До звонка оставалось две минуты. Сколько Дубровской понадобится, чтобы отмыть руки от чернил, вернуться в класс, собрать все учебники и спуститься в вестибюль? Тоже минуты две? Что ж, у Леры есть как минимум пара минут форы.

Как только прозвенел звонок, она тут же подскочила со своего места, еле успев записать домашнее задание. Шестым уроком у Саши была алгебра на третьем этаже. Лера еще успевала его перехватить.

Удалось.

– Саш, это же не бесплатно. – Лера чуть было не прижала его к стене, выкрашенной голубой краской. – Мне главное четверку получить, и я тебе денег заплачу.

– Почему бы тебе не найти репетитора? Если все так плохо?

– Саш, мне срочно. Мне контрольную переписывать в понедельник. Ты мне просто тему объясни, и все.

– Лер, я не могу. Извини.

Это было провалом.

Лера не ожидала такого категорического отказа.

Она попыталась задействовать все свое обаяние. Она слегка улыбнулась, опустила длинные, накрашенные дорогой маминой тушью ресницы и сквозь них посмотрела на Сашу. Должно было подействовать. На всех действовало.

– Саш, ты же все равно английский будешь сдавать. Тебе что, жалко?

Сашин взгляд сделался совсем уж отсутствующим. На миг – совсем на краткий миг! – Лере показалось, будто бы он ее не видит и не замечает.

– Нет, – ответил Саша. – И я не буду сдавать английский.

Облом!

Саша очень странный, вот что поняла Лера. Саша еще более странный, чем кажется на первый взгляд. Прежде Леру никогда не отшивали. Что ж. Все бывает впервые. Да кем он себя возомнил, этот Саша?! Ну отличник. Ну ботаник. Ну внук Майи Анатольевны. И что? В школе его считают задротом. Девочкам он не нравится, Оля Дубровская не в счет. Только Лера считает его красивым, больше никто. Остальные девчонки думают, что он стремный. Серьезно – что он о себе возомнил?

Только поздно вечером, лежа в кровати и слушая «30 секондс ту Марс» (Лера никогда не слушала «30 секондс ту Марс», они для нее были тяжеловаты, но она отчего-то решила, что Саше такое должно нравиться), Лера сообразила, отчего Саша был так холоден с ней. Конечно, из-за Оли. Олясаша, блин. Разумеется, она запрещает ему общаться с другими девчонками, и тут ее даже можно понять.

Надо сделать так, чтобы она его отпустила. Но как?

Прошла неделя; всю эту неделю Лера ломала голову над тем, как бы еще раз поговорить с Сашей. Может, узнать его номер телефона? Интересно, а есть ли у него страничка во «ВКонтакте»? Написать ему в аську. Послать почтового голубя с запиской или сову из Хогвартса.

В понедельник Лера переписала контрольную. Ирина Дмитриевна, явно не от чистого сердца, поставила трояк. «Лер, что с тобой случилось?! Ты девочка неглупая, когда ты успела так запустить предмет». – «Ирина Дмитриевна, я… просто тема сложная». – «Лер, какая тема. Эта контрольная – повторение пройденного за девятый класс. Там ничего нового не было. Если будет так продолжаться, у тебя за семестр тройка выйдет. Как с остальными предметами, у тебя будут еще тройки?» – «Не знаю, Ирина Дмитриевна».

Если будет так продолжаться… Почему-то именно эта фраза англичанки напугала Леру. Если будет так продолжаться… В этой фразе звучала фатальная неопределенность. Надо поговорить с мамой. Все объяснить. Мама найдет репетитора. А Саша… ну его, этого Сашу. Он вредный.

Впрочем, репетитор не понадобился. Лерину проблему решил… а вот Саша и решил. Собственной персоной. Чудо все-таки случилось. И вот каким образом. Пятница, последний урок. Саша нашел Леру в коридоре и, как будто бы не было целой недели раздумий и мучений, подошел к ней с вопросом:

– Я по поводу английского. Я готов тебе помочь. Ты в прошлый раз сказала, это платно? У тебя деньги есть?

У Леры аж ноги подкосились. Саша что, согла… да не может этого быть!

– Ну да.

– У тебя уроки закончились?

– Да, я все.

– Ну пошли вниз. Вещи в раздевалке заберем и поговорим.

Лера ликовала. Она готова была пуститься в пляс прямо здесь, на третьем этаже, возле кабинета математики. Она шла за Сашей по лестнице чуть ли не вприпрыжку, что, помимо всего прочего, объяснялось еще и тем, что Саша, с его длинными ногами, очень быстро ходил, Лера за ним не успевала. Отстояв небольшую очередь, забрали вещи. Отошли к лавкам, где переобувалась малышня. Гул стоял такой, что Лера путалась в собственных мыслях.

– Платно – это сколько? – спросил Саша, застегивая куртку.

Куртка у него была хорошая, «Коламбия», просто немного старая и слегка засаленная.

– А сколько ты хочешь?

– Пятьсот рублей за занятие.

– Пятьсот ру… да ладно! Это же очень много… наверно.

По правде говоря, Лера не знала, много это или мало. В прошлой жизни ее как-то мало волновали финансовые вопросы. Но это в прошлой, а сейчас… А ладно. Разберемся.

– Ну тебе же нужен английский, и почему-то ты хочешь, чтобы я с тобой занимался. Так что…

– Хорошо, я согласна. Когда мы сможем приступить?

– А у тебя, я смотрю, прямо зудит.

– Сегодня сможем? – нетерпеливо переспросила Лера.

Малышня устроила погоню, сопровождавшуюся громкими криками. Кто-то из мелких поскользнулся и упал с глухим стуком, как мешок картошки. Кто-то засмеялся в голос.

Этот ор сбивал с толку и мешал Лере сосредоточиться.

– А ты мне прямо сегодня заплатишь?

– Ага.

Лера проглотила слюну. Ага, блин. Она так резко согласилась на Сашино предложение, что совершенно не подумала, откуда возьмет деньги. Это же пятьсот рублей, а пятьсот рублей на дороге не валяются. По крайней мере, Лера ни разу не видела. Как-то она нашла сто рублей, но это было давно.

Саша громко и демонстративно вздохнул. Стекла его очков полыхнули – в них отразился свет от люминесцентных ламп.

– Ну пошли к тебе что ли, – сказал Саша и очень строго посмотрел на Леру, когда она от радости чуть не подпрыгнула. Радости сразу поубавилось.

Лера, которая к этому моменту так и не придумала, откуда взять злосчастные пятьсот рублей, замешкалась. Саша был таким серьезным, что это даже пугало. Ну не может старшеклассник быть таким серьезным!

Вышли из школы, миновали парковку, свернули на улицу. Шагали молча. Саша был просто фантастически недружелюбен. Так, в неловком молчании, и дошли до остановки. Сто сорок четвертого, как назло, долго не было. Дождь перестал, но на улице было холодно. Впрочем, судя по всему, холодно было только Лере. Саша укутался в свою «Коламбию», как в спальный мешок.

– Небольшое китайское предупреждение, – объявил Саша. – В автобусе ты молчишь в тряпочку и не пристаешь ко мне с расспросами. В дороге я предпочитаю слушать музыку. Ты меня поняла?

Лера кивнула. От Сашиной серьезности уже хотелось повеситься. Он так странно разговаривал. Как взрослый. Хотя… мама с папой не так разговаривали. Совсем не так.

Саша разговаривал не как взрослый человек, а как старый. И на Леру он даже не смотрел, изучал глазами многоэтажки на другом берегу проспекта Вернадского.

– Повтори, что я сказал.

– Саш, ты как училка.

– Повтори!

– Я не пристаю к тебе с расспросами и не мешаю слушать музыку.

– Молодец.

Приехал долгожданный сто сорок четвертый, слава богу, пустой. Саша сел у окна и сразу воткнул в уши свои затычки. Автобус набрал пассажиров и поехал. Саша демонстративно слушал музыку, не обращая внимания на Леру. Она терпела достаточно долго, но потом, когда они уже доехали до «Академика Варги», а это означало, что они почти прибыли, Лера решила растолкать Сашу. Саша вынул из ушей обе затычки, но посмотрел на Леру взглядом, полным ненависти.

– Саш, а ты видел концерт на День учителя?

– Ну видел, и что?

– Ваша Красун там звездой была. Ты с ней дружишь, кстати? Вы же в одном классе учитесь! Блин, Аня Красун такая клевая… вот бы с ней познакомиться!

Анна, или просто Аня Красун. Главная звезда общеобразовательной школы. Ученица одиннадцатого «А». Сашина одноклассница. Лера не была с ней знакома. Она, собственно, и не входила в Анин круг общения, а он, по слухам, у нее был ограниченный. Лишь иногда, когда Аня проходила мимо и до Леры доносился сладкий аромат ее духов (кажется, это были «Амор-Амор» от «Кашарель»), Лера вздыхала, как если бы ей на самом деле посчастливилось увидеть знаменитость.

Аня занималась музыкой с детства. По крайней мере, так утверждала ее мама, тоже довольно известная в школе персона, председатель всех возможных родительских комитетов и прочего. Так вот, начиная с шестого класса, Аня участвовала во всех школьных концертах, а их всегда было очень много: на День учителя, на Новый год, на Восьмое марта, на День Победы. Лера, которая была младше Ани на класс, хорошо помнила первое выступление, когда будущая звезда, тогда совсем еще хрупкая шестиклассница, в красивом платье с блестками дрожащим голосом запела «Герой не моего романа». Лера тогда подумала: «Вот бы стать такой, как эта Аня». Наверное, в тот вечер так подумала не одна Лера. Наверное, в тот вечер так подумали все девчонки школы, причем даже те, которые были старше.

Тему для разговора Лера заранее не придумывала, она родилась спонтанно. Пытаясь завязать светскую беседу, Лера вспомнила о возможных общих знакомых, потом вспомнила, что Красун училась с Сашей в одном классе, поэтому упомянула концерт на День учителя. Саша, который так и не попался на удочку, уже готов был вставить наушники в уши, но тут Лера еще кое-что вспомнила.

– Саш, а ты знаешь, что Аня Красун кастинг на «Фабрику звезд» проходила? На седьмую, ту, где Меладзе были продюсерами? Ее взяли на эту фабрику, но она сама отказалась, типа учеба важнее.

Саша вздохнул так интенсивно, что даже Лера почувствовала колебание воздуха.

– Какая фабрика? Какие Меладзе? Женщина, вы о чем? Я вас не понимаю!

– Я просто хотела сказать, что я тебе немножко завидую.

– Мне?

– Ну да. Ты же учишься в классе с главной звездой школы. Это же так круто! Саш, а какая она?

– Не знаю. Я с ней не общаюсь. Закроем тему?

Саша произнес это так резко, что Лера осеклась.

– Извини, пожалуйста. Я просто хотела тебя развлечь.

Он даже привстал на своем сиденье и посмотрел на Леру сверху вниз.

– Женщина, я развлекаюсь. А вы мне мешаете. Отстаньте, пожалуйста. И вообще, когда я выкатывал райдер, я упомянул, что мы будем ехать молча… таковы требования моего райдера… Халисова, ты ведь обещала. Ты ведь повторила за мной, что мы не будем общаться. Забыла уже?

Боже, боже, боже. Ну он очень странный.

Но красивый, это факт.

Красивый.

– Прости, Саш. Мы, кстати сказать, уже почти приехали. Кстати, а что ты слушаешь?

Саша уже воткнул наушники, но Лерин вопрос или расслышал, или прочитал по губам. Или догадался.

– «Деф-тоунс», – раздельно произнес он и отвернулся к окну.

11

Саша разувался мучительно долго. Лера успела уже и на кухню сбегать, и включить чайник, и даже поставить чашку с недопитым с утра кофе в раковину, а Саша все стоял в прихожей и распутывал шнурки своих «конверсов».

Потом наконец он зашел на кухню, и Лера сразу поняла причину его замешательства. Поняла, но, как ей показалось, не подала виду. У Саши были, прости господи, дырявые носки. Причем оба.

Ну да ладно, с кем не бывает.

– Чай будешь? – спросила Лера. – Ты садись, садись. Или ты ждешь особого приглашения? Ну, я могу по-английски сказать – ситдаун, плиз.

Саша послушно сел, озираясь при этом так, словно Лерина кухня была музеем.

Чайник вскипел, Лера ухнула в чашку пакетик чая и залила кипятком. Поставила чашку перед Сашей, придвинула к нему корзиночку с печеньем.

– Лер, меня не обязательно кормить, – сказал Саша, но печенье из корзиночки взял.

Все происходившее было капец каким странным.

Еще вчера они не были официально знакомы. Подумать только – Саша Зарубин в дырявых носках сидит на Лериной кухне, пьет чай, энергично дуя на кипяток и громко прихлебывая (как сказал бы Лерин папа, сёрбая), явно очень стесняется и жалеет о том, что сюда приехал. Эх, будет о чем Румянцевой рассказать! Хотя…

– Пока я пью, принеси, пожалуйста, свои учебники. Или даже не учебники, Лер. Голицынский у тебя есть? Я тебе дам несколько заданий, чтобы определить, что ты вообще знаешь.

А…

Ах, вот так. То есть Саша решил прямо реально за дело взяться, вот так сразу? Почему-то Лера, хотя к этому не было никаких предпосылок, решила, что Саша захочет немного пообщаться, но какое там… где Саша и где общение?

Неужели ему правда все равно? Симпатичная девушка, не Дубровская, не Баженова, приглашает его в гости – ну неужели это так часто случается в Сашиной жизни? Другой бы не растерялся, завязал разговор, даже, возможно, слегка пофлиртовал бы – только слегка, а иначе он получил бы от Леры по первое число, – а Саше как будто все равно, он растерялся и не знает, что сказать.

Вот правда, Саша Зарубин – это та еще загадка.

Лера сгоняла в спальню и притащила Саше Голицынского.

Саша быстренько пролистал задачник, что-то бормоча себе под нос.

– А учебник у тебя какой? Кузовлев?

– А? Ну, красненький.

– Лера!

– Ну прости, у меня нет бабушки-учительницы!

– Карандашик дай. Лера, ты что, принесла учебники, но не принесла, чем писать? Принеси карандашик, ручку и тетрадку какую-нибудь. Я тебе сейчас задание дам.

Лера проглотила разочарование, как пилюлю. Смоталась в спальню, притащила тетрадку и письменные принадлежности.

– Отлично. Я отметил тебе задания. Выполни их, пожалуйста. Как напишешь, скажи.

И, всем своим видом показывая, что их разговор окончен, Саша достал из джинсов плеер и наушники.

Опять он со своей музыкой, а! Вот чудак-человек!

Лера послушно выполнила все задания и растолкала Сашу.

– Я вот… все… Проверь, пожалуйста. Только сразу говорю, почерк у меня не очень…

– Я помню, как выглядит твой почерк, – сказал Саша и забрал тетрадку.

Ой. Как неловко. Лера вспыхнула. Она так надеялась, что не всплывет эта дурацкая история с валентинкой, что Саша уже все забыл, а Саша, оказывается, злопамятный, и все-то он помнит. Хорошо, что он углубился в Лерину тетрадь и не стал продолжать эту тему.

– Ох, Халисова. Плохи твои дела. У тебя кто, Ирина Дмитриевна?

– Ага.

– Непохоже. Вроде нормальная тетка-то. Короче. У тебя интернет есть?

– Да, «Корбина».

– А почта электронная?

– Ага.

– Я приду домой и пришлю тебе справочные материалы. Ты их просмотри, а в следующий раз мы с тобой их вместе разберем.

– А…

– А на сегодня все.

– Зе лесон из овер?

– Да, – сказал Саша, поднимаясь со своего места. – Да, и… сегодня был, считай, пробный урок. Бесплатный, так уж и быть. Я убедился, что объем работы нам предстоит большой. А в следующий раз, как и договаривались, с тебя пятьсот рублей. По рукам?

Господи, какой этот Саша серьезный. Сухой, как хлеб. Интересно, он на самом деле такой или притворяется?

– П-по рукам.

12

С Сашиной подачи Лера и в самом деле начала понимать инглиш. За четыре занятия он сумел сделать то, чего англичанка не сделала за все предыдущие годы. «Так. Лер. Скажи честно. Ты чем все эти годы на уроках занималась?» – «В смысле?» – «Ну, у тебя какие оценки были по английскому?» – «Четверки. В основном». – «Вот за это? У тебя знания на уровне шестого класса. Вот как мне тебе предложения со сложным дополнением объяснять, если ты не знаешь, что такое глагол?» – «Глагол – это… часть речи». – «Лера!»

Иногда Лера ужасно жалела, что все это затеяла. Саша был очень строгим учителем. Более строгим, чем Ирина Дмитриевна. Временами это пугало. «Лер, конструкция there is / there are. Как это переводится на русский? Ну? Лера! Ну когда ты уже это запомнишь. Не "She go to school every day", а "She goes to school every day". Поняла почему? Я каждый раз это исправляю, а ты каждый раз косячишь». – «Ну Саш! У меня бабушка не Майя Анатольевна».

Саша выносил мозг своим английским. Нет, конечно, Лера сама его попросила, но… это уж слишком. Лера исправно платила Саше деньги. Как и договаривались, по пятьсот рублей за каждое занятие. Лера не сразу поняла, где можно найти деньги, по пятьсот рублей за занятие, но потом сообразила. Папина заначка же! Да, деньги Лера подворовывала из папиной заначки. Иногда она задумывалась, а не слишком ли дорого Саша берет за свои услуги. Но, блин. Раз уж договорились. Приходилось платить. Ни о чем, кроме английского, Саша разговаривать не желал. «Лер, тебе со мной будет скучно» – так он сказал. «Тебе со мной скучно, мне с тобой неинтересно». Лера не совсем поняла, что он имеет в виду. Да, она не разговаривает на задротском, ну и что. На задротском он пусть со своей Дубровской разговаривает. Лера же все пыталась Сашу развлечь, рассказывала ему школьные сплетни, но Саша упорно не развлекался. Вот ведь зануда! Лера пыталась как бы невзначай к нему прикасаться. В первый раз, когда она дотронулась до его ладони, даже удивилась, какая она теплая и мягкая. Отчего-то она была уверена, что Саша холодный, как рептилия. Чтобы понравиться Саше, надо думать как Саша. Лера попыталась представить себя на его месте: «Я Саша, парень с заскоками, люблю грустную музыку, от которой жить не хочется, и…»

Чем больше Лера пыталась понравиться Саше, тем хуже у нее получалось. Что же делать, а? Лера боялась признаться самой себе, что чем равнодушнее ведет себя Саша, тем больше она в него влюбляется. Она готова была заниматься с ним английским, учить эту дурацкую грамматику, времена глаголов, придаточные предложения, условное наклонение, да все что хотите – Лера на все была готова. Но этого было мало. Надо было обязательно понравиться Саше.

Решение пришло как-то вечером, когда Лера сидела в своей комнате, смотрела телик, а по «Бридж-ТВ» показывали давнишний клип группы «Эванесенс» – тот самый, где девушка в белой одежде висит на кончиках пальцев. Саше нравится все грустное, а Лера слишком веселая! Лера не сможет понравиться Саше, если она будет ржать как лошадь, смеяться в голос над всякой ерундой, даже просто улыбаться. Лера тихонько проскользнула в коридор (родители смотрели телевизор в гостиной), нашла в ящике комода мамин черный карандаш, проверила, хорошо ли он заточен, зашла в ванную. Подвела глаза карандашом. Хорошо, красиво, печально: глаза у Леры светлые, ей идет. Но не хватает чего-то важного.

Лера решилась на преображение: на следующий день она перекрасила свои длинные темно-русые волосы в черный цвет. Получилось даже красиво – Лерины бледно-голубые глаза стали казаться еще светлее. Если их подкрасить черным карандашом, получится просто песня. Мрачная, темная, тревожная песня. Такая, какие любит Саша.

Впрочем, мама Лериных стараний не оценила. По правде говоря, она была в шоке. «Мать! А чем ты покрасила-то? "Паллетом"?» – «Нет. "Гарньер Колор Нэчралс"». – «Ну. Один хрен. А ты понимаешь, как тяжело будет вывести черный цвет, а? Мы же с тобой замучаемся!» – «Мам, я понимаю. Но я не собираюсь выводить черный цвет».

Но это мама, а Саша. А что Саша? А Саша даже не заметил. «Лер, у вас завтра будет самостоятельная по английскому. Ты в курсе? Ты к ней готова? Давай быстренько пробежимся по теме. Лер, ты меня вообще слушаешь?»

13

В ноябре 2008 года происходило слишком много непонятного. Изменился мир вокруг Леры. По правде говоря, мир стал чересчур сложным. Мир словно бы окружил Леру непонятным. Да и сама Лера стала другой. Она стала темной, по-настоящему темной, хоть Саша этого и не заметил.

Непонятное происходило дома. Леру не покидало малозаметное, но все же ощутимое чувство тревоги. Родители постоянно ругались. Лере они ничего толком не говорили, приходилось подслушивать. Правда, она все равно ничего не понимала. Иногда в своих мыслях Лера проклинала злополучную квартиру, ведь с ее покупки все и началось.

Непонятное происходило в школе.

Любимые подруги – Румянцева, Фирсанова и Куликова – заметно к ней охладели. Они ходили гулять втроем, а Леру не звали. Они сидели в «макдаке» на «Юго-Западной» без Леры; они сидели на фудкорте «Фестиваля» без Леры. Основным источником информации стала страница Куликовой во «ВКонтакте». Фирсанова и Румянцева не палились.

Но самым ужасным и несправедливым стало появление Дубровской в их квартете! Это уж ни в какие ворота не лезло. Лера пыталась поговорить об этом с Фирсановой, но та лишь отмахивалась. «Зря ты так, Олька – нормальная девчонка», – говорила каждый раз Фирсанова.

За что они так?

Что Лера им сделала?

Почему, почему, почему они не хотят с ней дружить? Что они нашли в этой задротке? Она же скучная!

Лера задавала себе эти вопросы за завтраком, жуя дежурную яичницу с помидорами, в одиночестве сидя за партой – приходилось делать вид, что она слушает учителя, – сидя у окна в автобусе номер сто сорок четыре, дома за ужином, дома, закрывшись в спальне, лежа на кровати с плеером, слушая недавно обнаруженных «Фри дэйс грэйс».

«Девчонки, если я вас обидела, вы скажите! Мы поговорим, обязательно поговорим, я исправлюсь, если нужно». Но девчонки не хотели разговаривать. Лера буквально бегала за Румянцевой, пытаясь догнать ее то в школьном коридоре, то на лестнице между четвертым и третьим этажами, то в вестибюле перед раздевалкой, кричала: «Кристина, Кристина, ну постой! Ну подожди, Кристин, ну в чем дело?» – «Ой, Лер, некогда. Чего ты хотела, Лер, давай потом?» Это «потом» никогда не наступало. Это «потом» означало никогда.

Больно. Обидно. И это еще не все.

Самым непонятным был, конечно, Саша Зарубин. Лерин персональный преподаватель английского.

«Глагол в третьей форме. Лера, ты забыла? Ты опять забыла, что такое глагол в третьей форме?»

Почему он все время такой злой? Почему он так сердится? Подумаешь, английский. Мир не рухнет из-за того, что Лера в очередной раз забудет про S. «Эс» как доллар. До этого же не разрушился?

Их встречи были тайной для всех. По крайней мере, Саша уверял, что даже Дубровская не знала. Лера по-прежнему платила за каждое занятие по пятьсот рублей. Лера по-прежнему вытаскивала эти деньги из батиной заначки. Лера по-прежнему ждала разоблачения. Того самого Судного дня, когда папа зайдет в спальню, откроет нижний ящик, достанет пухлый конверт, а там… да и сам конверт к этому времени перестанет быть таким уж пухлым. Папа сойдет с ума, когда увидит пропажу.

Так на одной чаше весов оказалось папино душевное спокойствие, а на другой – Саша.

Ах, если бы нашелся другой способ поддерживать общение! Ах, если бы хоть что-то, кроме злополучного английского!

Саша Зарубин был пуленепробиваем.

И к Лере он относился, ну как бы это сказать… Кажется (впрочем, Лера не совсем была в этом уверена), он считал ее глупенькой. И Лера никак не могла ему объяснить, что это не она глупенькая, это он все время говорит непонятные вещи!

Ну и что, что она не читала все эти книжки, не смотрела фильмы, слушала то, что слушают все, – разве же в этом было дело? Она не была такой, как эта Оля Дубровская. Брр.

«Простите-извините. Спасибо-пожалуйста. Да, Анна Михайловна. Я могу ответить, Анна Михайловна».

Быть как Дубровская – упаси боже такой быть! Кофточки в цветочек. Юбочки ниже колена. Старушечьи балетки. Причесочка – прилизанный хвостик.

Да Лера бы застрелилась, если бы хоть на день ей бы предложили поменяться с Олей телами. Неужели Саша не понимает, что быть такой, как Оля, немодно. Несовременно.

– Саш, а скажи честно, зачем ты читаешь книжки? – Этот вопрос Лера задала еще в самом начале их общения. – У тебя что, нет телевизора?

– Халисова! – Саша конкретно так вскипел. – Если твой кругозор ограничивается только тем, что показывают по ящику, то это не значит, что у других людей так же!

Саша так смешно сердился.

– То есть ты хочешь сказать, что я как бы ограниченная? Как бы ты зря. Если я не ботаничка, то это не зна…

– Халисова! Тебе до ботанички как до луны! Ты же двух слов связать не можешь! Попробуй произнести хотя бы фразу без своих любимых «как бы» и «кстати сказать»! Уверен, у тебя не получится.

– А вот и нет! А вот и получится! – Лера, задетая за живое, от нетерпения даже запрыгала. – Кстати сказать, я как бы не всегда так говорю…

Ответом на ее провалившуюся попытку было только раздраженное «Хали-и-исова!».

Да, пожалуй, из всего, что происходило в Лериной жизни, Саша был самым непонятным.

Лера влюблялась все сильнее и сильнее. Долгими бессонными ночами она думала только о том, как с ним сблизиться.

И случай представился в конце ноября. В школе уже вовсю готовились к новогоднему концерту. Из Лериного класса должны были участвовать танцовщицы Файзуллина (она много лет занималась хип-хопом и даже на конкурсы ездила) и Уфимцева (по блату, танцевала она скверно, зато была лучшей подругой Файзуллиной и собирала для нее все сплетни), Вася Чесноков, который из года в год пел одну и ту же «Не улетай, не улетай, еще немного покружи, и в свой далекий дивный край ты мне дорогу покажи» и порядком всем надоел, и Рома Иванчук, который учился в музыкалке по классу фортепьяно и делал неплохие каверы на поп– и рок-песни. Вот его в школе реально любили. От одиннадцатого «А», разумеется, выступала Аня Красун, главная звезда школы.

Лера прежде никогда не выступала на школьных мероприятиях. Она в целом умела петь, у нее был приятный голос, но она очень боялась сцены.

Однажды вечером, когда Саша в очередной раз объяснял Лере неправильные глаголы, он неожиданно отвлекся и спросил:

– Лер, ты на новогодний концерт пойдешь?

– Да, наверно… А что?

– А меня припахали в качестве помощника звукорежиссера. Так, технические мелочи: все провода подключить, все проверить, как что работает, микрофоны, мониторы, все дела.

– А… – сказала Лера, чувствуя в коленках непонятную дрожь.

– Олька не пойдет, это точно. Она презирает всю эту концертную самодеятельность.

На краткий миг Лера задохнулась. Ладони вспотели. Лера поспешила на них сесть, чтобы, не дай бог, Саша ничего не сообразил.

– У вас Аня выступает, да?

– Ага. Надеюсь, что ее отговорят в сотый раз «Ай белив ай кэн флай» петь. Она вроде хотела Кристину Агилеру исполнить, «Хёрт» или «Бьютифул». Уж лучше так.

Лера сглотнула слюну.

– «Хёрт» – моя любимая песня.

– Ну ничего такая, хоть и не мой жанр.

– Саш, я сейчас приду.

Лера выскочила из гостиной и побежала в ванную, чтобы… чтобы спрятаться. В голове стучали молоточки. Бум-бум. Бум-бум. Бум-бум.

Идея, которая пришла в Лерину голову, была безумной, запредельно безумной. А что, если – нет, об этом даже подумать страшно! – а что, если…

Лера вывернула кран на полную и начала хлестать разгоряченное лицо ледяными пощечинами, чтобы хоть как-то привести себя в чувство. Посмотрела в зеркало. В зеркале показывали незнакомую девчонку с черными волосами и потеками туши под глазами. Лера застыла, глядя в глаза своему отражению. Когда, ну когда Лера успела стать такой… темной? Лера кое-как вытерла лицо полотенцем. На ватных ногах вернулась в гостиную.

– Лер, ты чего, – почти без вопросительной интонации произнес Саша.

– Саш, я тоже хочу выступить!

– А ты петь, что ли, умеешь?

– Вообще-то да.

– И что ты хочешь спеть?

Вместо ответа Лера набрала побольше воздуха в грудь, досчитала до девяти и попыталась вспомнить строчки, которые помнила. Саша, конечно, помогал ей с английским, и если бы не он, она бы даже этого не смогла спеть, но все же было трудновато.

– I’m so tried of being here

Suprised by all my childish tears…

Лера даже глаза закрыла и открыла их, только когда допела строчку.

– А посвежее ничего нет? Этой песне сто лет в обед, я ее в пятом классе тайком слушал. Да и текст ты переврала.

– Плохо, да?

– Да почему плохо… А ты правда хочешь?

Больше всего на свете, сказал кто-то в Лериной голове. Что может быть лучше, чем стоять на сцене в красивом белом платье, петь для Саши, петь так, чтобы он все понял! Платье, конечно же, будет белым и красивым, как в клипе. Чтобы он все-все понял!

Дубровской не будет, как же хорошо. Какой же это подарок, что Оля Дубровская такая заучка и зануда, такая ботанша и задротка, такая, такая, такая… и совсем не любит праздники. И не надо, и слава богу. Никто не помешает Лере спеть для Саши!

– Приходи завтра после уроков в актовый зал. Я тебя с Блиновой из одиннадцатого «Б» познакомлю. Знаешь такую?

– Н-нет…

Господи, неужели это все по-настоящему? Неужели это все на самом деле? Жалко, рассказать некому. Румянцева бы с ума сошла от такой новости.

– И вот еще.

Саша был спокоен как удав. Он словно бы не замечал, что у рядом сидящей Леры от волнения котелок плавился. Интересно, он хоть что-нибудь замечает?

– Лер, ты текст сможешь выучить?

– Конечно, Саш! Я выучу!

Саша вздохнул:

– Тогда начни сегодня вечером. Найди в интернете, скачай, распечатай и потихоньку зубри. Поняла меня?

– Да! – ответила Лера, чувствуя, как в носу начинает покалывать.

Было обидно, что Саша настолько в нее не верит. Зря, что ли, они английским занимались. Лера сморгнула подступающие слезы. Пустяки, она докажет Саше, что способна выучить текст! Она выступит лучше всех, даже лучше этой Ани Красун!

И после этого Саша в нее влюбится. По-другому и быть не может.

– Ты точно меня поняла? – повторил Саша.

Какой же он зануда!

– Да!

– Завтра проверю. Наизусть мне расскажешь, как стихотворение.

– А вот и расскажу! А вот и наизусть! Все выучу!

О том, что Лера боится сцены, Саше лучше не рассказывать. А Лера боялась. Один раз в жизни, еще в пятом классе, Лере нужно было рассказать стихотворение (ой, какая красивая девочка! пусть она выступит!) со сцены. «Утром кот принес на лапах первый снег, первый снег, он имеет вкус и запах, первый снег, первый сне…» На сцену-то Лера вышла, на это ее хватило. Но как только она увидела перед собой зрительный зал, десятки пар глаз, которые на нее уставились… Лера так испугалась, что забыла напрочь весь текст. И убежала со сцены в слезах. Но Лера уже не в пятом классе, так?

Когда Саша ушел, Лера нашла текст песни, скачала и распечатала, как он велел. Попыталась выучить хотя бы припев. Это оказалось сложнее, чем она думала. Лере в принципе не давались стихотворения, даже на русском. Ну что там: «Буря мглою небо кроет, / Вихри снежные крутя; / То, как зверь, она завоет, то…» – а дальше как? Нет, лучше вот этот: «Люблю грозу в начале мая, / Когда…» – там что-то про гром: «Как бы резвяся и играя…» – короче! Лера не помнила целиком ни одного стихотворения на русском. Но это же не стихотворение, это песня, в ней мелодия есть.

«Ничего, – подумала Лера, с головой укрываясь одеялом, – выучу».

Началась подготовка к концерту. Женя Блинова сразу взяла Леру в оборот. Лере она и понравилась, и не понравилась одновременно. Халисова? Халисова. Так. Меня, значит, слушаем внимательно. Я по два раза не повторяю. И не перебиваем. Я этого не люблю. Таким психом сразу становлюсь, когда меня перебивают. Короче!

Женя Блинова. Короткая стрижка, грубый голос и мальчишеские повадки. Обладая какой-то феноменальной хваткой, пробивная Блинова привыкла командовать.

– Я вообще эту хрень вашу попсовую не слушаю, – сообщила Блинова. – Я слушаю рэп, «Касту», Гуфа и все такое. «Вокруг шум» слышала?

– Нет вроде, – ответила сбитая с толку Лера.

– Не кипишуй, все ништяк. Поешь ты вроде хорошо, ну, терпимо. Давай я тебя с Иванчуком познакомлю, он пианист, типа Ван Клиберн местный.

– А это мой одноклассник!

– А, ну круто. Короче, вас можно совместить. Ты будешь петь, а он играть. Песня такая, медленная, сопливая, нормально будет. Не сдрейфишь на сцене-то?

Лера помотала головой. Конечно, нет. На нее же будет смотреть Саша! Как тут можно сдрейфить?

Лера все сделает хорошо. Лера споет лучше всех. Лера не забудет ни строчки текста на английском. А Саша в нее влюбится. Вот возьмет – и сразу влюбится. И все просто офигеют!

В жизни Леры наступило время, которое чуть позже она назовет лучшим в жизни. Ничего подобного с ней не было до, ничего подобного с ней не случится после. Это было время хлесткого ноябрьского ветра, ядовитого дождя, сменившегося мокрым снегом; это было время капучино из «макдака», на бегу, все на бегу, так много нужно успеть. Актовый зал пропах пылью и по́том, алые бархатные портьеры вот-вот грозили обвалиться, и голова уже болела от бесконечной предпраздничной суеты: кругом блестки, мишура и органза, пахнет поддельными «Кензо» (такие продавались в павильончике рядом с метро «Юго-Западная») и лаком для волос.

Лера репетировала три раза в неделю: по понедельникам, средам и пятницам. Один день с Сашей – он был строг до ужаса, придирался к каждой строчке, заставлял перепевать, сердился.

– Лера. – Дело было уже в середине декабря, до концерта оставалось всего ничего. – Ты текст когда-нибудь выучишь? Я у тебя сейчас этот листок отберу!

Да, все это время Лера репетировала с распечатанным текстом. Она учила текст, правда учила, но он почему-то не запоминался. Саша уже пару раз отбирал листок со словами, но Лера распечатывала новый.

– Ты на сцену с бумажкой пойдешь?

– Я выучу, Саш, правда!

Было стыдно перед Сашей. Он, конечно, догадывался, что Лера не очень способная, но чтоб настолько… Как бы он в ней не разочаровался окончательно.

Два раза в неделю Лера репетировала с Иванчуком. Вот ему, флегматичному увальню-интроверту в стильных очочках, было, кажется, все равно, выучит Лера текст или нет. Иванчук казался Лере гением. Он мог взять нотный лист и намурлыкать мелодию, глядя в эти крючочки и закорючки. И у него был какой-то невероятный слух. Как он подбирал песни, е-мое! Пожалуй, если бы не Саша, Лера вполне могла бы в него влюбиться.

Иногда в актовый зал приходила Блинова. Она редко высказывала какие-то замечания, но Лера ее побаивалась. На одной из репетиций присутствовала Аня Красун. Она сидела в последнем ряду и строчила кому-то сообщения. На сцену она даже не смотрела, но Лера все равно стушевалась. Боже мой, настоящая Красун, звезда всей школы, слышит, как Лера поет! Ни в коем случае нельзя облажаться! Ни в коем случае! Но увы… Пела она из рук вон плохо, поэтому Блинова вытащила ее покурить. Они обогнули школу и спрятались под козырьком у черного выхода.

– Халисова, ты чего?

Лера тогда еще не курила. Она просто смотрела, как Женя выдувает горький дым и он вылетает из ее рта вместе с облачками пара. Было морозно. Лера накинула пуховик, но шапку и перчатки не надела. На голову накинула капюшон, голова не замерзла, а вот руки от холода окостенели. Лера запихнула их в карманы, но это не помогло.

– Ты Красун испугалась?

– Д-да. Немножко. Я стесняюсь при ней петь.

– Да забей. Она звезда, конечно, но забей. Она не такая крутая, как о ней говорят. Она просто пробивная. И она порядком всем надоела, кстати. Должно быть только так, как она хочет, и никак иначе. На концерте она пять песен будет петь, представляешь! Пять! Она же не слушает никого. Ее величество, блин.

Вместо ответа Лера шмыгнула носом, мол, дескать, она слушает.

– Она будет открывать. Сначала она споет какую-то русскую песню, как-то она называется… «Танцы на стеклах», что ли. Я такую не знаю.

– Я-я-я знаю! – Лера аж запрыгала. – Ее в «СТС зажигает суперзвезду» пели.

Блинова посмотрела на Леру и усмехнулась. Так раньше фыркал Саша, когда обнаруживалось, что Лера не знает какого-то супер-пупер-музыканта или группу.

– Потом она будет петь «Ай белив ай кен флай». Ее пытались отговорить, но это ж Красун! Потом еще какие-то две, я забыла. И под занавес она споет Кристину Агилеру. Тебя мы втиснем куда-нибудь в серединку. Годится.

– Кстати, не такая уж она и красивая.

– Кто?

– Ну, Аня. Я ее увидела вблизи. Она лицо мажет очень толстым слоем тонального крема. Типа она такая загорелая, но смотрится это некрасиво. Из-за тоналки у нее лицо желтое.

– Забей ты на эту Аню, Лер. Реально забей.

Концерт назначили на вторник, 23 декабря. На правах участницы Леру, как и Файзуллину, отпустили с уроков на весь день. Получается, Красун можно вообще не учиться.

Генеральная репетиция прошла вчера, и – о чудо! – Лера смогла спеть без шпаргалки, от начала до конца. Ура, она все же выучила текст этой песни!

И вот, наконец-то, концерт. С ума сойти! Лера Халисова будет выступать на сцене!

16:00. Начало. Аня поет «Танцы на стеклах». Никто из зрителей не сомневается, что в ближайшем будущем она станет звездой.

Ведет концерт Люда Яблонская из одиннадцатого «Б», подруга Блиновой. Сама Блинова прислала Лере смс: «Не кипишуй, к твоему выступлению приду. Все будет хорошо!»

До Лериного выступления остается час. За кулисами она пытается судорожно повторить текст. Здесь суета и кутерьма. Носятся пятиклашки – у них танцевальный номер, им скоро выступать. Лера проклинает все на свете. Она уже сильно жалеет, что ввязалась во все это. Восьмиклассник Авдеев приносит всем кофе. Лере достается горький американо из «Ростикса». Она судорожно глотает и в очередной раз повторяет про себя текст. Едва допив, бежит в туалет. Благо он здесь рядом, за углом. Дальше – спортзал, слышны свистки и ожесточенный топот. Скорее всего, кто-то играет в баскетбол.

Лера возвращается из туалета. За кулисами все в блестках. Дышать трудно. На сцене под песню «Катя, возьми телефон!» танцуют пятиклашки. Из-за кулис слышно, как они топают.

– Халисова! – Кто-то хлопает по плечу.

– А?

Это Блинова. Она хватает Леру за локоть и утаскивает в кабинет психолога.

– Твой выход через двадцать минут. Чё ты там-то стоишь паникуешь? Скажи честно, ты реально боишься?

В кабинете психолога накрыт стол: колбасная нарезка, сыр, хлеб, в хрустальных вазочках поблескивают серебристыми фантиками конфеты, стоят пластиковые стаканы, из которых уже пили, кругом полупустые бутылки из-под кока-колы.

– Ща, погоди, мы тебе организуем допинг, – сказала Блинова, доставая из стопки чистый пластиковый стакан. – Ща расслабишься.

Она достала из-под стола маленькую бутылочку коньяка и плеснула в стаканчик, затем опытным жестом добавила колы.

– На.

И Лера послушно отхлебнула. В напитке было слишком много алкоголя и слишком мало колы – противно. Но, чтобы не злить Блинову, Лера выпила до дна.

– Еще будешь?

– Н-нет!

– Ну смотри. Да не трясись ты так, Халисова!

Легко сказать – не трясись. Эта Блинова ничего не понимает! Она не понимает, что Лера будет петь для Саши! Лера не имеет права спеть плохо. Лера обязана спеть лучше, чем в оригинале.

После коньяка с колой время стало немного ватным. Часть событий Лера в итоге не запомнила.

Но вот она вышла на сцену, освещенную софитами. В красивом белом платье, похожем на ночную рубашку. Зрителей не видно – софиты светят в лицо. Саши тоже не видно, он где-то в зале, рядом со звукорежиссером.

По правую руку от Леры – Иванчук. Как истинный маэстро, как какой-нибудь Игорь Крутой муниципальной школы, он сидит за фортепьяно.

Лера готова упасть в обморок. Ноги подкашиваются. Только бы выстоять, только бы выстоять.

Иванчук начинает играть. Кивком головы он показывает Лере, когда надо вступать, и Лера промахивается. На сотую долю секунды промахивается, но это катастрофа. Лера поет первую строчку, вторую и… забывает слова. Нужный текст выветривается из головы. Боже, боже! Лера теряется, она готова провалиться сквозь стену. Губы перестают слушаться. Невыносимо, невыносимо, невыносимо! Припев, спасительный припев! Лера помнит, Лера поет припев, а на втором куплете снова запинается, путает строчки, потом опять припев, и что-то как-то происходит, песня заканчивается, глаза застилают слезы. На негнущихся ногах Лера покидает сцену, совершенно не слыша того, что происходит в зале. Она забегает в кабинет психолога, только чтобы забрать пуховик. Она выбегает из школы, чуть было не упав на лестнице, добегает до черного выхода, где до этого они курили с Блиновой. Из-за слез реальность словно бы подернута прозрачной пищевой пленкой. На улице морозно, но Лера не обращает на это внимания. Она беспомощно сползает по стене и садится на корточки.

Позор, позор, позор! И Саша все это видел и слышал. А ведь он предупреждал: «Учи текст, Лера, учи текст!» А Лера его послушалась, но кое-как. Надо было постараться, но Лера не постаралась. Лера – неудачница. Такая, как Лера, не достойна быть с Сашей. Саша – красивый, а Лера…

Лера не знала, как долго она просидела, подпирая кирпичную стену. Очнулась тогда, когда ее ощутимо начал забирать холод. Ну и ладно, ну и пусть. Пусть Лера простудится, заболеет и умрет!

От мрачных мыслей Леру отвлек чей-то окрик. Миг – и рядом с ней материализовалась Блинова. Она присела рядом с ней на корточки и достала из кармана сигареты и зажигалку.

– Будешь?

Лера ничего не ответила, но сигарету взяла. Прежде она никогда не курила и не умела затягиваться.

– Да не соси ты так, рак губы будет. Воздух вдыхаешь, поняла?

– Я хочу умереть.

– Ты из-за выступления, что ли?! Дура!

– Я слова забыла. Я же учила!

– Учат на литературе, Лер. А тут выступление. Кстати, в зале это особо и не заметили.

– Ну конечно! Все видели мой позор!

– Дура, у Иванчука был микрофон! Он пел громче тебя. И в отличие от тебя, Лерка, он слова выучил. У тебя голос приятный, но слабый. Тебя в зале и не было слышно. Лер, ну что я, по-твоему, дура? Я же не просто так тебя в пару с Иванчуком поставила. Я же знала, что ты не справишься одна. Блин, мне, по ходу, музыкальным продюсером надо становиться. Хах! Я эту вашу попсу, блин, на корню уничтожу! Лер, ну чего ты ревешь?

А Лера уже и сама не знала, чего она ревет. Сплошное разочарование – она-то думала, что Блинова взяла ее выступать из-за того, что ей понравилось, как Лера поет, из-за того, что она в нее поверила, а оказалось – никто ни в какую Леру не верил с самого начала. Ее просто поставили в качестве симпатичной мебели для Иванчука. Это было так обидно и несправедливо, что слезы сами собой катились градом. Было холодно, было ужасно холодно, руки одеревенели, руки перестали слушаться, Лера уронила недокуренную сигарету куда-то в снег. Блинова, вряд ли понимавшая все терзания Лериной души, поспешила ее обнять в знак утешения. От нее слабо пахло какими-то духами, судя по всему, мужскими.

– В следующий раз выступишь, будет уже лучше. Билан вон тоже только со второго раза Евровидение выиграл. Пошли уже внутрь, я реально задубела. Э?

Лера отстранилась и, глотая слезы, громко запела, фальшивя, путая слова и перевирая мотив.

– Белив ми, эз лонг эз ай бривинг!

– Халисова! – попыталась ее прервать Блинова, но, плюнув на свою нелюбовь к попсе, начала подпевать: – Белив ми! Эз лонг ай эм бривинг! Зер из нот э лимит ту вот ай кэн дрим! Смешная ты, женщина. Пошли уже в тепло, а? Не май месяц.

Лера позволила увести себя обратно в школу. Ее посадили в кабинете психолога отогреваться. Налили еще коньяка с колой. Несмотря на утешения Блиновой, Лера понимала – все пропало. Ее выступление было никудышным. Все пропало. Она не заслужила Сашу. Саша никогда в нее не влюбится.

14

Лера приехала домой в восьмом часу. Концерт закончился в шесть, потом Лера еще какое-то время погуляла по району. Коленки до сих пор дрожали, а в голове звучало надоевшее I believe I can fly, спетое голосом Красун. Красун вот не облажалась. Красун – звезда. Она, наверное, и сцены-то не боится. А чего бояться, ее же все так любят, Аню эту.

Почему-то Лере казалось, что худшее на сегодня уже случилось. Что может быть хуже позора на сцене, да еще и при Саше? Ах, если бы знать заранее…

Лера совсем забыла, что она не только несостоявшаяся рок-вокалистка, но и воровка. Да, разумеется, воровать плохо, Лере было стыдно, но… другой возможности приблизиться к Саше она не видела. В общей сложности Лера утащила из конверта двадцать тысяч рублей. Лера любила эти вечерние часы у нее дома, когда приходил Саша. Они сидели за кухонным столом, пили чай, а кругом валялись учебники и исписанные тетради. За это, пожалуй, стоило платить. Нет, не за учебники, тетради и Сашины объяснения. А за то, что в эти и только в эти моменты Саша принадлежал Лере, и никакая Дубровская не могла их разлучить.

И мама, и папа были дома. Из кухни доносились их громкие надтреснутые голоса.

– …Совсем уже? Тебе мало денег? Тебе салон ничего не приносит? Мать, ты уже ку-ку? И вообще, откуда ты узнала-то про эти деньги? Ты за мной следила?

А?

На какой-то момент пол ушел из-под ног. Лера пошатнулась и упала бы, как срубленная елка, если бы вовремя не схватилась за стену.

– Леш, я про тебя много чего знаю. Рассказать?

Лера отдышалась. Повесила пуховик и разулась в прихожей, но в кухню заходить побоялась.

Случилось самое страшное. Самое страшное… Чувствуя, как к вискам приливает горячая виноватая кровь, Лера прислушалась.

– Узнала и узнала. Не важно.

– Двадцать тысяч! Ир, ты там не обнаглела? Ты их потратила, что ли? Опять на свои цацки? Что ты себе купила хоть?

– Не твое дело. Духи я себе купила. «Герлен» эти долбаные. Такие же, как у твоей прости…

Мама не договорила. Раздался пронзительный звук бьющегося стекла. Очевидно, кто-то из них двоих разбил тарелку. Лера поспешила спрятаться в своей комнате.

Все было очень плохо. Тайное стало явным. Папа обнаружил пропажу. Единственное, чего не смогла понять Лера, – почему мама взяла вину на себя. Об этом она узнает чуть позже. Как же все плохо! Как же этот мир несправедлив! Прежде Лера была уверена – мир любит ее, Леру. Не зря же Бог сделал ее такой хорошенькой, милой, не заумной, как Оля Дубровская. Разве Богу не хотелось бы, чтобы Лера была счастлива? Тогда почему он не дает ей подружиться с Сашей? Почему заставляет родителей ссориться из-за денег? Разве это справедливо? Почему девчонки перестали с ней дружить? Разве она сделала им что-то плохое? Едва ли не впервые в жизни в не самую светлую Лерину голову проникла идея о том, что не все в этом мире подчинено законам справедливости и добра.

Неделя прошла кое-как. Папа уходил рано утром, а возвращался поздно вечером. Мама, пока его не было, включала в гостиной магнитофон и слушала группу «Непара» на повторе. «Только знаешь, пролетают дни мимо – что со мной? Я не замечаю улыбок – ты не мой. Это как в конце того фильма – так нельзя, в жизни стало все так уныло без тебя…»

А четверг – занятие с Сашей. Английский. Саша, слава богу, не заметил Лериного позора на выступлении. Это хорошо – Лера боялась, что он начнет ее ругать, запечатав критику своим «Я же говорил!». Обошлось без этого. Саша, судя по всему, ничего и не заметил тогда: ни ее белого платья, похожего на ночную рубашку, ни ее черных волос, уложенных аккуратными локонами, – ничего. Лера на сцене могла бы вырвать свое сердце и положить его к звукорежиссерскому пульту, а потом, истекая кровью, упасть и умереть – Саша все равно бы не заметил.

Саша! Он, как всегда, что-то вполголоса объяснял, поправляя запотевшие очки, а Лере хотелось схватить его за плечи и хорошенечко встряхнуть, встряхнуть, чтобы эти дурацкие очки свалились на пол. Очки, из-за которых он не мог разглядеть Леру.

Несмотря ни на что, несмотря на Лерины страдания, приближался Новый год.

А в субботу, 27 декабря, мама решила огорошить Леру с утра пораньше. Лера зачем-то встала в девять, умылась, почистила зубы и зашла на кухню, чтобы выпить соку… а на кухне уже сидела мама. Сидела и курила, чего раньше никогда не делала в доме.

– А где папа? – спросила Лера, открывая холодильник.

– А все. Ушел твой папа. Лер, мы разводимся.

Лера так и застыла, одной рукой придерживая дверь, а в другой держа коробку апельсинового «Я».

Это означало – мир разрушился. Окончательно и бесповоротно. И как жить в этом новом разрушенном мире, Лера не знала.

Лера залпом выпила холодный сладкий сок и поставила стакан на стол. Мама ничего не сказала, а обычно она ругала за такие вещи и требовала, чтобы посуду мыли сразу. Или хотя бы споласкивали.

Лера вернулась в комнату. В висках стучало. Происходило непоправимое. Взяла телефон. Набрала папин номер.

– Пап, привет!

Слава богу, папа ответил сразу.

– Лапочка, привет! Ты чего?

– А ты правда… – Лера сглотнула вязкую горькую слюну, – ушел?

– Ну не расстраивайся, лапочка.

Не расстраивайся. Ну надо же! Неужели он ничего другого не смог придумать? Как тут не расстраиваться?

– Пап, а можно я к тебе приеду?

– Конечно можно, котенок, но не сегодня. В следующий раз. Приедешь.

Лера, не выдержав этого заискивающего тона и снисходительного «котенка» – папа никогда ее так не называл, – нажала отбой, еле удержавшись от того, чтобы швырнуть телефон об стену. Папа ушел. Теперь у него другая женщина, другая семья и, возможно, другая Лера. Все выходные пришлось слушать песню группы «Непара» на повторе. К вечеру воскресенья Лера уже хотела выбросить магнитофон из окна.

В понедельник – школа. Ну как школа. Оценки все выставлены. Завтра уже не учимся. Все кругом в блестках и гирляндах, в вестибюле стоит огромная живая елка. Колючие сухие иголки разносят по всей школе.

Румянцева, Фирсанова, Куликова и Дубровская («Уродка, уродка, ненавижу», – думала Лера) о чем-то весь день шушукаются, даже на уроках. Подружки, блин! На Леру даже не смотрят. Лера сидит одна за последней партой. На переменах слушает музыку. Никому до нее нет дела.

Вместо литературы пошли в кабинет биологии, типа на классный час. На самом деле просто сидеть, болтать с Тамарой Васильевной. Лера в разговорах не участвует.

Не церемонясь, Лера вставила в уши наушники. Под музыку так хорошо думалось. Лера думала о маме с папой, их ссорах, думала, почему они разводятся; но любая ее мысль рано или поздно возвращалась к Саше. Почему он такой холодный и злой? Почему ему так не нравится Лера?

После уроков Лера решила проследить за Сашей. Будь что будет. Единственный раз, когда Лера порадовалась, что ее бывшие подруги теперь тусуются с Дубровской: после уроков они учесали в торговый центр «Звездочка». Ну и хрен с ними!

Сашу придется подождать. У одиннадцатого «А» тоже предновогодний классный час. Хорошо. Посидим на первом этаже, где обычно переодевается мелюзга, подождем. Тем более мелюзги уже нет – они еще с прошлой недели не учатся.

А вот и Саша. Лера со своего места видела, как он зашел в раздевалку, видела через решетку его расплывчатый силуэт. Саша на секунду завис перед своей курткой, потом отвис, стащил куртку с крючка и побрел к выходу. Не замечая Леру – а уж куртку он волок так, что засаленные рукава касались пола, – он сел в соседнее кресло.

Лера дождалась, когда он натянет куртку. Потом она снялась со своего места и присела рядом с Сашей, постучала его по спине, чтобы он обратил на нее внимание. Тот даже не сразу обернулся.

– Халисова? Господи, женщина, ты-то что тут забыла?

Ладно, он хотя бы оба наушника вынул, и то хорошо.

– Я… сидела вот и решила поздороваться.

– Ну привет, – сказал Саша и отвернулся, давая этим понять, что разговор, вообще-то, окончен.

Но Леру не так-то просто было заставить сдаться. Она снова похлопала его по спине. Окликать было бесполезно – Саша уже вставил в уши свои затычки.

– Ну, что тебе?

– Давай посидим, пообщаемся?

Саша снова вынул из ушей оба наушника. Впрочем…

– О чем ты собралась со мной общаться, Халисова? Ты домой вообще не спешишь? Новый год на носу. Что ты забыла в этой школе?

Тебя! Тебя, блин, тебя!

– Дай хоть послушать, что у тебя там в наушниках?

– Тебе не понравится.

– Откуда ты знаешь? Я группу «Слот» слушаю.

Саша нехотя вынул плеер из кармана, что-то там похимичил и протянул один наушник Лере.

– Ай!

В наушнике громыхнуло что-то очень злое, грубое, агрессивное и совсем без музыки. Ужас! Лера тут же вернула наушник Саше.

– Что это?

– Группа «Пантера», – ответил Саша, забирая наушник. – Испугалась? Больше не будешь просить? Это тебе не «Эванесенс» твои. И не «Слот».

Слушать про «Эванесенс» после недавнего позора было невыносимо. Лера поспешила сменить тему.

– Представляешь, у меня родители разводятся.

– Это уже точно?

– Ага.

– Ну, сочувствую. А у меня вот нет родителей.

– Совсем?

– Совсем.

– Поэтому тебя бабушка воспитывает?

– Ну типа.

И тут Лера сделала то, что сделала бы любая влюбленная девчонка на ее месте.

Она взяла Сашу за руку. Он и ухом не повел. Никак не отреагировал на ее прикосновение. Другой бы парень на его месте… Но в том-то и дело – Саша не был другим парнем. Саша был Сашей. Он сидел напряженный, смотрел куда-то в одну точку.

Саша Зарубин, что с тобой не так?

– Твоя бабушка, она… очень хорошая.

– Я знаю.

Саша дернулся, затем оглядел вестибюль, словно бы возвращаясь к реальности, и довольно резко сказал:

– Халисова, ты домой-то вообще собираешься идти? Ты куртку хоть забрала? Дядя Витя сегодня раньше уходит, он не будет тебя ждать!

Черт, черт, черт! Разумеется, Лера не забрала куртку.

Она подбежала к раздевалке и окликнула дядю Витю, сидевшего за низеньким столом и разгадывавшего кроссворд.

– Откройте, пожалуйста.

– Класс какой? – спросил дядя Витя.

Кажется, он был очень зол на Леру за то, что она оторвала его от кроссворда.

– Десятый «А».

– Так вы же ушли все час назад.

– А я не ушла. Мне… нужно было…

– Кто у тебя классная?

Дядя Витя разговаривал с Лерой так, как будто он был милиционером, а она – правонарушителем. Документики ваши, пожалуйста.

– Ирина Евгеньевна.

– Ирина Евгеньевна, Ирина Евгеньевна. Вот и приведи сюда эту Ирину Евгеньевну. Без нее не открою.

– Мне домой надо!

– А когда твои все уходили, не надо было?

В носу защипало. Даже голова закружилась от осознания того, насколько нелепа эта ситуация. На мгновение Лере показалось, что она сейчас потеряет сознание.

Самым ужасным было то, что Ирина Евгеньевна – и Лера точно это видела – уже ушла. Надела новенькую норковую шубку, смешную шапку с ушками и упорхнула восвояси, готовиться к Новому году. Лера тяжело задышала, из последних сил пытаясь сдержать слезы. Гадкий, гадкий, гадкий охранник, гадкий дядя Витя! Глазами, полными слез, Лера оглядела вестибюль. Огоньки и блестки, которыми была украшена школа, смешались и смазались в одну мерцающую и очень грустную кашу. Откуда-то из темноты появился знакомый силуэт. Точно, это Саша. Расхристанный, в расстегнутой куртке – видимо, он запарился, пока ждал Леру.

– Ну ты чего?

– Саш! – только и успела сказать Лера.

Напрочь забыв, кто она и кто перед ней, она уткнулась Саше в плечо и, пачкая не очень новую Сашину куртку слезами и соплями, отчаянно, в голос, заревела. Чуть позже она сообразит, что это очень стыдно, что она опять позорится на глазах у Саши, но пока… «она ушла… шубу надела… а у меня там куртка… все ушли… надо было… а я… ду-у-у-у-у-ура!» Перестав плакать, Лера отстранилась от Саши. В ушах звенело. В какой-то момент Лере показалось, что они не в вестибюле школы, а в церкви, их освещают сотни маленьких свечек. Протерла глаза, и наваждение развеялось. Они по-прежнему были в школе, и это не свечки, а огоньки гирлянды.

– Тебя без классухи не пускают?

– Не-а, – всхлипнула Лера.

– Сейчас я за нашей схожу, объясню ей. Скажу, что ты меня ждала и забыла про куртку. Подожди. Не реви только.

Подожди-дожди-дожди, сказал Саша. Как будто у Леры был выбор! Как будто она могла уйти из школы в зимний мороз без куртки.

Саша вернулся минут через пять в компании Тамары Васильевны.

– Халисова, ты чего, потерялась? – хохотнула биологичка.

Лере было не до смеха, поэтому она буркнула невнятное «пасиб».

– Спасибо, что подождал, – сказала Лера, когда они уже вышли на крыльцо.

Внутренний школьный дворик был припорошен недавно выпавшим снегом. Свет горел только в кабинете английского.

– Да не за что. Халисова, с тобой не соскучишься.

– Саш, повернись ко мне, пожалуйста.

– А?

И Лера, вероломно воспользовавшись Сашиным замешательством – благо вокруг не было ни души и можно было делать все что угодно, – схватила его за плечи (куртка так до конца и не просохла от Лериных слез и соплей) и поцеловала в губы. Ну как поцеловала – так, еле прикоснулась и тут же отстранилась. Неудобно, очки Сашины мешали. Лера больно ткнулась в них переносицей.

И только после этого Саша посмотрел на Леру. Очень внимательно и очень печально.

– Пойдем уже, здесь холодно.

Они миновали внутренний дворик, Лера пару раз поскользнулась, а Саша даже не подал ей руки, вышли с территории школы и направились в сторону парковки. Шагали молча.

Только когда они остановились возле парковки, Саша сказал:

– Халисова, ты получила что хотела? Да, я про поцелуй. Довольна? А теперь послушай меня, пожалуйста. Перестань набиваться мне в друзья, перестань везде за мной ходить. Английский, если хочешь, оставим. Поняла меня?

По правде говоря, Лера ничего не поняла. В глазах снова защипало. Не дай бог. Надо держаться, надо держаться. Второй раз реветь – ну уж нет. Реветь из-за Саши – ну уж нет.

Мелкий снег падал на тротуар крупинками рисовой муки. Лера пошевелила носком ботинка, сформировав маленький снежный холмик. На Сашу она не смотрела. Это было бы слишком больно. Достаточно на сегодня. Подъехала машина, на краткий миг высветив фарами, как прожектором, тот самый кусочек тротуара, где стояли Лера и Саша.

– Поняла, – проглотив комок, подступивший к горлу, ответила Лера. – С наступающим Новым годом!

15

Саша Зарубин, поневоле угодивший в пучину школьных интриг, старался разгадать главный вопрос жизни, вселенной и вообще. Вопрос звучал предельно просто: что от него хочет Халисова из десятого «А»?

Лера Халисова училась с Олькой в одном классе. Олька с ней, разумеется, не дружила и даже не общалась. Сдались мне эти популярные девчонки, так она говорила. Халисова была смазливенькой, вроде даже обеспеченной – ее мать владела салоном красоты, а отец был начальником на заводе – и глупенькой. По крайней мере, так про нее рассказывала Олька, а мнению единственной подруги Саша привык доверять.

Такие, как эта Лера, не проявляют интерес к таким, как Саша. Саша прекрасно знал, что в школе его считают ботаником и заучкой, а иногда он подслушивал и унизительное «задрот». Почему-то популярные школьные питекантропы, такие как Овсянников, считали данное определение обидным. Саша не увлекался спортом, носил нелепые очки, плохо одевался, у него не было богатых родителей – для популярных мальчиков и девочек это было клеймом изгоя. Вряд ли в их пустых головах хоть раз появлялась мысль о том, что презираемый ими Саша предпочел бы повеситься, чем стать такими, как они.

Впрочем, Саша сильно сомневался в том, что популярные ребята умеют думать. Они предпочитали ржать во весь голос, пить пиво за парковкой и сладкие коктейли в подъездах, обжиматься со Светой Фирсановой и Оксаной Куликовой из десятого «А», слушать песни через динамики телефонов. Над Сашей, разумеется, издевались бы так же, как над Ритой Баженовой все из того же десятого «А», или как над Пашей Залуцким из одиннадцатого «Б» (его называли Паша-Залупа, а прозвище придумала вездесущая Женя Блинова, его одноклассница), или как над Димой Алферовым из девятого «Ж». Все тот же Овсянников как-то отобрал у Димы рюкзак, спрятался с ним в кабинке туалета и обоссал содержимое рюкзака. Пострадали все тетради и учебники. И это было самое безобидное из того, что вытворяли с Димой и его вещами.

Саша мог бы быть таким же изгоем, но у него была бабушка. Это спасало. Майю Анатольевну, слава богу, боялись. Отлупили его всего лишь один раз, еще в пятом классе, и тогда Майя Анатольевна учинила такой скандал, что Сашины обидчики едва не вылетели из школы, и вылетели бы, если бы слезно не пообещали, что так больше не будет.

Протокол. 05.11.2001

ПОСТРАДАВШИЙ:

Зарубин Александр, 5А

НАПАДАВШИЕ:

Меркулов Константин, 7В

Есаулов Илья, 7В

Непрядко Павел, 7А

СВИДЕТЕЛИ:

Кнорышев Богдан, 6А

Пеструхин Александр, 6Б

Порываева Ксения, 7А

Наказаны были все. Майя Анатольевна устроила настоящий разбор полетов.

Вторым неприятным эпизодом (инцидентом) в Сашиной жизни была та самая история с валентинкой, и вот уже в этой истории была замешана Лера Халисова.

В тот год в школе как-то очень активно праздновали 14 февраля. На окна на манер новогодних снежинок были наклеены сердечки и розочки, стены были увешаны плакатами, а в вестибюле на самом видном месте стоял стол, на который поставили коробку для валентинок, обернутую подарочной бумагой. Предполагалось, что 14 февраля девочки из восьмого «Б» пройдут по кабинетам и раздадут эти валентинки адресатам. В игре участвовали все, кроме начальной школы. Даже пятиклашки подписывали свои валентинки.

Саша очень хорошо запомнил, что до его седьмого «А» добрались на уроке физики. В кабинет, не постучавшись, зашли восьмиклассницы с коробкой. Сабина Мурадова и Света Волкова.

– Как замечательно! – Физичка Эльвира Александровна попыталась изобразить неподдельную радость, но вышло слишком нарочито, поэтому фальшиво.

– Сейчас мы и узнаем, кто из седьмого «А» пользуется популярностью!

Произнеся эти слова, она залихватски подмигнула. Саше в тот момент захотелось ее придушить. Кто-кто, а уж он-то точно непопулярен. Валентинку ему могла бы подарить Дубровская, но они заранее договорились, что не будут участвовать в этом глупом празднике.

Праздник всех влюбленных.

Фу, это даже звучит противно. Какое отвратительное слово – «влюбленные». В итоге Сережа Зайцев получил семь валентинок, Ира Борисова – шесть, а Аня Красун, она уже тогда была звездой, получила девять валентинок.

«Фу, какой цирк», – подумал тогда Саша, еще не зная, что его ждет. Слава богу, что он во всем этом не участвует.

– И еще одна валентинка, – сказала одна из восьмиклассниц. – Саше, Саше За… За… Зарубину-у!

– Ну надо же! – Эльвира Александровна даже не попыталась скрыть удивления. Видимо, ее запала хватило лишь на то, чтобы минутой ранее изобразить радость. А потом она выдохлась, как газировка.

– Саша, выйди, пожалуйста, к нам. Ну не прячься.

Саше, которому в тот миг хотелось провалиться сквозь землю, то есть пол, и очутиться в преисподней, то есть в школьном подвале, где, по слухам, обитали гигантские крысы, пришлось встать со своего места и подойти к восьмиклассницам. Он нехотя взял из их рук открытку в форме сердечка. Открытка была усыпана блестками. Ладонь у Саши мгновенно стала влажной, а крупные блестки тотчас же приклеились к коже.

Мурадова и Волкова смотрели свысока и хищно улыбались.

– Прочитай нам, от кого эта валентинка!

– Можно, пожалуйста, я не буду!

Позор, господи, какой позор! Саша чувствовал, как горели его уши. Да что там уши, он сам весь пылал, как артист файер-шоу.

– Ну прочитай! Класс, вы как, хотите?

И класс на двадцать три голоса прокричал: «Хотим!» Вот мрази!

– От кого это, Сашенька?

– Написано – от девчонок из шестого «А».

Мурадова и Волкова захихикали. Саше захотелось умереть. Вот правда, прийти домой, скинуть рюкзак в прихожей, не раздеваясь, прошмыгнуть к себе в комнату, лечь на кровать лицом к стене и умереть. А перед этим записку оставить: «В моей смерти виноваты Эльвира Александровна, Сабина Мурадова, Светлана Волкова, все ученики седьмого "А" и шестого "А"».

– Ну надо же! Ну читай, читай дальше. Всем же интересно, что у тебя за любовь такая в шестом «А».

– Это Дубровская! – крикнул кто-то с камчатки.

Это, увы, была не Дубровская.

– Эльвира Александровна, я не буду читать, что там написано.

– Почему? Там что-то неприличное? Стесняешься?

– Можно я выйду? – попросил Саша, у которого ноги начали подкашиваться.

Больше всего на свете он боялся, что рухнет, как спиленное дерево, прямо здесь, в кабинете. А все к тому и шло.

– Прочитай, что написано, и выходи.

– Я не буду.

Возможно, все бы и обошлось и Саша избежал бы позора, но одна из восьмиклассниц, Мурадова, которой, очевидно, надоело здесь торчать, вырвала открытку из Сашиных рук. Это произошло настолько неожиданно, что он не успел ничего сделать.

– Ну что там? Там неприличное?

– Не! Там анекдот! – давясь от смеха, сказала Мурадова.

– Читай давай.

И Мурадова прочитала.

«Шел по лесу охотник и неожиданно провалился в берлогу. Осмотрелся и видит: в углу, съежившись, сидит маленький медвежонок и дрожит от страха. Охотник спрашивает его:

– Папа дома?

– Не-а!

– А мама дома?

– Не-а!»

Финал анекдота Саша не дослушал. Потому что он его знал.

Он вылетел из кабинета, не спросив разрешения Эльвиры Александровны.

В кабинет физики он вернулся только после перемены и только для того, чтобы забрать свои вещи. Оставшиеся два урока он просидел в углу под лестницей. Потом пришлось еще сорок минут ждать, потому что у шестого «А» был классный час. Оле написал, что будет ждать ее около стоянки: не хотелось пересекаться с остальными девочками из шестого «А», в особенности с теми, кто написал злосчастную валентинку. Саша примерно догадывался, кто это мог быть.

А на улице, несмотря на февраль, была уже настоящая весна. Несмотря на твердый ноздреватый снег, несмотря на лужи, покрытые коркой льда, несмотря на почти минусовую температуру – все равно весна. Солнце светило уже по-особому, еще не грело, но уже улыбалось, хитро прищурившись.

Саша пару раз поскользнулся, пока шел к стоянке. Олю пришлось ждать много времени – классный час в шестом «А» длился довольно долго. Будь его воля, Саша сам бы провел этот классный час, и, видит бог, после этого класса в живых осталась бы только Оля.

Оказалось, что Оля знала про валентинку, более того, знала, кто это все придумал и написал. «Халисова, Фирсанова и Румянцева», – подтвердила Сашины опасения Олька. «А писал кто?» – «Писала Лера Халисова. У нее почерк хороший. Прости, Саш, я хотела тебя предупредить, но я не думала, что тебя это так обидит». – «А я на них не обиделся. Но убил бы всех на фиг».

А вот теперь та самая Лера Халисова изъявила желание познакомиться и подружиться с ним, с Сашей. Законы природы, кажется, идут к черту. И снова единственным человеком, который мог бы ему помочь и дать совет, была Олька. Потому что – Олясаша. И по-другому быть не может.

Леру он отшил, причем в довольно жесткой форме, причем два раза.

Вот только… чем дальше в лес… В какой-то момент Саша пожалел, что отказался. Лера же предлагала ему деньги. Деньги! А деньги – это что? Правильно, независимость. Саша уже давно хотел найти работу. Самый простой вариант – «Макдоналдс». Но бабушка! Ее же удар хватит. «Сашенька, тебе же нужно учиться. Тебе же нужно получить образование! О какой работе может идти речь, милый, милый Сашенька». Она же еще заплачет, Саша не выдержит ее слез и сделает все, как она хочет. И ни тебе работы, ни денег, ни свободы.

А вот развести Леру на деньги – заманчивая идея. Олька говорит, она доверчивая. Подругам своим постоянно деньги дает. И кормит их за свой счет в «макдаке», и вещи иногда покупает. Вещи! У Кристины Румянцевой есть красивая кофточка от Киры Пластининой, так вот, ее вроде Лера ей купила. Если верить Ольке, девчонки с ней только из-за денег и дружат.

Саша маялся-маялся, катая в голове мысль, точно теннисный мячик, но все-таки решился, подождал, когда у десятого «А» закончатся уроки (он, разумеется, знал их расписание), и подошел к Лере. С трудом скрывая отвращение (а она его ужасно раздражала своими ужимками), он спросил про английский. И Лера такая – хлоп-хлоп ресницами. Хлоп-хлоп. Улыбочка, улыбочка. Бесит! Ох, блин. Бесит! Ему ж эту Леру теперь два раза в неделю видеть! Впрочем, пятьсот рублей за занятие – это пятьсот рублей. Это будут первые заработанные Сашей деньги, хотя, конечно, даже «макдак» лучше. Но придется потерпеть.

На остановке Саша очень долго ждал автобус, поэтому основательно промерз. Закостенел так, что врагу не пожелаешь, брр. В салоне автобуса, кажется, было холоднее, чем на улице. Откуда такой дубак, непонятно, – октябрь же. А Лера так каждый день катается. Глупенькая она все-таки. Могла бы и в другую школу перейти. Не додумалась? Видимо, не додумалась.

Олька ждала его на остановке, упаковавшись в длинную куртку, как в спальный мешок. Вязаный красный шарф был обмотан вокруг шеи и закрывал лицо аж до самых глаз. Олька очень обрадовалась, когда Саша, расхристанный, хлюпающий носом, вывалился из автобуса вместе с толпой болоньевых курток. Часть этих курток прошлепала в сторону метро. Судя по чемоданам, которыми были навьючены некоторые куртки, кому-то из них надо было в аэропорт Внуково.

– Так, ну рассказывай, что у тебя там произошло.

Саша приютился на краешке щербатой скамейки, в тени здоровенного коротко стриженного парня в черном бомбере. Тень через какое-то время закурила, и весь едкий дым потек на Сашу.

– Ни за что не поверишь, Оль. Со мной произошла Валерия Халисова. Знаешь такую?

– Лера? Что общего может быть у тебя и Леры? Не поняла.

– Английский.

– Еще больше не поняла.

К остановке подъехал длинный бело-зеленый автобус. Распахнул двери, выпустил людей. Те же самые люди, показалось Саше, те же самые куртки.

– Все началось на прошлой неделе. Давным-давно, в далекой-далекой галактике… Ну ладно, как-то неделю назад меня подловила Халисова и молвила человеческим голосом. Я аж охренел поначалу, если честно. Уж кто-кто, но Халисова, оказывающая мне знаки внимания, – это прикол… нонсенс, а она, скорее всего, и слова такого не знает… Ну короче, поймала она меня после биологии. Прямо к стенке прижала, реально. У меня, говорит, по-английскому двойка за контрольную. Помоги мне, пожалуйста. Она даже, по-моему, сказала «спаси».

– И сохрани. Ладно, продолжай. Я, кстати, поняла, какую контрольную она имела в виду. Легкотня полнейшая.

– Ну я и слинял от нее. Так она меня потом нашла. Но я снова слинял. Но потом меня перемкнуло, и я передумал. Я буду заниматься с ней инглишем.

– Саша!

– Потому что она мне денег предложила.

– Много?

– Пятьсот рублей за занятие. Оль, скажи честно, что ты обо всем этом думаешь?

Оля ответила не сразу. В ее голове явно происходила сложная работа, но Саша так и не понял какая. Он даже не смог понять, расстроилась Оля или нет. По сути, Саша сейчас сообщил, что будет проводить уйму времени с одной из самых симпатичных девчонок старшей школы. Халисова, конечно, простая, как песенка, и в голове у нее одна извилина, и та прямая, но нельзя отрицать, что она очень даже ничего, высшая лига. Оля же прекрасно понимает, что она так себе.

– Думаю, что это очередной розыгрыш Халисовой и компании.

Саша примерно такого ответа и ждал. Оля умница, она редко ошибается. А жаль.

– А как же английский?

– Английский ей на фиг не нужен. Она не знает ни хрена, но ей Ирина Дмитриевна четверки за красивые глаза ставит. Английский – это повод.

– Как в тот раз с валентинкой?

– Ага. Они же мои одноклассницы, я их знаю. Румянцева – господи, это такое быдло, мама не горюй. Фирсанова туда же. Куликова поприятней, но она сплетница, каких мало. Пойдем ко мне домой, кино посмотрим. Я там кое-что на торренте скачала. Кино классное, называется «Догма». Пошли?

Уже после фильма, когда Саша стоял в прихожей, зашнуровывая свои бесконечные шнурки, ему вдруг захотелось задать вопрос, который, по правде, с самого начала висел в воздухе.

– Оль. А как ты думаешь… ну, чисто гипотетически… Мог бы я понравиться Халисовой? Ну, она девчонка вздорная, мало ли что ей в голову…

– Нет, Саш. Даже гипотетически. Ты уж прости.

– Да я понял.

16

Бабушка всегда говорила: «Саш, ты обязан вырасти достойным человеком. Слышишь? Обязан». «Ты должен быть нормальным, – повторяла она. – Ты не должен стать таким, как твоя придурочная мать». Именно так, хлестко и без соплей – «придурочная мать».

В детстве Саша даже не задумывался, что «придурочная», разумеется, являясь его биологической матерью, так же являлась биологической дочерью Майи Анатольевны и, по сути, ее первым неудавшимся продюсерским проектом. А еще – главным злодеем (злодейкой) ее рукотворной вселенной, в центр которой был помещен Саша.

Сашу воспитывали в страхе «не стать таким, как мать». Этот страх въелся в Сашину душу, как морилка. Этот страх стал основой Сашиной души.

Бабушка забрала к себе Сашу, когда ему было четыре года. «Я не дам тебя погубить, – сказала она. – Я костьми лягу, но обеспечу тебя самым лучшим. Если надо, сама есть не буду, слышишь, Сашенька. И куска хлеба не возьму, все тебе».

Сашу отдали в частный детский сад, который он возненавидел с первого дня. Воспитательницы в этом саду были ужасно красивыми; они говорили тихими мелодичными голосами и никогда не ругались. Шкафчики были выкрашены ярко-голубой краской; с тех пор и навсегда Саша возненавидел голубой цвет. Послеобеденный сон был не обязательным; это время можно было потратить на что-нибудь полезное. Саша вместе с другими детьми лепил из глины, делал поделки из шишек, учил английский по желтому учебнику. Саша ни с кем не общался. Другие дети, не только девочки, но и мальчики, казались ему непростительно красивыми. Самой красивой девочкой была Амелия. У нее были золотистые кудрявые волосы и огромные голубые глаза. Как-то Амелия испортила Сашину поделку из пластилина, которую он делал несколько часов. Просто подошла, вырвала из рук и расплющила. По Сашиной задумке, это должна была быть собака породы эрдельтерьер (у него была детская книжка с картинками про собак, из которой он узнал про разные породы), но после вмешательства Амелии превратилась сначала в английского бульдога, а потом и вовсе в бесформенный комок пластилина. Амелию за этот поступок не то что не наказали, но даже не пожурили. Ну она же девочка, сказала Саше воспитательница. Самым красивым мальчиком был Кирилл. Он всегда носил белоснежные маечки, и они у него оставались чистыми. Кирилл не портил Сашины поделки, но однажды, во время обеда, когда Саша пытался запихнуть в себя молочную лапшу, он сказал: «Ты урод». Точнее, «ты улод», потому что звук «р» он все-таки не выговаривал. Саша не знал точного значения этого слова, но догадался. Вечером он попытался спросить у бабушки, но внятного ответа не получил.

Чуть позже он сам узнал, что означает слово «урод». Что ж… в чем-то этот Кирилл действительно прав. Саша – урод. Он носит очки; у него слишком большая голова и слишком длинные руки; слишком дурацкие ноги; и вообще, весь Саша – слишком дурацкий.

С этого момента Саша на каком-то нутряном уровне начал бояться привлекательных людей. В том числе и бабушку. В детстве бабушка казалась Саше ужасно красивой. Настоящая Снежная королева из сказки – выбеленные, с ноткой серебра, волосы, фарфоровая кожа с легким румянцем, удивительно ясные прозрачные глаза, длинные ресницы и красные губы, единственное яркое пятно во всем этом снежном великолепии. Осанка у нее была невероятная, как у балерины, даже в старости, а манера держаться словно бы намекала, что есть в ее крови капелька королевской.

Саша пошел в первый класс, и ему сразу же сделалось чертовски скучно; он умел читать, писать и считать, в то время как не все его одноклассники могли с уверенностью назвать свое имя.

Саша пошел во второй класс; ничего не изменилось, по-прежнему он был умнее окружающих.

Саша пошел в третий класс.

И только в пятом классе Сашу познакомили с девочкой, которая могла поддерживать с ним беседу на равных. Этой девочкой, разумеется, была Оля Дубровская. До появления Олисаши оставалось несколько лет.

Первый Сашин юбилей. Десять лет. Он уже знал, какой подарок получит от бабушки. Знал, потому что сюрпризы она не любила. Потрясающе оформленное издание Alice in Wonderland с иллюстрациями самого Тенниела. Разумеется, на английском, потому что на русском Саша уже читал.

Alice was beginning to get very tired of sitting by her sister on the bank, and of having nothing to do: once or twice she had peeped into the book her sister was reading, but it had no pictures or conversations in it, ’and what is the use of a book,’ thought Alice ’without pictures or conversations?’

А еще на свое десятилетие Саша получил в подарок Олю Дубровскую. Ее пригласили на день рождения. Бабушка откуда-то знала ее родителей.

«Оля из приличной семьи», – говорила она, выделяя интонацией слово «приличной».

Бабушка очень постаралась. Бабушка испекла пирог. Бабушка приготовила вкусные салаты. Бабушка купила много газировки – кока-колу, фанту и спрайт. Бабушка накрыла стол в гостиной, как будто был Новый год.

Приглашены были бабушкины любимые ученицы и, разумеется, Оля с родителями.

Оля первая и завязала разговор.

– А что тебе подарили? – спросила она, когда взрослые ушли на балкон курить, а бабушка удалилась на кухню проверить пирог.

Вместо ответа Саша, который не привык еще разговаривать с девчонками, принес из спальни огромную «Алису».

– О, я читала. На русском, правда. «Алиса в Зазеркалье» мне нравится больше. Например, Шалтай-Болтай. «И вся королевская конница, и вся королевская рать…»

– Не могут Шалтая-Болтая, Шалтая-Болтая собрать!

Оля радостно захлопала в ладоши.

Начало большой дружбы было положено.

– А ты в какой школе учишься?

Оля назвала ту школу, в которой учился Саша.

– А почему я тебя ни разу не видел?

– А я немножко болею все время. Порок сердца. Поэтому я обычно учусь дома.

– Везет же. А я тоже так хочу!

– Ты тоже можешь заболеть. Только очень сильно. И учителя к тебя сами приходить будут.

– И что, у тебя нет одноклассников?

– Одноклассники у меня есть. Просто я их не вижу.

– Какая ты везучая, Оля! У меня вот есть одноклассники. И одноклассницы. И я их вижу. Каждый день вижу. Кроме субботы и воскресенья. Но иногда наша классная устраивает экскурсии, как она говорит, «внеклассные мероприятия», и тогда я их вижу даже по субботам.

– А ты с кем-нибудь дружишь в классе?

– Нет.

– Почему?

– Мне кажется, я им не нравлюсь.

– А они тебе нравятся?

– Нет.

– А я?

– Ну… определенно больше, чем они. Ты хотя бы читать любишь.

В этот момент с балкона пришли, оживленно что-то обсуждая, взрослые. Бабушка на кухне отчаянно гремела посудой.

Позже, когда гости разошлись, а Саша уселся в свое любимое кресло под лампой, к нему подошла бабушка и тихим шепотом спросила: «Понравилась Оленька?» Саша сказал, что понравилась, хотя не совсем был в этом уверен. «Ну и хорошо, – обрадовалась бабушка. – Дружи с ней… Оля… тяжело больна. У нее диагноз. Порок сердца. Береги ее. А она, в свою очередь, будет беречь тебя. У тебя в жизни сейчас две цели – беречь Олю и учить английский. Понял?» – «Понял».

На самом деле Саша не любил английский. Он ему надоел еще до школы. Бабушке он об этом не говорил. Не знала об этом и Юлия Михайловна, неплохая тетка, которая с пятого класса вела у них инглиш. В седьмом классе они месяц читали «День рождения инфанты» Оскара Уайльда. Саша, разумеется, прочитал и перевел его за несколько часов, а уже через пару недель знал практически наизусть, как на английском, так и на русском.

Когда истина вдруг открылась ему, он с диким воплем отчаяния кинулся, рыдая, на пол. Так это он сам – такой урод, горбатый, смешной, отвратительный? Это чудовище – он сам…

С появлением Оли Дубровской Сашина жизнь перестала быть черно-белой. Впервые в его жизни появился друг. Подруга. Боевой товарищ. Нужное подчеркнуть. Оля, обычная девочка, явно не тянула до уровня инфанты или той кудрявой Амелии, что портила Сашину жизнь в детском саду.

В шестом классе Оле все-таки разрешили посещать занятия. С тех пор в школьной жизни появилась новая личность, состоявшая из двух, но имевшая признаки самостоятельности. Личность эту звали Олясаша. Саша учился классом старше. Они теперь встречались каждую перемену, и каждый раз им было что обсудить. Оля была строгой и серьезной не по годам. Она редко смеялась, предпочитая обходиться лаконичным «забавно». С Олей было просто и легко. Оля не смеялась над Сашей (она вообще почти никогда не смеялась, и много позже Саша понял, что она просто не понимала шуток), она не издевалась над Сашиной внешностью, над тем, что он носит дурацкие очки и заношенную, застиранную одежду и не умеет завязывать шнурки.

17

Была уже глубокая ночь. Родители давно спали. Оля лежала в кровати, укрытая с головой теплым одеялом. Не спалось. Оля пробовала закрыть глаза, успокоиться, но не получалось. Навязчивые мысли не давали заснуть. Перед сном Оля, как обычно, выпила свои лекарства, запила теплой водой. Во рту теперь была горечь: таблетки, которые приходилось пить, были довольно противными. Язык неприятно покалывало. Обычно после приема лекарств Олю сразу клонило в сон. Голова становилась тяжелой. Но не в этот раз, не сегодня. Сегодня не спалось. Оля ворочалась, пытаясь улечься поудобнее, но не получалось. Завтра вторым уроком алгебра. Контрольная. Оля была гуманитарием, а пятерки по точным предметам ей ставили в основном за старание, как бы сказали раньше (родители часто употребляли это слово), за прилежание. Но, что удивительно, контрольная по сложной теме пугала Олю не так сильно, как то, что рассказал ей сегодня Саша, когда они сидели на остановке. Саша будет заниматься английским с Лерой Халисовой. Оля выпростала руку из-под теплого одеяла и отодвинула край, чтобы было чем дышать.

Саша. Лучший друг. Любимый чудик. Еще год назад Оля еле выносила его присутствие в своей жизни. Общение с ним она воспринимала как нужную, но утомительную обязанность. Или как спасение от Риты Баженовой. Саша, конечно, был странным, но до Баженовой он все-таки недотягивал. Рита иногда бывала очень навязчивой. Вероятно, она даже любила Олю. Постоянно звала в гости. Однажды Оля даже сходила к ней на чай, но, увидев, как живет Рита, поклялась больше не повторять эту ошибку. Рита жила в пятиэтажке на проспекте Вернадского, недалеко от метро. В двухкомнатной квартире одновременно существовало так много народу (там жили Ритина мама, ее тетя, муж тети и четверо детей от пяти до одиннадцати лет плюс сама Рита), что нечем было дышать. Тогда Оля, до той поры считавшая, что Саша бедно живет, поняла, что на самом деле значит неблагополучная семья. Еще она поняла, почему Рита так редко моет голову – в их квартире попросту нет горячей воды. То ли что-то сломалось и ни у кого не было денег починить, то ли ее просто отключили за неуплату. Надо сказать, что после этого Оля начала относиться к Рите с еще большим отвращением. Теперь каждый раз, когда Рита пыталась куда-то пригласить Олю, та использовала Сашу в качестве оправдания. Нет, мы с Сашей договорились кино посмотреть. Нет, мы с Сашей идем гулять в парк. Нет, мы с Сашей поедем в центр. Хорошо, что есть Саша. Оля тогда это поняла. И только сейчас, когда на горизонте замаячила эта Халисова, Оля поняла, что на самом деле очень привязана к Саше, пусть и по-своему. И ей совсем-совсем не хочется его терять.

«Оленька, это Саша. Он позаботится о тебе, если с нами что-то случится».

Если с нами что-то случится. Родители всегда так говорили: если с нами что-то случится. Они взрослые, им виднее. Что-то всегда случается. Что-то плохое всегда случается. В случае с Олей, увы, это не просто страх. Рано или поздно с ней произойдет что-то плохое. Олю увезут на скорой (почему-то Оля представляла не просто «газель» с надписью «Реанимация» на желтом борту, а настоящий вертолет санавиации), будет реветь сирена, будут сверкать мигалки, Олю привезут в больницу, потому что понадобилась операция, и двенадцать часов люди в белых халатах, вооруженные скальпелями и зажимами, будут спасать Олино слабое сердце. Так она себе представляла свое будущее.

«У тебя больное сердце, Оленька, – говорили мама с папой. – У тебя слабое сердце, – повторяли они. – Береги себя, Оленька. И дружи с Сашей. Саша всегда будет рядом. Саша всегда поможет, если что».

«Если с нами что-то случится».

Да, Саша – закомплексованный чудик. Но он ее, Олин, персональный чудик. И она ни с кем не собирается его делить. Тем более – тем более! – с Лерой Халисовой.

Черт. Халисова – красивенькая. Она пустышка, каких мало, но обаятельная. Стоит ей улыбнуться, сверкнув ямочками на щеках, и всё – все мальчишки в нее влюблены. Коля Овсянников, симпатичный охламон, вечно списывавший у Оли алгебру, чуть ли не с седьмого класса в нее влюблен, да и не только он. Иванчук был в нее влюблен. Лера – красивая и здоровая. У нее нет проблем с сердцем, нет никакого диагноза (диагноза «глупость», увы, не существует), а ее медицинская карта, если она у нее вообще есть, тоненькая, как тетрадка. Лера проживет долгую жизнь, а вот Оля, увы, нет. Несправедливо!

Оля приподнялась на локтях и слегка вылезла из-под одеяла – дышать стало нечем. Из-за этой Халисовой Саша потеряет голову на раз-два-три. И останется Оля с Баженовой. Ну нет, только не это! В этот момент Оля пожалела, что никогда не читала девчоночьи журналы про моду и отношения. Журнал «Браво» она тоже ни разу не читала. А ведь там наверняка было написано, как поступить в такой ситуации.

Дорогая редакция, меня зовут Оля Д., мне нравится группа «Ночные снайперы» и Светлана Сурганова. Учусь в десятом классе. Популярные девочки меня презирают и считают ботаншей. У меня есть один-единственный друг, который…

Популярные девочки меня презирают и считают ботаншей. Популярные девочки – это Софико Лагидзе, Кристина Румянцева, Света Фирсанова и Оксана Куликова. Лерины подружки.

А что, если…

Кто-то умный сказал: «Люди, которые читают книги, всегда будут управлять теми, кто смотрит телевизор». «Вот и посмотрим», – подумала Оля, засыпая.

«Вот и посмотрим…»

18

Родители всегда называли ее Оленькой. Не Олей, не Олечкой – Оленькой. С детства она привыкла именно к этой форме имени. «Оленька, ты устала? Отдохни, тебе нельзя напрягаться. Оленька, нельзя смотреть мультики допоздна. Нельзя, ты после них плохо засыпаешь, ворочаешься во сне. Тебе нужно больше отдыхать. Оленька, плакать тоже не надо. Тебе, с твоей болезнью, нельзя нервничать. Слышишь? Милая, мы же бережем тебя как можем».

Да, Оля была больна. Врожденный порок сердца. Точный диагноз – коарктация аорты. Раннее детство Оля не помнила. Родители рассказывали про больницы. «Оленька, все твое детство прошло в больницах». Оля верила, но сама этого не помнила. Отдельные проблески, не более того. И даже непонятно, проблески памяти или фантазии.

Зато Оля помнила бабушку с дедушкой. Иногда родителям нужно было по работе уезжать за границу. Тогда ее оставляли бабушке с дедушкой. Не то чтобы Оля их сильно любила. Но бабушка разрешала допоздна смотреть телевизор, а дедушка угощал вкусными конфетами. Родители не разрешали Оле есть сладкое. Бабушка с дедушкой жили в просторной, но захламленной «сталинке» в районе метро «Аэропорт». В их квартире было много книг и старых вещей.

Дедушка умер, когда Оле было восемь. Год спустя не стало и бабушки. Квартиру продавать не стали. Ремонт делать тоже не стали, посчитав, что дешевле купить новую квартиру. В восемь лет, в тот самый год, когда не стало бабушки, Олю отдали в первый класс. Первый «А». Новенькая школа; бело-зеленое четырехэтажное здание с большими окнами; внутри коричневый линолеум, песочного цвета стены в крыле, где училась начальная школа, испещренные дурацкими рисунками. В классе много зеленых растений; низенькие парты, люминесцентные лампы. Вокруг все кричат, громко кричат, непривычно. Так громко, что уши закладывает.

Оля проучилась полгода, а потом ее перевели на домашнее обучение. Оля научилась справляться со скукой, вызванной отсутствием одноклассников. По правде говоря, это отсутствие не очень-то ее смущало. Она много читала, больше всего любила «Хроники Нарнии» (до «Гарри Поттера» оставалась пара лет), а лет с девяти начала вести дневник. Оля никогда не была склонна к бунтарству, характер у нее был скорее флегматичный, поэтому в какой-то момент она стала получать удовольствие от своего одинокого существования. В окружающей реальности не было ничего интересного или впечатляющего, поэтому она с головой уходила в мир фантазий. Ее воображения не хватало на то, чтобы создавать собственные фантазии, но ей вполне хватало чужих.

Дома всегда было чем заняться. Мама с папой были очень сентиментальными людьми. Они хранили старые фотографии, сделанные в то время, когда мир был черно-белым. Папа в молодости был фотолюбителем, а мама, судя по всему, была его любимой моделью. Мама и шнауцер Яша, серьезный и бородатый. Папа рассказывал, что Яша прожил шестнадцать лет.

Мама с папой хранили и старые письма. Вообще слово «хранили» не совсем подходило ни к письмам, ни к фотографиям. Часть из них была сложена в линялые пакеты и рассортирована по многочисленным полкам и ящикам без какой-либо систематизации, а часть валялась где попало.

Оля читала мамины письма, ей это не запрещалось. Ровный мелкий почерк, цитаты из стихотворений – мама особенно любила поэтессу Веронику Тушнову: «Не отрекаются любя. Ведь жизнь кончается не завтра…»

Как-то в одном из ящиков Оля нашла и свои детские фотографии. На этих снимках ей было года три, не больше. Оля совершенно не помнила, когда были сделаны эти фотографии. Не помнила она и обстоятельств съемки. Снимали явно в какой-то студии. И вообще, фотографии выглядели так, как будто были сделаны не в середине девяностых, а в каких-нибудь семидесятых – пожелтевшая, будто бы от времени, бумага, странный фон. Оля пыталась узнать у родителей, когда и где были сделаны эти снимки. Папа так вообще отмахивался: «Ох, не помню, доченька», мама каждый раз заводила одну и ту же песню про солнечный майский день.

Оля успокоилась и отстала от родителей. Подумаешь, это всего лишь фотографии… Мало ли… Главное, что мама с папой ее любят и заботятся о ней. «Оленька, тебе нельзя нервничать. Забыла? Мы бережем тебя как можем».

Настал момент, когда Олино спокойное существование попытались нарушить. Ее познакомили с Сашей Зарубиным, хотя ни о чем таком она не просила. Оля сразу, едва только его увидела (Саша тогда еще не мог смотреть в глаза собеседнику), поняла, что обречена. Эту дружбу ей навязали. С Сашей было скучно, он мог разговаривать только на темы, которые были интересны ему, и прошло очень много времени, прежде чем Оля к нему привыкла. Иногда Саша был невыносим. Если Оля хоть когда-то и мечтала о друге, то точно не о таком. Приходилось, например, притворяться, что нравится «Алиса в Зазеркалье» (однозначно нет, а Саша ее даже на английском читал), сериал «Секретные материалы», который Саша смотрел взахлеб, еще какой-то сериал, про русскую женщину-следователя, который он смотрел вместе с бабушкой. Саша, наверное, не замечал, что он мог два часа без остановки пересказывать одну серию «Секретных материалов» («А Малдер пошел… а Скалли ему… а Курильщик, он, короче…»), Олю это ужасно утомляло, но Сашу проще было выслушать, чем объяснять, почему это совсем не интересно.

Ей приходилось развлекать Сашу, когда бабушка приводила его в гости. В одно из таких посещений она задала логичный, как ей казалось, вопрос:

– А ты тоже чем-то болеешь?

– Да нет, а… почему ты спрашиваешь?

В этот момент Саша едва ли не впервые посмотрел Оле в глаза. Впрочем, надолго его не хватило – мгновение, и он снова отвел взгляд. Он выглядел очень жалко. «И это мой единственный друг, – с грустью подумала Оля. – Боже, какое недоразумение. Какой же он дурацкий и скучный». Такой же, как сама Оля. Но у Оли было оправдание – она тяжело болела, ей нужно себя беречь. Саша-то почему такой?

– Да так, прости. Я просто подумала… ну правда, прости.

В шестом классе Оле разрешили посещать школу. Шестой «А». Классная руководительница – Пантелеева Ирина Евгеньевна, математичка.

Оле понадобилась неделя, чтобы понять, что к чему. Все хотят дружить с Кристиной Румянцевой, Светой Фирсановой и Лерой Халисовой. Румянцева – разговорчивая, бойкая, пробивная. У нее самый красивый и дорогой пенал. И самое большое количество цветных ручек, но Румянцева ни с кем и никогда не делится. Румянцева – жадная. Света Фирсанова. Коса до пояса. Такая толстая, что обхватить можно только двумя руками. Любит джинсовые курточки и группу «Корни». На всех тетрадках налеплены наклейки (Оле пришлось уточнить, как их всех зовут, потому что «Фабрику звезд» она почти не смотрела) с Лешей Кабановым и Сашей Бердниковым. Кстати, Румянцева фанатеет от Натальи Орейро. Она даже выстригла треугольную челочку, впрочем, ей эта челочка не шла. Лера Халисова. Самая, пожалуй, приятная из этой троицы. Рассеянная, как человек с улицы Бассейной. Постоянно витает в облаках. Любит грызть колпачки от ручек. Почти вся Лерина одежда – из магазина SELA.

SELA – одежда для нас, молодых.

Почти всем мальчикам тайно нравится Софико Лагидзе. Она темненькая, с огромными карими глазами. Если бы Оля была мальчиком, ей бы, скорее всего, тоже нравилась бы Софико.

Почти всем девочкам тайно нравится Витя Егоров. Он тоже темненький и похож на того самого Бердникова из первой «Фабрики звезд». Ученикам шестого «А» почему-то очень нравится, когда кто-то на кого-то похож.

А Оля Дубровская была похожа на Олю Дубровскую и больше ни на кого. Уже несколько лет она жила с мыслью о том, что она некрасивая. И теперь, сравнивая себя с Халисовой, Лагидзе, Аней Красун из седьмого «А», Файзуллиной и другими симпатичными девочками, с которыми все хотели дружить, Оля в очередной раз поняла, что некрасивая. Это было обидно. Это было чертовски обидно.

С Олей Дубровской никто не хотел дружить. Шестой «А» не оценил, что Оля за свою жизнь прочитала больше книг и посмотрела больше фильмов, чем все ученики и ученицы класса. Шестой «А» любил обсуждать титанов рестлинга (это мальчики) и «Фабрику звезд» (это девочки). Принято было ненавидеть шоу «Народный артист»: «Народный артист» – это фу-у-у. Принято было ненавидеть программу «Время». («Когда мои родаки включают этот отстой, я ухожу в свою комнату!») Принято было плести фенечки из бисера и обсуждать, у кого фенечек больше. Принято было покупать тетради с Бритни Спирс, Натальей Орейро и Шакирой. Принято было не обращать внимания на тех, кто этим не интересовался.

Олю посадили с Ритой Баженовой, или Блаженовой, как ее прозвали. Рита носила застиранные толстовки и футболки и ковырялась в носу прямо перед всем классом, иногда ела козявки. У Блаженовой напрочь отсутствовала сила воли. Ходили слухи, что Кристина Румянцева как-то отобрала ее дневник и утопила в школьном туалете. Олю эти слухи не удивляли. Они как бы предупреждали – держись подальше от этой троицы.

Оле по-прежнему не нравился Саша. Ей по-прежнему приходилось притворяться, что с ним интересно, хотя это не было правдой. Но выносить одноклассниц было еще тяжелее.

И вот прошло несколько школьных лет, и в Олину жизнь пришла беда.

«Саша позаботится о тебе, когда с нами что-то случится», – говорили родители. Ах, если бы они знали… Еще чуть-чуть – и Саша увлечется очаровательной глупышкой, а про Олю позабудет. Этого нельзя допустить. В конце концов, Халисова здоровая, как лошадь. А у Оли диагноз. Олю надо беречь. Оле нельзя нервничать. Надо что-то придумать. Надо что-то придумать.

Оля сразу поняла – действовать надо через Оксану Куликову. Что она умеет – так это собирать сплетни и распускать слухи. Пригодится. Целую неделю Оля придумывала, как сблизиться с ненавистными одноклассницами, прогоняя в голове все возможные и невозможные сценарии, и целую неделю не решалась. Со стороны все было по-прежнему – она сидела с Блаженовой, на переменах общалась только с ней, пытаясь делать вид, что ей интересно то, о чем Блаженова воодушевленно рассказывает. Девчонки держались своей компанией.

Но в четверг лед немного подтаял. Именно Куликова и дала Оле шанс. Произошло это, когда все пришли на литературу: галдели, обсуждали прошлый урок, кто-то выкладывал из портфелей тетради и учебники, Файзуллина с третьей парты грызла огромное яблоко, Иванчук с Бородиным вели давнишний спор, где вкуснее, в «Ростиксе» или в «макдаке», Халисова, уронив голову на парту, слушала плеер. Галдеж прекратился, когда громогласная Куликова обратилась ко всему классу:

– Кто-нибудь, ау, кто-нибудь поможет физику сделать? Я ни хрена не поняла из ее (физички) объяснений.

– Я могу помочь, – отозвалась Оля. – Позвони мне вечером.

В кабинете воцарилась такая тишина, какую десятый «А» не слыхивал с тех пор, как отличнице Лагидзе поставили по алгебре тройку в четверти. Куликова округлила глаза и уставилась на Олю. Странно, но именно в этот момент Оля, виновница столь резко наступившего молчания, убедилась, что Куликова даже не симпатичная. Почему-то это здорово успокоило. Она обычная. Она не кусается. Пожалуй, не стоит ее бояться.

– А? – На более осмысленную реакцию Куликовой не хватило.

– Позвони мне вечером, я тебе все объясню.

Неизвестно, как долго бы продолжалась эта наполненная скрытыми смыслами сцена, если бы в этот момент не зашла русичка, обладавшая, как выяснилось, великолепным чувством момента. «Все страньше и страньше, – подумала Оля, вынимая из стопки потрепанный учебник. – Все страньше и страньше».

А Куликова ей тем вечером позвонила. Оля объяснила ей параграф по физике. Помогла с заданиями. «Оль, спасибо. Ты меня выручила». – «Да не за что, Оксан. Обращайся». Было трудно назвать Куликову по имени. Тем более по телефону. «Да не за что, Оксан». Оля испытала недюжинную гордость за себя после того, как произнесла эту фразу. Смогла все-таки. «Обращайся. Пока-пока». – «Пока-пока».

Очень скоро ей предстоит всех этих кумушек называть по именам. Кристина, Света (Светочка, Sveto4ka), Оксана. А они будут называть ее Олечкой. Потому что так надо.

На следующий вечер ей позвонила Света, Sveto4ka. Был предварительный разговор – Оля пообещала помочь с литературой. Небольшое эссе по Раскольникову. Фирсанова, разумеется, читала только в кратком изложении (она бы не осилила полный текст) и, разумеется, ни хрена не поняла. «Оль, ты вроде умная. Поможешь?» – «Конечно. Кстати, очень красивая помада. "Мейбеллин"»? «Да. – Фирсанова аж покраснела. – "Вотершайн даймондс". Видела рекламу?» – «Свет, хочешь, я тебе помаду "Шанель" принесу. Настоящую. Мама в "Галери Лафайет" купила». Фирсанова округлила глаза и, кажется, подавилась воздухом. Конечно, она не знала, что такое «Галери Лафайет», для нее это прозвучало как гламурный набор букв, но наживку проглотила: «Да-да-да, принеси. Кстати, у меня мама в аэропорту работает, там, в дьюти-фри…»

Но оставалась Лера Халисова, Сашина ученица. Сашу она, конечно, раздражала. Он к такому не привык. «Оль, ну у нее телик вместо башки. Она все "Фабрики звезд" посмотрела. Господи, она "Дом–2" смотрит. А юмор… Она же шуток вообще наших не понимает. Как-то говорю ей: "Лер, я сначала не хотел с тобой заниматься, но потом жадность взяла верх и я продался золотому тельцу". А Лерка так серьезно отвечает: "Почему Тельцу, я же Рыбы". Я чуть не упал. И еще глазками так – хлоп-хлоп, хлоп-хлоп. Ну сама невинность. Я Рыбы, говорит».

Халисову надо было нейтрализовать. Поссорить ее с девчонками. Как – непонятно, они же очень давно дружат. С Кристиной Румянцевой так вообще с начальной школы.

Вот через Оксану Куликову и будем действовать. Она та еще змея. «Оксан, я тут кое-что узнала. Лера говорит за спиной гадости. Она считает, что она лучше вас и делает вам одолжение своей дружбой». – «В смысле?» – «Ну, она считает, что Фирсанова бедная, у нее же мама в аэропорту работает, Румянцева – страшненькая (серьезно? вот дура!)». – «А ты откуда это знаешь?» – «Саша из одиннадцатого "А"». – «Так». – «Ну, он с ней английским занимается. Вот она ему и рассказывает». – «А он не шутит? Ну Лера как бы… – Тут Куликова крепко задумалась. – Она нам подарки все время дарила. Мне купила кофточку от Киры Пластининой. И все время, когда мы в "макдак" ходим, она за нас платит». – «Во-о-от». – «Что вот?» – «Как думаешь, зачем она это делает: потому что она вас любит или потому что выделывается? Типа она круче вас».

Зерно сомнения было посеяно. К концу октября девчонки перестали общаться с Лерой Халисовой.

Оле только это и было нужно.

Ее триумфом был понедельник в начале второй четверти, когда Румянцева, сидевшая до этого с Лерой, пересела к Оле. Блаженова как раз заболела, так что ее на время списали со счетов. Лера осталась одна. Оля поругала себя за это чувство, но тем не менее она очень обрадовалась. Халисовой так и надо. Ничего, скоро Новый год. Надо будет сделать так, чтобы никто и никуда ее не пригласил.

Один минус общения с великолепной троицей – «группы ненависти» во «ВКонтакте». Изначально такие группы были только про учителей, эту идею придумала Света Фирсанова. Оля никогда не вступала ни в одну из групп, несмотря на давнюю обиду на Светлану Владимировну, историчку. Та в девятом классе поставила ей четверку в третьей четверти, абсолютно незаслуженную. Оле не нравился такой способ мести. В нем было что-то первобытное и одновременно очень трусливое.

Первой группой, в которую Оле пришлось вступить, была «Перхоть Милены Самохиной». Милена была на год младше Оли, училась в девятом «В». У нее был себорейный дерматит, из-за чего с головы сыпались чешуйки перхоти. При этом Милена почему-то упорно носила только темную одежду и ходила по школе, как посыпанная известкой. «Это строительная пыль», – шутили мальчишки из девятого «А».

Это было отвратительно. Мерзкие фотки, сделанный украдкой (тут постарались Миленины одноклассницы), дурацкие цитаты, кто-то даже похабные стишки писал. Какой-то аноним предполагал, что «там» у Милены тоже перхоть. Оле пришлось преодолеть отвращение и вступить в группу. «Погоди, – сказала ей Фирсанова. – Мы готовим бомбу». Чуть позже Оля узнала, о какой бомбе шла речь.

19

– Новый год на носу, – объявила мама ранним утром тридцатого. – Ты бы хоть помогла мне.

– С чем?

– Как с чем? Отец твой придет. И… я ему разрешила прийти с его новой бабой. Что ты так на меня смотришь? Ты что, не хочешь, чтобы твой отец приходил?

Лера не хотела. После папиного снисходительного «лапочка, котенок, приезжай, только не сегодня» Лера вообще не хотела его видеть. Стоило ей только вспомнить тот злополучный разговор, как к горлу подступала тошнота. Эти слова ранили до глубины души. И теперь этот человек (папа) придет как ни в чем не бывало с «новой бабой», сделав вид, что все хорошо. А на самом деле все плохо. Все очень плохо.

Ах, если бы все было как прежде! Мама, папа, запеченная курица, дурацкая кривая елка, пластмассовая красная звезда на макушке, огоньки гирлянды, бусы из стекляруса, мамино «иди в свою комнату, что ты на кухне мешаешься», папин финал КВН (в прошлом году он был не согласен с результатами финала, ругался потом целый месяц), мамины любимые «Любовь и голуби». Ту елку выбросили при переезде вместе с игрушками. Во всем виновата проклятая квартира! Вернуть бы все обратно, а!

Теперь Лера не хотела отмечать праздник с родителями. Детство закончилось, спасибо. Краем уха она слышала, что родители Куликовой на праздники уезжают и большая двухкомнатная квартира остается в ее распоряжении. А она уж точно сумеет ею распорядиться. И, опять же, краем уха Лера слышала, что намечается вечеринка. Вот только на эту вечеринку Леру еще не пригласили, но это ведь вопрос времени. Скорее всего, там весь класс соберется.

Правда, Лера давно не общалась со своими старыми подругами. С тех пор, как ее место в квартете неожиданно заняла Оля. Но, в конце концов, это же Новый год – самый главный праздник. Неужели Куликова не захочет видеть Леру на своей вечеринке?

Мысленно Лера уже давно подготовилась. Она приготовила платье, отложила давно заныканную мамину помаду, вынула из шкафа и как следует почистила красные туфельки, которые надевала всего пару раз. Почему-то Лере очень хотелось переобуться именно в туфельки. Конечно, Куликова предложит тапочки, но тапочки – это не стильно.

А тут мама с ее «папа приведет новую бабу». Вечер определенно будет испорчен. Мама будет отпускать колкости в ее адрес, и, скорее всего, новая папина женщина в долгу не останется.

– Поможешь мне на кухне убраться. Плиту как следует почистим. Жалко, не успели холодильник разморозить.

Леру так и тянуло улизнуть, сказать маме, что вообще не планирует отмечать Новый год дома, что у нее есть уже другие планы, да и вообще… Но, видя, как решительно и серьезно настроена мама, Лера дрейфила и не решалась высказать то, что у нее на душе.

В конце концов, сюрприз будет. В любом случае дома на Новый год Лера не останется. Вот сейчас во «ВКонтакте» напишет Куликова, пригласит на вечеринку, и все будет хорошо.

Поэтому, возя поролоновой губкой по белоснежной поверхности плиты, Лера только и думала, что о предстоящем празднике. Это даже как-то помогало пережить домашнюю рутину, и запах хлорки, бьющий в нос, не казался таким отвратительным. Как только с плитой было покончено, Лера сорвалась в свою комнату, где пробудила ото сна компьютер. Нет, Куликова не писала. Самой, что ли, отправить сообщение? Нет, не стоит. Куликова не любит назойливых.

Поэтому Лера вернулась на кухню.

– Ну куда ты делась? Плиту-то почистила?

Мама в это время занялась холодильником. Она вооружилась шуршащим пакетом из «Виктории», куда складывала испорченные продукты, коих, оказывается, в холодильнике скопилось достаточно. В импровизированную помойку полетели бутылки с остатками кефира и йогурта, пара увядших огурцов из ящика и несколько непонятных банок.

– Мам, мы елку наряжать будем? – спохватилась Лера.

– Аххххх. Черт. А у нас же была елка, ну та… страшненькая. Достанешь?

– Мам, мы ее выбросили.

– Как? Кто?

– А вот ты лично сама и выбросила.

– Тьфу. Лер, ну у нас времени нет на елку. Это нам куда надо, в «Ашан», в «Леруа Мерлен»? Представляешь, сколько там народу?

– На «Гагаринский» можно…

– Да ты что? А как повезу я, на своем горбу? Ой, да не строй такую морду, взрослая девка уже.

Все плохо, все запредельно плохо. Папы нет, Куликова не пишет, Саше неинтересна Лера, а теперь еще и елки не будет! Честное слово, этот проклятый две тысячи восьмой решил Леру доконать!

Лера убежала в гостиную, где забралась с ногами на диван, нашарила рядом с собой пульт и включила телевизор. По Первому каналу показывали ток-шоу «Модный приговор».

Слушается дело о том, как Снегурочка нашла своего Деда Мороза. Терпеливый муж против взбалмошной жены.

Кого-кого, а Олю Дубровскую, с ее библиотекарскими нарядами и зализанным хвостиком, Лера бы точно отправила на эту передачу.

В тот момент, когда в телевизионном мире Вячеслав Зайцев объявлял гостей передачи, в реальном мире скрипнула дверь и на пороге показалась мама.

– Лер…

Вид у нее был немного виноватый.

– Ты елку хочешь, да?

Елку? Лера хотела, чтобы вернулся папа! Если бы он вернулся, послав свою «новую бабу», никакой елки не понадобилось бы!

– Настроения нет без елки, да?

Мама тихонечко села Лере под бочок, переложив пульт справа от себя, чтобы не мешал.

Настроения нет без папы, хотела заорать Лера. Впрочем, новый папа, тот, который «лапочка, не расстраивайся», ей нужен не был. Нужен был старый папа, который таскал маленькую Леру на плечах, покупал кукол, жарил вкусный шашлык на даче (дачу пришлось продать, когда не хватало денег на квартиру), смешно боялся ос, носил полосатые рубашки и любил маму. Любил маму, а не какую-то другую женщину!

– Лер. – Мама вздохнула. – А хочешь, нам привезут елку? Большую, красивую, с игрушками. Новенькую. Мне… достаточно позвонить.

– Хочу, – равнодушно сказала Лера.

– Тогда… я позвоню. Лер, бросай ты свою ерунду смотреть, пошли на кухню. Дел полно, а ты тут расселась.

Лере пришлось выключить телевизор и прошуршать за мамой на кухню.

– Достань бокалы из шкафчиков, ополосни их. Они вроде чистые, но все же. Займись пока, а я… приду.

Мама оставила Леру намывать нарядные фужеры, а сама куда-то ушла. Вернулась минут через десять, счастливая и сияющая.

– Привезут сегодня елку после обеда. Ладно, на кухне я справлюсь. Иди, смотри свой телевизор. Отдыхай.

Первым делом Лера понеслась не в гостиную, а к себе в комнату. Зашла во «ВКонтакте». Куликова так и не написала. Забыла, может быть? Лера не могла бы с точностью сказать, как много времени она провела, рыская по «ВКонтакте», переползая со странички на страничку, но от тревожных раздумий ее отвлекла мама. Она без стука зашла в комнату.

– Ну иди поешь, что ли. Я тебе макароны с котлетой пожарила.

– Мам, я не хочу.

– Лера!

Беда случилась, когда Лера мыла свою тарелку, мыла старательно, долго, так, что руки покраснели от горячей воды. В дверь позвонили, мама заволновалась, сказала «ой» и побежала открывать. Судя по звукам, открыла, потом в коридоре началась непонятная возня. Что-то грохало, топало, шуршало.

– Елку привезли! – радостно воскликнула мама, буквально влетев на кухню. – Помыла все? Пошли в зал!

Лера послушно поплелась за мамой, еще не зная, что ее ждет величайшее разочарование за весь две тысячи восьмой.

Посреди гостиной шевелилась огромная елка, перехваченная транспортировочными веревками. Потом из-за елки вышел низенький худощавый мужчина «без особых примет». В руках он держал желтый канцелярский нож, которым и разрезал веревки.

– Лера, – взволнованным тоном произнесла мама, стоявшая за Лериной спиной. – Познакомься, это Слава. Он привез нам елку.

– Там еще жрачки целый багажник, – добавил Слава.

Какой, к черту, Слава?!

– А это моя дочь Валерия, – объявила мама.

– Девочкой своею ты меня назови, – гнусаво пропел Слава, и в эту же секунду Лера возненавидела его лютой ненавистью.

Но она еще лелеяла надежду, что Слава – это просто работник магазина, который привез елку. Она еще не могла поверить, что…

Хотя… что он там сказал про жрачку?

Ах, если бы так можно было – звонишь в магазин, например в «Перекресток», говоришь им, какие продукты нужны, и они тебе в течение часа привозят. Удобно же!

Может быть, и мама так позвонила?

– Мам, а когда он уйдет?

– Лер.

Мама подошла сзади и попыталась приобнять Леру, но Лера отбросила ее руку. Не смешно уже!

– Лер, это Слава, и он не уйдет.

Так в Лериной жизни появился новый папа. Дурацкий Слава.

20

Елку наряжали до восьми вечера. Слава припер целый мешок уродливых игрушек. Лера с удовольствием бы их разбила. Как хотелось вернуть ту, страшненькую, елочку и те игрушки!

Как только елку нарядили, а мама со Славой ушли пить чай, Лера бросила маловыразительное «пойду воздухом подышу», обулась, надела куртку и вышла из квартиры. Мама, кажется, даже ничего не слышала, так она была увлечена этим уродским Славой.

Лера пересекла двор, где вовсю веселилась разношерстная малышня, а ребята постарше оккупировали беседку, вооружились гитарой, и чей-то высокий надтреснутый голос запел: «Но мы с тобою будем вместе, как Сид и Нэнси, как Сид и Нэнси», купила пачку клубничных «Кисс» и зажигалку и, спрятавшись за овощным ларьком, закурила.

Куликова так и не написала. Ну ничего, завтра напишет. Ведь напишет же? Не может же она, в самом деле, забыть про Леру.

Лера пересекла двор и вышла на ярко освещенную улицу. Многоэтажки по обе стороны улицы лучились электричеством.

Навстречу прошла компания подростков помладше Леры, и они тоже пели. Слушать их было невыносимо. Не из-за того, что они плохо пели, нет. А из-за того, что они, эти громогласные ребята и девчата в ярких куртках, веселились, им было хорошо вместе, их было много, а Лера шла одна, и никому она не была нужна.

Если бы Лера не забыла перчатки, она погуляла бы подольше. А так она быстрым шагом дошла до улицы Генерала Тюленева, еще раз покурила возле «Перекрестка». Это было глупое решение – руки, и без того озябшие, совершенно одеревенели. Лера уж и дыханием согревала, и терла друг о дружку – не помогало.

Вернулась той же дорогой, пряча руки в карманах и постукивая зубами от холода. Мороз был не такой уж сильный, но все-таки зима. А зимой холодно.

«Вот бы я заболела и умерла, – подумала Лера. – Лежала бы в гробу, в белом платье, том самом, в котором пела "май иммортал", забыла, как это переводится, а вокруг толпились бы родственники и одноклассники. Мама с папой, никакого Славы. Оба плачут, понимая, что потеряли единственную дочь. Румянцева, Фирсанова и Куликова. Рыдают друг у друга на плече. Рыдают безутешно. Дубровскую, разумеется, на похороны не пригласят. Зато на похоронах будет Саша Зарубин. Впервые он наденет черный костюм. Впервые откажется от очков. В глазах будут линзы. Саша не проронит ни слезинки. Люди с разбитым сердцем не плачут. Он будет спокоен. Но потом, когда церемония закончится и гроб с красивой Лерой закопают в землю, Саша вернется домой и покончит с собой. Здесь Лерина фантазия немного забуксовала. Да, он совершит самоубийство, потому что не сможет жить без нее, без Леры».

Эти траурные мысли хоть как-то помогли Лере скоротать дорогу домой.

Лера повесила куртку на крючок, разулась. Тяжелые ботинки оставили на ламинате грязные мокрые следы. На кухне горел свет. Лера приоткрыла дверь, глупо надеясь на то, что мерзкий Слава ушел, а вместо него приехал папа. Но нет. Мама и Слава сидели за столом и пили (Лера поначалу не поверила своим глазам) водку. Правда, Слава расщедрился и купил дорогую клюквенную «Финляндию», но все же… Водку! Прежде в их доме водку не пили. Лера уже готова была закрыть за собой дверь и уползти в свою комнату, но тут раскрасневшаяся мама катапультой слетела со своего места и подскочила к Лере.

– Посиди с нами, – громким шепотом заверещала она. – Слава хочет с тобой пообщаться.

– Мам, я спать.

Лера отступила в коридор и, пятясь, дошла до углового шкафа. Мама не отставала:

– Лер. Ты время видела? Какое спать?

– Мам!

– Не мамкай! Лучше послушай!

Мама почти вплотную приблизилась к Лере. От нее противно пахло водкой.

– Слава, он, – совсем уж тихо зашептала мама, щекоча Леру своим дыханием. – Он такой, знаешь, старой закалки. Для него женщина – это хранительница очага. И тут ты со своей кислой мордой. Ну не понимает он этого, Лер. Так что не надо.

Сколько Лера ни пыталась увидеть общую идею в эмоциональной маминой речи, она так и не поняла, что та хотела сказать.

– Я пойду спать.

– Ну ладно. Встанешь завтра пораньше, будем салаты резать.

Лера ушла в свою комнату. Там она разделась и залезла под одеяло с плеером и наушниками. Она слушала «Линкин парк», думала о Саше, о папе, думала, что еще год назад в ее жизни был папа, но не было ни «Линкин парк», ни Саши. Где-то через час разрядился плеер. Не включая свет, Лера нашарила на столе шнур для зарядки и воткнула в компьютер. Снова легла. Без музыки стало неуютно. Только Лера начала засыпать, как в комнату постучалась мама

– Лер, там по первой программе «Знакомство с Факерами» показывают. Будешь смотреть? А то Слава ворчит, говорит, не любит американщину. А?

Лера укрылась одеялом с головой.

– Мам, я сплю.

– Ну ладно, – сказала мама и прикрыла за собой дверь.

На следующий день Леру разбудили в девять утра.

– Иди-иди, помогай. Нечего дрыхнуть!

Мама была чересчур активной для человека, который накануне весь вечер пил водку, а вот Слава, которого, видимо, это мероприятие слегка подкосило, спал в гостиной как убитый. Когда Лера шла умываться, через полуоткрытую дверь она слышала его прерывистый храп, похожий на комариный писк.

– Сейчас все резать будешь, давай, доставай ножи. Доску бери, да нет, Лер, не ту, ну что ты как маленькая!

На плите – все четыре конфорки были заняты алюминиевыми кастрюльками – оживленно варились овощи для оливье.

– Воду сольешь, – сказала мама, поочередно выключая конфорки. – И начнешь резать. Только режь аккуратней. А я… пойду, посплю немножко.

Ага! Выходит, и мама не железная. Поддалась похмелью.

Лера порезала картошку. Лера порезала морковку. Лера порезала яйца. Под конец Лере захотелось взять этот ножик (он не очень острый) и порезать что-нибудь еще.

Вот это Новый год получится у мамы! Веселенький!

А потому что мама – предательница. Да, папа, конечно, ушел, папа живет с другой женщиной, но мама… лучше быть одной, чем с этим уродским Славой! И не «старой закалки» он, а очень тупой! Неужели мама этого не видит?

Лера дорезала продукты и сложила их в пластмассовые мисочки, ненавидящим взглядом окинула кухню.

Мама и Слава проснулись после полудня. Лера все это время так и сидела на кухне и смотрела повтор «Битвы экстрасенсов».

– Лерунчик. Сходишь в магазин, купишь нам пивка? А то в холодильнике алкоголь есть, но там на вечер. А мы что-то вчера… переборщили. Сходишь? Ты знаешь куда. Ой, ну конечно, знаешь. Магазинчик маленький, на углу. Ой, да знаю я, что вы там сладкие хрени эти берете, как они там называются. А нам со Славой пивка. «Лёвенбрау», да, Слав?

Мама повысила голос, обращаясь к Славе, который, судя по звукам, умывался в ванной.

– В общем, купи. Денег дать?

– Не надо, у меня есть.

Дожили. Мама уже и пиво пьет. Раньше она его ненавидела.

Лера быстро собралась, взяла с собой черный пакет с золотыми диагональными полосками и вышла на улицу. Тридцать первое декабря, мать его! Кругом следы от петард и хлопушек, на пожелтевшем снегу – яркие розовые пятна. Лера ненавидела петарды и очень их боялась.

Уйти бы и не возвращаться!

Никогда.

Лера купила четыре «Лёвенбрау», расплатилась парой мятых соток, потом покурила на углу. Вернулась домой, вручила пиво двум алкашам, теперь проживающим с ней в одной квартире.

– Лер, бутербродик съешь. – Видимо, мама пыталась примерить на себя образ хранительницы очага, чтобы еще больше понравиться Славе, но этот образ, обесцвеченный вчерашней пьянкой, пока у нее выходил немного блеклым.

– Я сейчас. Приду.

Лера внезапно вспомнила, что сегодня еще не проверяла «ВКонтакте». Как там Куликова, не вспомнила про нее, про Леру? Нет, не вспомнила. Не написала. Лера на всякий случай проверила телефон, вдруг она пропустила важное сообщение. Не пропустила, потому что никаких важных сообщений никто ей не прислал. Лера почувствовала легкую тошноту. Она вернулась на кухню. Пожалуй, не стоит отказываться от маминого бутерброда.

– Что, женихи пишут? – улыбаясь во весь рот, поинтересовалась мама.

Слава, услышав этот глупый вопрос, ехидно ухмыльнулся.

– Нет, мам, не пишут, – ответила Лера, жуя безвкусный бутерброд.

Фу, как же все гадко. Мама, Слава, Новый год этот.

Внезапно Лера поняла, что просто не может никого видеть, что ей совершенно необходимо хоть немного побыть одной. Она положила недоеденный бутерброд (кусок встал колом поперек горла) и сказала:

– Мам, я прилягу ненадолго.

Мама махнула рукой, мол, да делай, что хочешь.

Лера ушла в спальню. Первым делом обновила «ВКонтакте».

А потом проглотила собственную гордость. Это оказалось чуть сложнее, чем проглотить бутерброд.

«Оксана, привет! По поводу вечеринки у тебя на квартире. Во сколько собираетесь? Что-то купить, может?»

Лера нажала «отправить».

Куликова была онлайн.

А потом, понимая, что ни секунды не может уже оставаться в этом отвратительном мире, разделась до нижнего белья (пижаму надевать было лень) и легла в кровать. Заснула сразу же, как только закрыла глаза. Возможно, Лера проспала бы еще дольше, но ее разбудили громкие голоса. Спросонья она сначала не сообразила, отчего это в квартире все так галдят, но потом поняла – гости пришли.

Лера кое-как поднялась, босиком дошла до окна и отдернула плотную шторку. Окна Лериной спальни выходили во двор. В доме напротив горели все огни. «И охота им веселиться, – грустно подумала Лера. – Чему они радуются?»

Внезапно щемящая тоска охватила Леру. Серьезно, как они, эти незнакомые люди, могут радоваться, если ей, Лере, так плохо? И Лера почувствовала отвращение ко всем этим неведомым людям, которым не было дела до ее разбитого сердца и разрушенной жизни. «Ненавижу вас всех, – вслух сказала Лера. – Ненавижу!» И стоило ей это произнести, как со скрипом отворилась дверь и в комнату ворвалась мама.

– ВАЛЕРИЯ! Ты время видела? Десять часов уже! Ты до Медведева собралась дрыхнуть? А ну выходи давай. Отец твой приехал, только тебя ждет!

Не хочу я выходить, хотела сказать Лера. Отстаньте от меня, хотела сказать Лера. Пошли вы все на хрен, хотела сказать Лера. Но мама была слишком пьяна и весела, и спорить с ней было бесполезно. Проще подчиниться.

– Сейчас я соберусь и выйду.

Мама с громким стуком закрыла за собой дверь.

Лера нашла в шкафу красивое красное платье из «Лав Репаблик», нашла в комоде капроновые колготки телесного цвета, они еще блестели красиво на сгибах. Нашла красные туфельки с бантиками, те самые, в которых собиралась модничать на вечеринке у Куликовой. Лера вспомнила про Куликову, и тут ее словно молния ударила. Блин, блин, блин! Куликова! Она ее, наверное, потеряла. Лера включила компьютер и, едва только он загрузился, полезла во «ВКонтакте», посмотреть, что ей написала Куликова. Пока открывалась страничка, Лера аж вся извелась. От нетерпения она начала пританцовывать, сидя на стуле.

Куликова ей не ответила. Более того, она даже не прочитала, хотя была онлайн, Лера точно это помнила. Что-то случилось. Что-то явно случилось.

И пока в голове укладывались нехорошие тревожные мысли, Лера нашла на столе телефон и набрала сообщение Куликовой. Набрала и сразу отправила, не перечитывая. Только после отправки Лера заметила, что случайно написала капслоком:

ОКСАНА ПРИВЕТ ВЫ УЖЕ СОБРАЛИСЬ НАПИШИ ПОЖАЛУСТА ЧТО КУПИТЬ

Это сообщение выглядело как крик. Отстав от телефона (надо бы зарядить, там десять процентов всего), Лера встала, поправила платье и нетвердым шагом вышла из комнаты. В гостиной все уже сидели за столом, накрытым белой праздничной скатертью. Стол ломился от напитков и закусок. Поначалу Лера, которая мыслями была очень далеко, вовсе не в этой квартире, не сообразила, кто все эти люди и чего они тут сидят. Точно, люди. С ними же надо как-то взаимодействовать, разговаривать, например.

Как только туман в голове рассеялся, Лера первым делом увидела папу, одетого так, будто он собрался на свадьбу. В прошлой жизни он редко носил костюмы, сейчас же был даже при галстуке. Папа поставил бокал с напитком на стол и бросился обнимать Леру, сопровождая все свои действия назойливым «лапочка, лапочка». Лера холодно его приобняла и поспешила отстраниться. Впрочем, светский раут на этом не закончился. Со своего места поднялась папина «новая баба», чтобы поздороваться с Лерой. Благо обниматься она не полезла, подала в знак приветствия тонкую ухоженную руку.

– Это Валерия, – сказала мама, все это время маячившая на горизонте.

«Если сейчас эта тетка вспомнит про песню "Часики", я ее задушу», – подумала Лера. Душить не пришлось, потому что новая баба просто сказала:

– Я Лиза, – и улыбнулась.

У-у-у, лицемерка!

– Ну садись, садись, – понукнула мама и выдвинула для Леры стул, – чего стоишь мнешься?

– Если женщина мнется, – сказал папа, который уже был навеселе, – ее надо погладить!

– Вина себе налей, – продолжила наседать мама, когда Лера наконец-то уселась. – Сегодня можно.

Она окинула гордым взглядом собравшихся.

– Зато какая уродилась наша Валерия. Какая хорошенькая сидит. И платье надела. Ну красотка кабаре, да?

Лера глотнула противного красного вина, по вкусу похожего на варенье из черноплодной рябины. Рот вяжет. Фу!

Прежде Лера никогда не задумывалась, что мама может быть настолько невыносимой. Но прежде Лера никогда не видела ее настолько пьяной. Лера выпила и тут же ощутила непреодолимую потребность зайти в свою комнату и проверить страничку во «ВКонтакте».

Она сорвалась со своего места под мамино «ну куда ты опять-то». Куликова так и не ответила. Лера прошерстила несколько страничек – она проверяла всех, кто был приглашен, смотрела, не выложил ли кто фотографии. Ничего не нашла. А может быть, и нет никакой вечеринки? Может, Лера зря писала Куликовой. Лера уже хотела выключить компьютер и пойти отмечать Новый год, но черт ее дернул зайти на страничку к Мамаевой, просто так, посмотреть – Мамаевой даже не было у Леры в друзьях. И тут Лере стало плохо. В глазах потемнело, а когда темнота рассеялась, Лера снова увидела то, что не должна была видеть. Мамаева на своей странице выложила общее фото с подписью: «10 "А" – мы лучшие!»

Это был полный провал.

На негнущихся ногах Лера подошла к окну, отдернула шторку, увидела свое отражение в россыпи мерцающих огней. Сердце сдавило так, что заболел левый бок и даже левая рука. «Вот бы мне умереть, – подумала Лера, а через секунду подумала еще: – А я уже умерла, получается».

31 декабря 2008 года, за двадцать минут до наступления нового года, Лера пережила маленькую смерть. Вот теперь окружающий мир развалился окончательно. Обломки не собрать. Теперь остались только руины. Лера пересекла темноту коридора, узкого и длинного, как тоннель метро, и вышла на свет. На цыпочках дошла до своего места и аккуратно, стараясь не издавать вообще никаких звуков, выдвинула стул. В ушах гудело, в голове вибрировало. Голоса доносились как сквозь толщу вод.

– …Выпей… проводить… щас Медведев… Лера.

– А?

– Выпей винца, я тебе сейчас налью, скоро уже Медведев будет выступать, ну Лера!

Лере налили вина, на этот раз белого. Впрочем, налили в грязный стакан, поэтому оно стало немного розовым. Выпила почти залпом. Как ни странно, полегчало. По крайней мере, гудеть в голове перестало.

– Провожаем старый год! – Мама захлопала и чуть было не расплескала вино в бокале.

– А давайте вспомним о тех, кого с нами нет, – подала голос Лиза.

Она была в сто раз трезвее мамы и в тысячу раз тише. Отчего-то ее реплика очень не понравилась папе. Возможно, у них был какой-то разговор перед этим. Он как-то странно на нее посмотрел.

Лиза подняла бокал с вином, красным, как кровь.

– У меня племянник в этом году погиб. В августе. Восемнадцать лет было.

– А у меня брат… младший… – добавил Слава. – Контрактником… служит. Ну, где надо. За наших! Не чокаясь.

Произнеся этот странный (Лера так и не поняла, в чем его смысл) тост, Слава до дна осушил свою рюмку. В отличие от Лизы, он пил водку.

– Так. – Мама вовремя поняла, что ветер поменял направление и подул совсем не в ту сторону. – Через десять минут обращение! А ну, не грустить!

21

– Тебе здесь не нравится, Саш?

Саша и Оля стояли в пустой и темной кухне – свет зажигать не стали. Весь честной народ тусовался в гостиной, где был накрыт стол.

– Я испытываю неловкость в компании этих людей, – сознался Саша.

– А. Не переживай, я тоже.

– Тогда зачем ты с ними общаешься?

В этот момент на пороге показался очень пьяный и очень веселый Коля Овсянников. Если бы еще год назад Саше сказали, что он будет отмечать Новый год в одной компании с Овсянниковым, он бы ни за что не поверил. А притащила его на этот праздник Оля, которая теперь была на короткой ноге с Куликовой. С ума можно сойти!

– Э, братва, ну чё вы тут сидите? Через десять минут уже Новый год! Вы с нами или как?

– Сейчас придем! – поспешно ответила Оля.

Овсянников полностью удовлетворился этим ответом, потому что сию же секунду исчез из поля зрения. За окном уже начали запускать салюты и кричать «ура-ура-ура», очевидно, не дождались отмашки от Медведева.

– Саш.

Оля не употребляла алкоголь, поэтому пила разбавленный черный чай. Она держала граненый стакан с таким видом, словно это был священный кубок. С каких это пор Оля стала такой… нормальной?

– Саш. Я много лет в своем классе дружила только с Баженовой. Под конец я так от нее устала, ты не представляешь.

– Но она же за тобой хвостиком ходила, зачем ты так?

– Да у меня уже знаешь где этот хвостик сидит? Саш, с ней же невозможно разговаривать! Она же ни о чем, кроме аниме, говорить не в состоянии! Она «Тетрадь смерти» наизусть знает!

– «Тетрадь смерти» – вещь!

– Саша! А еще она козявки ест. И вообще, Саш…

Оля отпила немного из стакана, потом продолжила:

– Я долгое время думала, что ни одна нормальная девчонка не будет со мной общаться.

– Нормальная или популярная?

– Не важно. Я долгое время думала, что никому, кроме Блаженовой, не нужна. Но я ошибалась. Я могу общаться с нормальными девчонками!

– А ты уверена, что они за твоей спиной тебя грязью не поливают?

– Конечно, поливают. В этом и смысл.

В этот момент из гостиной раздался такой громкий взрыв хохота, что Саша вздрогнул.

– Поливают, еще как. Но они со мной хотя бы разговаривают. А Блаженова… ну, Саш, она же моется раз в месяц! А голову вообще не моет! Ну от нее же воняет!

– Ну не знаю, я же с ней так близко не контактировал.

– Короче. Саш, я довольна, что смогла попасть в эту компанию.

В эту минуту на кухню неторопливо зашла Оксана Куликова, организатор всего этого безобразия.

– Новый год через две минуты. Пошли в зал. Шампанского выпьем, а потом на улицу, салюты смотреть.

Саша с Олей послушно поплелись за Куликовой. По дороге Саша успел прошептать Оле:

– Идем с ними на улицу, а потом потихоньку смываемся. Я устал уже от них. И плюс меня бабушка ждет.

Зазвенели бокалы с шампанским. На улице еще пуще загремели салюты. Потом все оделись, похватали куртки и высыпали во двор. Там вовсю запускали фейерверки. На небе вырастали, лопались и гасли причудливые оранжевые, лиловые и зеленые цветы. Их недолгий жизненный цикл сопровождался нестройным грохотом, похожим на канонаду. Машины, припаркованные перед подъездами, надрывались сигнализацией. Каждый запуск фейерверка сопровождался громогласным «Ур-р-ра!». Пятерка нестройных голосов, принадлежащих Румянцевой, Файзуллиной, Лагидзе, Куликовой и Овсянникову, запела разухабистое «Новый год к нам мчится, скоро все случится!».

Саша ненавидел эту песню. Они с Олей стояли чуть в стороне, под огромным тополем, который даже без листвы смотрелся внушительно. Где-то среди узловатых веток застенчиво спрятался фонарь.

– Оль, когда мы уже пойдем?

…что опять нас обманут, ничего не дадут

– Ну давай попрощаемся со всеми и пойдем.

только мало толка, если Дед Мороза дети хором не позовут

– Они про нас уже забыли, пошли.

я Дед Мороз, борода из ваты, я уже слегка поддатый

Но Оля все-таки подошла к поющим, сказала короткое «пока-пока» и почему-то обнялась с Овсянниковым.

– Саш, – сказала Оля, когда они уже шли по ярко освещенной улице Покрышкина. – Расскажи лучше про свою подопечную, Леру Халисову.

Услышав эту фамилию, Саша невольно вздрогнул и остановился.

– Да что про нее рассказывать. Халисова – пустое множество. Серьезно, мне иногда так хочется привязать Халисову к стулу и включить ей подряд «Форреста Гампа», «Бойцовский клуб», все фильмы Джима Джармуша и Гильермо дель Торо, да все что угодно, блин, и…

– Боюсь, у нее голова лопнет.

– Да и пусть лопнет. Ну невозможно же быть такой пустой, поверхностной и ограниченной! Ну она же как ребенок совсем!

Саша договорил и только потом понял, что очень сильно слукавил.

Да, Лера поначалу его ужасно раздражала, а уроки английского, несмотря на то что за них платили, казались сущей пыткой. Лера в самом деле казалась ему пустоватой и глупенькой куклой. Всё изменил вечер, когда Лера не смогла забрать куртку в раздевалке и потом плакала у Саши на плече, размазывая сопли по куртке. Вот тогда Саша понял, что Лера не абстракция, не символ глупенькой, но обаятельной красотки, а настоящая девчонка. Он зачем-то помнил, как ее мягкие волосы касались щеки, и как дрожали ее костлявые плечи, и какой она была легкой и хрупкой, почти невесомой. А какой красивой она была на концерте! Саша не видел ее выступления, своих дел было полно, но она мелькнула в коридоре, и он запомнил ее нарядное белое платье, которое очень шло к ее черным волосам. Лера была красивой и милой кошечкой. А от кошек обычно не требуют знания всех альбомов группы «Нирвана», включая знаменитое выступление на MTV. Саша, задумавшись, не заметил, что они дошли до Олиного подъезда.

– Румянцева и компания такие же, – сказала Оля.

Она похлопала в ладоши, чтобы согреться, поправила шапку, стряхнула с капюшона налипший снег.

– Их кругозор тоже ограничивается «Камеди Клабом» и «Домом–2». А еще эти их «группы ненависти» во «ВКонтакте».

– Оль, ну ты-то хоть это не поддерживаешь, я надеюсь?!

– Мне приходится. Например, в группу «Я ненавижу Андрея Самохвалова из 11 "Б"» я вступила. А хочешь прикол? Какое-то время была группа «Я ненавижу Олю Дубровскую из 10 "А"». Но потом Фирсановой, видимо, доложили, что у меня тяжелая болезнь, и она все-таки удалила группу. Совесть проснулась. Короче, ничто человеческое ей не чуждо. Но сейчас они готовят бомбу!

– Оля! Ты хоть себя слышишь?

– Слышу, слышу. Фирсанова и компания готовят группу «Я ненавижу Аню Красун». Там столько материала будет, ты не представляешь! Какие-то видео нашли, аудиозаписи, уродские фотки. Эта группа ее уничтожит, Саш!

– Меня пугает то, с каким воодушевлением ты об этом говоришь.

– А самое главное, об этой группе должна будет узнать сама Аня. Вот она офигеет от того, что на самом деле ее все ненавидят!

– Оль! Скажи честно, если появится группа «Я ненавижу Сашу Зарубина из 11 "А"», ты что, подпишешься?

– Саш, я сделаю все, что в моих силах, чтобы этой группы никогда не появилось! И… – Оля выдержала обстоятельную паузу и только потом заговорила: – Кстати, хочу тебя предупредить по поводу Халисовой. – Она спрятала руки в карманы и опустила глаза. – Не зря же я подружилась со всей этой шайкой-лейкой. Помнишь, я говорила, что Лера с тобой общается, потому что был какой-то розыгрыш?

– Ну.

Саше стало не по себе.

Где-то далеко ухнул запоздалый фейерверк, через секунду отчаянно заголосила сигнализация. Во двор заехала машина, из которой раздавалось оглушительное «Новый, новый, новый, новый год все мечты исполнит».

В этот момент Саша понял, что уже ненавидит две тысячи девятый. Машина, слава Деду Морозу, остановилась, и музыка заглохла.

– И я угадала. Лера действительно поспорила с Фирсановой, что ты в нее влюбишься. Так что, если ты заметишь, что Халисова начала оказывать тебе знаки внимания, как-то пытаться к тебе подкатить, сблизиться с тобой, будь осторожен. Держись от нее подальше.

– Я понял.

Саша еще сильнее возненавидел две тысячи девятый.

22

Квартиру в районе метро «Аэропорт», где раньше жили Олины бабушка с дедушкой, теперь сдавали. Ремонт там делать не стали, благо нашлись жильцы, которые согласились поселиться и так. Часть старых вещей (книги, пластинки и письма) оставили в той квартире, часть забрала мама. «Все-таки память», – сказала она.

Как ни странно, именно сейчас, когда со смерти бабушки и дедушки прошло уже много лет, Оля почувствовала, что ей их очень не хватает. Хотя при жизни обоих она не была так уж сильно к ним привязана. А теперь она скучала по утренним посиделкам с дедушкой. На кухне бубнило «Радио России», дедушка пил крепчайший чай и рассказывал Оле интересные истории из своей жизни. Бо́льшую часть этих историй, как Оля потом поняла, дедушка выдумывал. Он был тем еще сказочником. А еще дедушка Матвей разрешал Оле не принимать лекарства. «Ну ее, эту химию, – говорил он, – не стоит себя травить». Ни мама, ни папа этого не знали – это было строжайшей тайной. Они бы с ума сошли, если бы узнали, что Оля не принимает лекарства. «Оленька, у тебя же больное сердце! Милая, как ты можешь?!» Мама бы точно переполошилась.

Оля сидела на лавочке во дворе, наблюдая за тем, как люди заходят в подъезд. Было не по-зимнему тепло – она расстегнула пуховик и даже сняла шапку, но голова через какое-то время замерзла, поэтому шапку пришлось надеть снова. Рыжая, вся в пятнах ржавчины, подъездная дверь то и дело хлопала – люди заходили в подъезд, выходили из подъезда, пищали кнопки домофона. К подъезду причаливали машины, высаживали людей, потом уезжали, потом снова приезжали, но уже другие. У Оли не было ключа от квартиры. Даже если бы и был, вряд ли бы она осмелилась подняться. В квартире жили чужие люди, они платили за это деньги – кому бы понравилась подобная бесцеремонность? Конечно, можно было бы подняться, позвонить, объяснить, что забыла в квартире очень важную вещь. Какую, спросили бы квартиранты. А Оля бы и не ответила. Потому что не знала. Но почему-то она была уверена, что в этой запущенной квартире на четвертом этаже хранилось что-то важное. Что-то, что смогло бы ответить на все Олины вопросы. Хотя, положа руку на сердце, вопрос у Оли был один. Кто эта девочка на старых фотографиях. И она многое бы отдала за разгадку этой загадки.

Оле не было и десяти, когда она впервые нашла те фотографии. Да, точно. Это случилось еще до знакомства с Сашей. Тогда родители отмахнулись. «Оленька, не бери в голову. Ты просто забыла тот день. Маленькая еще была». На несколько лет Оля успокоилась.

Но как-то вечером (это было в начале второй четверти, как раз когда в школе начало происходить черт знает что) Оля снова достала фотографии. Их никто не прятал, они так и лежали в нижнем ящике шкафа. Теперь Оля была точно уверена в том, что на снимках не она. Хотя бы потому, и в этом Оля была точно уверена, что снимки были сделаны очень давно. А еще Оля была уверена в том, что ничего ей родители не расскажут. Отмахнутся, как обычно.

Был последний день школьных каникул. Родители с утра уехали в гости. Оля же собралась, накинула пуховик и вышла из дома. Она и сама не знала, почему ее так потянуло в тот район. Оля вспоминала последний Новый год, когда бабушка с дедушкой были живы. Тот Новый год они отмечали на старой квартире. Смотрели концерт. Это было очень давно. А было ли это на самом деле? Оля настолько разуверилась в своих детских воспоминаниях, что засомневалась и в этом. Возможно, никакого концерта и не было. Но солидный сталинский дом, во дворе которого сидела сейчас Оля, словно бы опровергал эти сомнения.

Вчера вечером (папа был в душе, а мама готовила на кухне) Оля опять достала из ящика фотографии. Вот теперь она точно понимала, что на снимках не она. Но как это доказать? И если это не она, то кто тогда?

Вот если бы дедушка был жив… Бабушка бы точно стала юлить, она была совсем такая, как мама, а дедушка бы рассказал правду, какой бы горькой она ни была. Помялся-помялся, но рассказал бы. Эх, почему Оля тогда не спросила у дедушки Матвея о тех фотографиях? Она нашла их, когда он еще был жив, вот так это было давно. Возможно, в старой квартире была хоть какая-то разгадка. Оля не имела ни малейшего представления о том, что это могло быть. Письмо? Записка? Какой-нибудь документ? Справка? Свидетельство о рождении? И с чего вообще она взяла, что в этой квартире хранилось что-то важное? И вообще, какую именно правду она так настойчиво пыталась узнать? Сказали же – на тех фотографиях она. Почему она вообще решила не верить родителям? Разве они когда-нибудь ее обманывали?

По левую руку от Оли приземлилась ворона. Она походила-походила по деревяшке, поискала что-то, затем взмахнула крыльями и улетела, правда, недалеко, спланировав на перекособоченную урну, покрашенную в зеленый цвет. Оля посидела бы еще, если бы не мамин звонок. «Оленька, а ты где. А то мы приехали домой, а тебя нет. Ты гуляешь?» – «Да, мам, я гуляю». – «С Сашей?» – «Нет… Нет, мам». При упоминании Сашиного имени Оля почувствовала неприятный укол. Саша – предатель. «Возвращайся скорей, Оленька. Тебе лекарства принимать нужно».

Оля проверила телефон. Три сообщения от Светы Фирсановой. Вот черт. Нашла подружку, конечно.

«Оля ты дома???

Оля зайди в ВК!!!

Оля мы это зделали!!!»

Ах, точно. «Группа ненависти», посвященная Ане Красун. Оля совсем забыла. Не до нее сейчас. Почему вообще Олю должна интересовать жизнь главной школьной истерички? Оля встала с лавочки, в последний раз взглянула на подъездные окна. Миновала широкую арку, где каждый шаг подхватывало гулкое эхо, вышла на оживленный Ленинградский проспект.

Приехав на «Юго-Западную», Оля первым делом зашла в «Макдоналдс». «Оленька, тебе нельзя фастфуд. Фастфуд – это вредно. Ты должна беречь свой организм. Ты должна питаться только полезной едой! Сладкое – вредно, нельзя есть много сладкого. Оля!»

А дедушка разрешал Оле есть конфеты. И Оле не становилось от них плохо. Как-то Оля съела целый пакет «Красной шапочки». И ведь не заболела. Оля заказала чикенбургер, картошку фри и молочный коктейль. Хотела кофе («Оленька, тебе нельзя кофе!») и уже готова была заказать латте, но испугалась. «Кофе вредно. Оленька, у тебя слабое сердце! Тебе нельзя кофе!» Чикенбургер оказался обычной булкой с плохо приготовленной куриной котлетой. Коктейль был приторным. Ничего особенного в этом фастфуде нет.

23

Если еще месяц назад Саше сказали, что он будет с нетерпением ждать четверга, он бы не поверил.

Четверг – английский с Лерой. Еще недавно эти занятия были пыткой для Саши, но теперь многое изменилось.

Лера – хорошая.

Когда эта мысль впервые пришла Саше в голову, он очень удивился и даже поскорее поспешил эту мысль прогнать.

Лера – хорошая.

Саша вспомнил их первую поездку к Лере домой на сто сорок четвертом автобусе. Тогда Лера изо всех сил пыталась подружиться, произвести приятное впечатление, и этим она максимально раздражала Сашу! Ему хотелось нажать заветную кнопочку, чтобы отключить у Леры звук, но, увы, пульта управления к ней не прилагалось и не было никакой кнопки.

Многое изменилось за несколько месяцев. Неизменными остались их поездки на сто сорок четвертом автобусе. Лера, как обычно, сидела у окна, Саша же, едва ли не впервые за все время их поездок, решил обойтись без наушников.

Оказывается, с Лерой есть о чем поговорить! Опять же, если бы Саше сказали об этом в октябре, он бы засмеялся в голос.

– Саш, я хочу тебе сказать большое спасибо. Я за семестр получила четверку по английскому, и это все благодаря тебе.

– Лер, если бы ты не старалась, никакой четверки бы не было, – совершенно честно сказал Саша.

Да, Лерка, конечно, не ловит информацию на лету, но… она и правда старается. Тут он не лукавил. Старается как может.

– Надеюсь, что наши занятия и тебе помогают. Ты же на ЕГЭ английский сдавать будешь? Ой.

Лера, сама того не ведая, затронула очень болезненную тему. Саша не хотел сдавать английский ни под каким предлогом. Он уже договорился с Илоной Михайловной, что будет сдавать информатику. Осталось только сказать об этом бабушке, но… бабушка с ума сойдет, если узнает.

– Нет, Лер. Я не буду английский сдавать.

– Но почему?

Потому что я ненавижу английский, хотел сказать Саша. Больше всего на свете я ненавижу английский. Когда вы уже это поймете? Ну когда? Когда вы все это поймете?

– Не хочу, Лер. Я буду информатику сдавать.

– А.

«Следующая остановка – "Второй Теплостанский проезд"».

Металлический голос немного отвлек. Передняя дверь закрылась, пассажиры, щелкая турникетом, просачивались в салон.

– А мне в следующем году сдавать ЕГЭ. Мне даже думать об этом страшно.

– Ты уже определилась?

– Ой, нет еще. Саш, я даже не знаю, куда я буду поступать.

«Следующая остановка – "Улица Академика Варги"».

– Я же не такая, как вы с Олей, – сказала Лера, когда металлический голос умолк. – Мне не очень нравится учиться.

– А чем бы ты хотела заниматься?

– Я?

Лера отвернулась и долго смотрела в окно.

– Саш, раньше я просто хотела семью и детей. Много детей, не меньше двоих. Но потом мои родители развелись, и я… запуталась. Теперь я не знаю, чего хочу. Мы на следующей выходим.

– Я знаю.

– И давай сначала в магазин зайдем. Купим чего-нибудь вкусненького. Есть хочется.

Они остановились возле стеклянных дверей «Перекрестка». Чуть поодаль сотрудник в синей замызганной спецовке собирал тележки.

– Саш, я хотела кое о чем тебя спросить. Ты что-нибудь знаешь о «группах ненависти»?

Лера была сосредоточенной, серьезной и даже немного грустной.

– К сожалению, знаю. И ни в одной из них не состою.

– Я тоже. И никогда не состояла. Я просто… тебе не кажется, что это пора прекратить?

– Может, и пора. Только как?

– Не знаю. Я же больше не общаюсь с девчонками и не смогу на них повлиять. Просто мне кажется, что может произойти что-то очень плохое. Мне тревожно из-за этого. Все эти «группы ненависти» – очень плохая идея. – Тут Лера сбросила капюшон и чуть более оживленным тоном сказала: – Ладно, пойдем в магазин уже. А хочешь, я тебе что-нибудь приготовлю?

Стеклянные двери раскрылись перед ними, и вот они зашагали по ровным квадратикам плитки.

– Я могу пиццу сделать. Ну то есть я куплю замороженную основу и чего-нибудь сверху. Колбаски там, сырка, помидорчиков? Давай?

Должно случиться что-то очень плохое. Даже Лера это понимает. Должно случиться что-то плохое. Катастрофа неизбежна.

На краткий миг, следуя за Лерой с корзинкой, Саша почувствовал тревогу. Квадратики плитки, по которой они шли, показались слишком, до боли в глазах, симметричными, и почему-то именно эта симметрия тревогу только усилила. Саша попытался отвлечься, но не смог.

24

Утром субботы Оля проснулась около одиннадцати. Родители вчера допоздна были в театре.

Оля же, пользуясь их отсутствием, обшарила все ящики. Письма, открытки, безделушки. Сентиментальный хлам, который так любит мама.

Оля ничего не нашла. Она и не знала, что именно ищет. Скорее всего, если что-то и осталось, оно хранится в квартире на Ленинградском проспекте, не здесь. Вставать не хотелось. Выходной, можно и поваляться. На кухне оживление – там о чем-то болтают родители. Слышатся звон посуды и шарканье тапочек. Обычный, самый обычный день.

Оля полежала в кровати еще с полчасика, успев даже задремать. Потом окончательно проснулась и решила вставать. Зачем-то подошла к письменному столу. Разобраться бы здесь. Кружки на кухню отнести. Выкинуть из ящиков все ненужное. Не стоит брать пример с мамы. Не стоит забивать свою жизнь хламом. Оля выдвинула верхний ящик. Она еще не знала, что найдет, но сердце уже забилось. Что это, интуиция?

«Оленька, у тебя слабое сердце. У тебя больное сердце. Береги себя».

Оля достала из ящика пухлую медицинскую карту. На обложке из рыхлого, рассыпающегося в руках картона подпись: «Дубровская О.».

Дубровская О.

Оля раскрыла медицинскую карту на первой странице. Родилась в 1972 году.

Оля так часто видела этот предмет в детстве. Она была уверена, что это ее карта. Но… Оля Дубровская точно не родилась в 1972 году. Уж в чем в чем, но в этом-то она была уверена! Оля стояла посреди комнаты, перелистывала карту, а пол под ее ногами словно бы проминался, делался мягким. «Оленька, у тебя слабое сердце. У тебя больное сердце. Береги себя».

Надо поговорить с родителями. Надо у них спросить. Не выпуская из рук пухлую карту, Оля на ватных ногах вышла из спальни. На кухне мама мыла посуду, а отец читал газету «Антенна».

– Проснулась, соня? Какао будешь?

На самом деле Оля терпеть не могла какао. Ни одну чашку она не могла допить даже до середины. Но она никогда не говорила об этом маме. Она же старалась, делала. Нельзя же ее обижать.

Оля села за стол. Папа отложил газету и снял очки.

– Как дела в школе, Оленька?

Запахло кипяченым молоком. Оля терпеть не могла подогретое молоко, но пила. Мама говорила, это полезно.

Саша увлекся Лерой Халисовой, хотела сказать Оля. Это моя одноклассница, темненькая такая. Она меня терпеть не может, и я ее тоже. Я отбила у нее подруг, главных стервочек десятого «А». Меня они бесят, но приходится с ними общаться. А еще мы создали «группу ненависти», посвященную Ане Красун. Ну, той самой Ане из одиннадцатого «А», Сашиной однокласснице. Она всем нам надоела до чертиков.

Вслух же Оля сказала:

– Все хорошо.

Мама поставила перед Олей чашку какао.

– Пойду телевизор смотреть, – объявил папа.

– Мам.

Когда папа ушел, Оля протянула маме медицинскую карту.

– Это ведь не моя карта. Тут написано – 1972 год рождения. Это же не я.

– Ошибка! – мгновенно ответила мама, даже не открыв карту.

Как-то слишком быстро. Как будто она ждала этого вопроса.

– Это твоя карта, – добавила мама. – С годом рождения просто напутали.

– На двадцать лет?

– А что не так? В цифре ошиблись, не стали исправлять. Оленька, на тебе лица нет. Ты из-за этого так переполошилась? Тебе нельзя волноваться.

В этот момент что-то внутри оборвалось. Как будто перерезали трос, и Оля в тесном лифте полетела вниз, в темную бездну.

Мама никогда не расскажет правду. Бесполезно даже спрашивать. Оля встала со своего места, чашку с недопитым какао поставила в раковину.

Она заперлась в своей комнате. Включила компьютер, дождалась загрузки. Она смотрела на экран, но видела лишь расплывчатые силуэты. Так она просидела довольно долго, невидящими глазами глядя в монитор. Родители стучали (мама, кажется), просили открыть, но Оля не реагировала. Оля слышала их голоса из гостиной. Они о чем-то довольно громко переругивались. Наконец мама сдалась, и в спальню постучался папа.

– Оленька, открой.

И Оленька открыла. И папа рассказал обо всем. Оказывается, у Оли была старшая сестра. Ее тоже звали Олей Дубровской. Она родилась в 1972 году и умерла от порока сердца в пять лет. Это ее фотографии Оля нашла в ящике.

– Почему не рассказали о ней раньше? – спросила Оля.

– Ты только не обижайся, – ответил папа. – Мы хотели как лучше. Тебе нельзя волноваться. У нее был тот же диагноз, что и у тебя. Порок сердца. Коарктация аорты. Мы ее потеряли. Не уберегли. А тебя потерять не можем. Мы тебя любим.

– Пап, уйди, пожалуйста.

– Я все понимаю. Хорошо. Тебе что-нибудь нужно?

– Мне нужно, чтобы ты ушел.

Папа вышел из комнаты, осторожно притворив за собой дверь. Оля же легла на кровать прямо в домашнем халате. Не прошло и минуты, как она забылась глубоким, но тревожным и дерганым сном. Ей снилась маленькая старшая сестра, так и не ставшая взрослой. Оля Дубровская номер один.

Всю субботу она проспала. Проснулась уже ближе к вечеру, поела маминого супа, вернулась в спальню и снова заснула.

А в воскресенье ее разбудил отчаянный стук в дверь. Оля кое-как вылезла из-под влажного одеяла, наморщив нос из-за прелого запаха немытого тела – Оля была в душе позавчера. Часы показывали 8:05. Шторы были плотно задернуты, но Оля знала точно – за окном темнота. Кругом темнота.

Мама, не переставая, стучала в дверь.

– Ну чего тебе?

Оля открыла дверь и так и застыла на пороге. Мама в коридоре была не одна. Рядом с ней, какая-то очень злая и расхристанная, в мятой толстовке, явно домашней, стояла Света Фирсанова.

– Тут вот к тебе подруга, – сказала мама, отступая в угол.

– Здрасть.

Фирсанова бесцеремонно зашагала к компьютеру, усадила себя за стол, как будто это была ее комната. Как будто свою, а не Олину розовую пижаму она рассеянно скинула на пол.

– Свет, что происходит?

– Ты серьезно? – не оборачиваясь, спросила Света. – Ты прикалываешься? Ты реально прикалываешься? Где у тебя компьютер включается?

– Зеленая кнопка. Я вчера весь день спала. Приболела.

Наконец Фирсанова включила компьютер.

– Дубровская, ты присаживайся. Возьми стул. Работы предстоит до фига.

– В смысле?

– В смысле, в смысле. В коромысле! Чё ты заладила? Тут такое случилось. Я тебе сейчас все расскажу, и не дай бог ты сопли распустишь. Вот не дай бог!

25

26 января, в понедельник, одиннадцатый «А» пришел в школу не в полном составе.

Едва переступив порог, с рюкзаком за плечами и сменкой в руках, Саша понял: что-то не так. Он переобулся, повесил куртку в раздевалке – ощущение беды не отпускало. Только он вышел из раздевалки, как его поймала Люда Евдохина, староста их одиннадцатого «А».

– Сашка! Пошли на второй этаж в кабинет истории! Нас и одиннадцатый «Б» собирают на классный час!

Евдохина, расхристанная, запыхавшаяся, словно бежала стометровку, излучала тревогу. Обычно спокойная и рассудительная, сейчас она являлась человеческим воплощением пресловутой красной кнопки. Тут только Саша понял, что не так – слишком тихо. Прежде по вестибюлю носилась, оглашая пространство громким визгом, малышня. Теперь же они все словно куда-то подевались. Школа вымерла. Было так тихо, что Саша слышал, как к вискам приливает кровь.

– А что случилось-то, Люд? – спросил Саша, пытаясь догнать старосту, которая с фантастической скоростью зашагала по направлению к лестнице.

И тут она так резко остановилась и обернулась, что Саша чуть в нее не врезался.

– Как что? Как что? Зарубин, ты что, в танке? Аня Красун умерла!

Это что, шутка? Розыгрыш? Постановка? Бред какой-то! Кто тогда будет петь на концерте Восьмого марта? Люда зашагала по линолеуму, отстукивая время громкими каблучками. Нет, серьезно. Этот бред надо прекратить. Раз уж проснуться не получается.

– Евдохина! – Саша похлопал Люду по плечу. – Я не понял, что случилось с Аней?

Люда остановилась.

– Зарубин, ты дурак? Красун умерла.

– Но как?

– Покончила с собой!

Ужасная новость оглушила Сашу до такой степени, что ему стало физически больно, как будто в самом деле кто-то ударил его по голове. Он бежал за Евдохиной, даже не пытаясь ее догнать, а перевести дыхание смог только тогда, когда они зашли в кабинет и он сел на свободное место возле стены. Аня Красун умерла. И не просто умерла, а ушла из жизни добровольно. Покончила с собой. Какая-то часть Сашиного сознания смогла воспринять эту информацию, но целиком в его голову она не поместилась.

– Уважаемые ученики одиннадцатого «А» и одиннадцатого «Б», – сказала Тамара Васильевна, биологичка, классная руководительница одиннадцатого «А».

Она подбирала слова, словно камешки, из-за чего ее речь звучала неуверенно.

Учителей было трое: Тамара Васильевна, Инга Алексеевна, математичка, классная одиннадцатого «Б», и Эльвира Александровна, физичка десятого «А». Они стояли у доски, растерянные, и походили скорее не на учителей, а, наоборот, на учеников, которых вызвали отвечать перед всем классом.

За учительским столом разместился светловолосый парень в очках, одетый в строгую черную водолазку. Он внимательно изучал какие-то документы и, погруженный в чтение, казалось, не замечал, что происходит вокруг. Ученики одиннадцатого «А» и одиннадцатого «Б» сидели тихо. Странная и страшная тишина, вызванная молчанием как минимум тридцати человек. Слышно было, как гудят лампы дневного света и где-то далеко в школьном дворе, практически на другой планете, переругиваются рабочие, расчищающие снег.

– В нашей школе, – продолжила Тамара Васильевна после небольшой паузы, – произошла невиданная, неслыханная трагедия. Думаю, вы уже об этом знаете. В пятницу, 23 января, погибла ученица одиннадцатого «А» Красун Анна.

Задние ряды, где в основном сидели парни из одиннадцатого «Б», очевидно, не знавшие, что произошло, издали протяжный сочувственный стон.

Слово взяла Эльвира Александровна.

– Анна погибла, совершила самоубийство. Это произошло в 22:30. Мы знаем точное время, потому что ее видел мужчина, сосед, который только-только припарковал свою машину и шел по направлению к подъезду. Он-то и позвонил в скорую. Потише, пожалуйста.

Все загалдели. Саша потер виски – в глазах потемнело, уши заложило. На краткий миг ему показалось, что он находится глубоко под землей. Six feet under. Аня Красун покончила с собой? Та самая Аня, звезда школы, которую ненавидели, его одноклассница… уже мертвая? Бред какой-то! Все происходящее – розыгрыш. Спектакль. Ане стало скучно, и она решила вывести свою популярность на новый уровень.

– В милиции сказали, что все происходило так, – продолжила Эльвира Александровна после того, как все немного утихли. – Вечером в пятницу Аня и ее мама сидели на кухне, смотрели телевизор. Потом Аня, сказала, что у нее болит голова, и ушла в свою комнату. О том, что ее дочь погибла, мать узнала только после того, как в дверь позвонил сотрудник милиции. Никаких предсмертных записок Аня не оставляла. В данный момент проводится доследственная проверка. Возможно, будет возбуждено уголовное дело.

В этот момент блондин в черной водолазке поднял голову, поправил очки, отложил в сторону классный журнал, который до этого внимательно изучал, и поднялся со своего места.

– Васильев Андрей Викторович, дознаватель ОВД района Тропарево-Никулино. Я провожу доследственную проверку по делу Красун. При наличии свидетеля данного происшествия версия убийства, равно как и версия несчастного случая, исключается. Осмотр места происшествия также был произведен. Пострадавшая… погибшая действительно совершила самоубийство. Предсмертной записки не нашли. В случае обнаружения признаков доведения до самоубийства вашей одноклассницы будет возбуждено уголовное дело по статье 110 УК РФ.

Голос у него был вкрадчивый и спокойный, и говорил он с мягкой, совсем не милицейской (как показалось Саше) интонацией. Прежде он никогда не общался с милиционерами, и он почему-то был уверен, что они все как на подбор жесткие и суровые, как герои сериалов. Но эти жуткие слова: «доследственная проверка», «уголовное дело», «самоубийство»…

– Уважаемые учителя, мне нужно будет поговорить с каждым учеником по отдельности. Мы просто пообщаемся, чтобы я понял, какая вообще была обстановка в классе. Присутствие учителей не требуется.

– Хорошо, Андрей Викторович. Одиннадцатый «А» и одиннадцатый «Б», выйдите все в коридор. Вы по одному будете вызывать?

– Да, сначала класс «А», потом «Б».

Андрей Викторович снова сел за стол и открыл журнал одиннадцатого «А».

– Авдеева Алина присутствует?

– Алин? – растерялась отчего-то Тамара Васильевна.

Алина Авдеева присутствовала. Оба класса вышли в коридор, оставив Алинку наедине с дознавателем.

– И никуда не уходите, – напутствовала всех Тамара Васильевна, сама направившись в учительскую. – Чтоб вас потом по всей школе не искали!

После разговора с дознавателем – он, кстати, в самом деле оказался приятным парнем («Ну, Саш, рассказывай, учишься хорошо?» – «Хорошо. Я отличник». – «В Аню был влюблен?» – «Нет. Мне другая девушка нравится») – Саша понял, что ему срочно надо найти Леру. Он спустился на первый этаж, к раздевалкам, и, пока шел, успел настрочить Лере сообщение: «ЛЕР, ТЫ В ШКОЛЕ? МНЕ ПОГОВОРИТЬ НУЖНО!» Ответ от Леры пришел почти сразу: «САШ, Я ВОЗЛЕ КАБИНЕТА ПСИХОЛОГА. ПРИХОДИ».

Кабинет психолога располагался в том крыле, где училась начальная школа. Саша поднялся на второй этаж и в предбанничке между дверью, которая вела за кулисы актового зала, и кабинетом психолога обнаружил Леру.

– Ой, Саш! – вместо приветствия сказала она.

Видок, конечно, у нее был тот еще: бледная, с заспанными и, кажется, заплаканными глазами и ввалившимися щеками, она, кажется, вообще не спала.

– Ты как? – спросил Саша, так и не решившийся обнять Леру.

Он хотел. Но испугался, что это будет неуместно.

– Ох… У нас только что классный час был. С психологом.

– А дознаватель с вами не разговаривал?

– Не-а.

– А у нас был. Классный парень, кстати, мне понравился. Я думал, что он будет типа наезжать, давить, как при допросе, а мы просто пообщались. Девчонкам нашим явно понравился. Ох, что я несу! У нас же одноклассница умерла!

Лера закрыла лицо ладонями и сползла вниз по стене. Пальцы утонули в волосах.

– Что теперь с нами будет? – Лерин голос зазвучал глухо.

Саша присел на корточки, чтобы быть с Лерой на одном уровне.

– Я не знаю. Все в таком шоке. Я до сих пор поверить не могу. А главное, про «группы ненависти» никто не заикается.

Лера убрала руки от лица и поерзала, пытаясь сесть поудобнее.

– У нас на классном часе Ирина Евгеньевна плакала: «Ой, Анечка, ой, как ты могла, тебе бы жить да жить». А мне так хотелось поднять руку, не дожидаясь разрешения, встать со своего места и все ей рассказать. Почему я этого не сделала?

– Лер, вас тоже отпустили? На три дня?

– Да, – всхлипнув, хотя она вроде не плакала, сказала Лера.

– Я так спать хочу, ты не представляешь. Приеду домой, завалюсь в кровать – и на три дня!

– И я.

– А чего домой не идешь?

Суставы заныли. Саша поднялся с корточек и протянул Лере руку, чтобы она тоже встала. По ногам прокатилась колючая волна.

– Маму жду. Она должна за мной приехать. Она тоже в шоке. На автобусе я ехать не хочу. Пойдем вниз, что ли, к раздевалкам? Я на лавочке посижу.

Они спустились вниз, Саша уже было пошел в раздевалку за курткой и сменкой, но тут его словно молнией ударило. Он вернулся к Лере, которая сидела в одиночестве на лавке и невидящими глазами смотрела в экран своего телефона.

– Лер, чуть не забыл. Хотел вот что спросить. А ты не видела Ольку? Ну, мою Ольку. Дубровскую.

Лера подняла от экрана пустые глаза.

– Нет, Саш, не видела. Оля Дубровская и Света Фирсанова не пришли сегодня в школу.

26

– Сашенька, я понимаю, что тебе нужно время, чтобы пережить эту новость. Отдохни, дорогой.

Впервые в жизни бабушка разрешила Саше не заниматься уроками. Аня не была единственной самоубийцей школы. Пару лет назад покончила с собой Субботина, она тогда училась в седьмом классе, в прошлом году пыталась самоубиться Афанасьева из десятого «Г», года четыре назад восьмиклассник пролез на территорию «Синего зуба» и чуть не погиб. Но то были обычные школьники, не звезды. Эти истории уже подзабыли. И уж точно никто не додумался распускать старшеклассников на три дня из-за какой-то Субботиной.

И Саша начал отдыхать. Он запирался в своей комнате, в одежде ложился на кровать, брал с собой плеер и наушники и лежал так часами, слушая музыку и пялясь в потолок. В интернете он нашел какую-то совсем экстремальную музыку, какой-то безумный дэт-метал, который в нормальном душевном состоянии слушать не стал бы, и гонял эти треки по кругу; перестал мыться и чистить зубы, а из своей берлоги выбирался лишь для того, чтобы поесть. На третий день, когда Саша, лежа на кровати, слушал душераздирающую музыку и предавался душераздирающим мыслям, в его комнату зашла бабушка.

– Саш, ты бы хоть помылся. Я, конечно, понимаю, что ты скорбишь, но после тебя комнату проветривать нужно.

И Саша выключил музыку, положил плеер на письменный стол и отправился в ванную, где нехотя принял горячий душ. «Завтра в школу, – подумал Саша, вытираясь мохнатым, но кое-где полысевшим полотенцем. – Глаза б мои там никого не видели. Кроме, конечно, Леры. Лера – хорошая». Хотя бы за это стоило сказать спасибо Ане Красун. Три дня, проведенные на кровати с плеером, как бы печально это ни звучало, были лучшими в Сашиной жизни.

На похороны Красун Саша не пошел, сочтя это лицемерием. В четверг, после трех дней отдыха, он вернулся словно бы не в свою школу, а в другое учебное заведение. Любопытно, отметил он, как смерть все меняет. Меняет и наделяет смыслом любые, казалось бы, самые обыденные вещи. Например, новогодний школьный концерт, где покойная Аня спела аж пять песен, оказался прощальным.

На алгебре в кабинет зашла Тамара Васильевна, классная руководительница.

– Не вставайте, ребят, – заговорщическим шепотом попросила она, когда по классу пошла волна, – не вставайте. Я на минутку. После уроков зайдите в кабинет биологии. Потише, пожалуйста. У нас будет классный час. Семенов и Авдеева, РАЗГОВОРЧИКИ! Как вам не стыдно болтать, когда ПОГИБЛА ВАША ОДНОКЛАССНИЦА! На классном часе мы посмотрим с вами новогодний концерт. В знак памяти о нашей дорогой Ане.

– А это теперь навсегда, да? – спросил Сашин сосед по парте, флегматичный увалень Гриша Васин. – Мы обречены?

«Это теперь навсегда», – подумал Саша, но вслух этого не сказал. Он просто кивнул Грише в ответ – побоялся навлечь гнев биологички, которая и без того была на взводе. И все были на взводе, все понимали – случилась трагедия. Вместо звонков сегодня играла любимая Анина I believe I can fly, и то ли тот, кто это придумал, совсем не знал английского, то ли он обладал каким-то запредельным уровнем цинизма, Саша так и не решил для себя.

«САША, ПРИВЕТ! – написала ему Лера после третьего урока. – ТЫ КАК?»

Хреново. Очень хреново. Хреновей некуда.

Лера нашлась на первом этаже. Она сидела на лавочке напротив раздевалки, и вид у нее был, прямо скажем, не учебный.

– Саш, я должна тебе кое-что рассказать. Посидишь со мной?

Лерин взгляд блуждал где-то далеко-далеко. Непривычно, обычно она смотрела в глаза. Что-то в этой девчонке поменялось… надломилось. Саша боялся признаться в этом самому себе, но он начал испытывать к ней… вот как это сказать? Как эту эмоцию объяснить, не скатываясь в розовые сопли или там песни Максим? Нежность?

Какие у нее красивые волосы, блин. И как они блестят в свете электрических ламп. А еще – Лера, когда задумывается, еле заметно облизывает верхнюю губу кончиком языка. А еще она прикусывает внутреннюю поверхность щеки. Неужели так можно, а? Неужели можно вот так, без зазрения совести, пялиться на красивую девчонку? Еще совсем недавно Саша не мог себе даже представить такое. А теперь он пялился – и ему за это ничего ее было. Подумать только – Саша и девчонка из высшей лиги.

Лера сжала ладонями виски, как будто у нее болела голова.

– Саш, твоя однокла… ну, она… короче, Аня погибла из-за меня!

– Что? Лер, с чего ты это взяла?

Так вот из-за чего она… из-за чего на ней лица нет. Саша снял очки и протер их краем рубашки, потом снова надел. Фу, так противно – ладони вспотели, стали липкими, а за шиворот словно ушат холодной воды налили, вот как это возможно?

– Эта группа во «ВКонтакте». Ну, «Все ненавидят Аню Красун». Это я скинула ей ссылку.

– А з-зачем? Ой, блин.

В этот момент заиграл припев ненавистной I believe I can fly. Саша мысленно пожелал автору этой песни провести остаток жизни в тюрьме.

– Я хотела, чтобы она знала. Чтобы она знала, какие люди ее окружают. И была с ними осторожней. Урок начинается. Саш, ты идешь?

– А? Ой, а что сейчас у нас… Алгебра. Нет, не хочу.

– А у меня литература. У нас «Война и мир» начинается, а я ни хрена не читала. Я не пойду. Если спросят, скажу, что не смогла из-за Ани. Типа, скорбела.

– Да, Аня подарила нам превосходную отмазку. Интересно, как долго она будет срабатывать? Что ж, если во имя святой Анны мы прогуливаем уроки… пойдем, посмотрим на иконостас?

– Блин. Так странно. Пойдем.

Стену памяти устроили на первом этаже, прямо напротив входа. Приволокли из какого-то кабинета парту, разложили Анины фотографии, а над партой повесили стенгазету с огромной надписью: «Мы любим Аню Красун!» Кругом сердечки, цветочки, блестки. Кто-то уже натащил мягких игрушек.

– Мы любим Аню Красун. Саш, мне иногда так хочется обо всем рассказать.

Лера, стоявшая вполоборота, внимательно изучала стенгазету, даже водила пальцем по шершавой поверхности бумаги, видимо, чтобы убедиться, что все по-настоящему.

– У нас доказательств нет. А все молчат.

Как там говорил дознаватель? Доведение до самоубийства? Что ж, никакого уголовного дела не было возбуждено. Аню никто не доводил до самоубийства. Аня сама. А все потому, что единственная улика, которая могла бы доказать причастность учителей и учеников к «происшествию», была уничтожена. Подписывайся, если тоже ненавидишь.

Лера повернулась к Саше:

– Сегодня четверг. Английский?

– Д-да, если хочешь, – с трудом скрывая волнение, ответил Саша. – А ты точно хочешь?

– А ты?

«Что-то происходит», – понял Саша. Что-то происходит. Прямо здесь и прямо сейчас. Что-то, что нельзя объяснить словами. Но витает в воздухе. Вот стоят они вдвоем, кругом расклеены фотографии погибшей девушки. Но думают они не о смерти. Не только о смерти. Саша был уверен, что и Лера чувствует… но как понять, что она чувствует?

Их двое против всех, вот в чем дело. Двое против всех.

– Я тоже хочу. Я приеду сегодня. Сто сорок четвертый, как обычно.

– И ты опять в дороге будешь слушать музыку? «Дефтоунс» или «Пантеру»?

– Нет. Не буду.

«Не для того я занимаюсь английским с одной из самых красивых девчонок школы», – хотел сказать Саша, но постеснялся. Лера и без него знает, какая она.

На перемене между шестым и седьмым уроками случилось то, к чему Саша не был готов. Его окликнула Олька:

– Саш, постой! Ну постой! Эй!

Саша остановился посреди коридора. На краткий миг он почувствовал себя утесом, а мелких шестиклашек, невесть откуда взявшихся, – волнами. Они шумели так, что хотелось заткнуть уши. Лиля дура, хвост надула! Сам дурак! Кто последний, тот лох! Пацаны, погодите, у меня сеструха купила билет на Евровидение! Врешь, придурок!

– Саш, ты на выпускной идешь? – спросила Оля.

– Какой выпускной?

Так, лучше не вникать. Пусть слова останутся просто словами, формой без содержания, сосудом, в котором нет жидкости. У слова «выпускной» был какой-то смысл, но для Саши он остался непостижимым. Как и то, что выпускных в конце января не бывает. В Сашиной голове все настолько смешалось, что в какой-то момент он подумал, что Олька приглашает его на Евровидение.

– Который завтра будет, – объяснила Оля, но понятнее от этого не стало.

– Нет, – ответил Саша и покачнулся, это в него в очередной раз врезался шестиклассник. – Что за выпускной-то? В январе?

– Девчонки из одиннадцатого «А» и одиннадцатого «Б» организовали. В память об Ане. Она же не сможет побывать на настоящем выпускном.

– Ну и бред.

– А я пойду. Меня девчонки пригласили.

– Какие? Твои новые подруги?

– Саш, давай отойдем к подоконнику.

Саша схватился за подоконник, как утопающий за доску, и прижался виском к холодному окну. Школу, казалось, бултыхало в разные стороны, как при шторме.

– Оль, ты напрасно считаешь эту троицу подругами. Поверь, на самом деле они тебя человеком не считают.

– Ты правда так думаешь? Или это ты не считаешь меня человеком? Только честно.

Внезапно наступила острая и болезненная тишина. Шестиклашки куда-то делись, оставив после себя звуковой вакуум.

– Мне не нравится, как ты изменилась, – вытолкнул из себя Саша.

– Тебе не нравится, что у меня появился другой круг общения?

– Дело не в этом. Или в этом.

Саша словно бы споткнулся о собственные слова, запнулся, и вот они, точно маленькие кусочки гравия, поскакали по рыжему школьному линолеуму.

– Оль, ты косвенно приняла участие в травле Ани Красун! Она покончила с собой из-за вашей группы!

Оля внимательно, не мигая, уставилась на Сашу. Только сейчас он заметил, что у нее, вообще-то, накрашены ресницы. Прежде она презирала макияж и девчонок, которые красятся.

– Саш, чтоб я от тебя этого не слышала. – Оля говорила тихо, но твердо, и интонацией напомнила бабушку. – Аня Красун ушла из жизни. Она покончила с собой. Мы не знаем, что происходило в ее голове в тот вечер. Мы тут ни при чем.

В этот момент Саше захотелось откашляться.

– Дознаватель проводил проверку и ничего не нашел. Никто не доводил Аню до самоубийства.

– Дознаватель видел группу? Или кто-то все заблаговременно стер?

– Саш, я не понимаю, о чем ты.

– Оль, ты не была такой раньше!

– Ты тоже. И, Саш, давай по-честному. Тебе не нравится, что я дружу с девчонками. Мне не нравится твое общение с Халисовой.

Скорее всего, при упоминании Лериной фамилии Саша покраснел. Он не мог себя видеть, поэтому не был уверен, но ему точно стало жарко. Лицо словно бы начало плавиться.

– Скажи честно, она тебе нравится?

– Нет. – Саша еле выдавил из себя очевидную ложь. К этому моменту он уже был готов ходить за Лерой, как щенок. – У меня с ней только английский.

– Хорошо. И помни, что я тебя предупреждала. Будь осторожен. – Оля опустила голову и, видимо, решив закончить монолог эффектной фразой, произнесла исподлобья: – Но Саш, помни. Если тебе станет больно, очень больно, я всегда буду рядом. Я буду рядом, когда эта девушка разобьет твое сердце.

Поздно вечером, уже лежа в кровати, Саша решил проверить телефон и увидел, что Оля написала ему длинное смс.

«Саш, если хочешь, давай с тобой пообщаемся. В моей жизни произошло кое-что очень плохое. А с родителями я это обсудить не могу. Мне вообще не с кем об этом поговорить. Найди меня завтра в школе, пожалуйста».

Саша положил телефон на тумбочку. Никакого желания разговаривать с Олей у него не было.

27

Ее действительно пригласили на выпускной. Разумеется, никаким выпускным это мероприятие не являлось – просто в актовом зале устроили мини-концерт с угощениями в память о погибшей звезде школы. «Аня не сможет принять участие в настоящем выпускном, – так объяснила автор идеи, ученица одиннадцатого "А" Надия Каримова, – поэтому мы сделаем небольшой праздник для нее. Всем девочкам просьба быть в платьях».

Олю, разумеется, не позвали бы, если бы не ее новые подруги. Как это, оказывается, захватывающе – быть в центре внимания.

В четверг вечером, накануне «выпускного», Оля в своей комнате примеряла платье. Родителей не было дома, они уехали в театр на какую-то премьеру, а значит, раньше полуночи не вернутся.

Да хоть бы они и вообще не возвращались.

Родители… Раньше Оля никогда не сомневалась в том, что они ее любят. Единственные люди на земле, которые ее любят просто за то, что она есть. А оказалось… а оказалось, что она всего лишь копия давно умершей старшей сестренки. Если бы она, другая Оля Дубровская, первая Оля Дубровская, лучшая Оля Дубровская, не умерла в пять лет, этой Оли не случилось бы. Нет, папа уверял, папа клялся и божился, что он любит Олю, и мама тоже, «Оленька, мы тебя любим, мы несем за тебя ответственность», но Оля больше не верила.

Оля больше никому не верила.

Она проживет короткую жизнь. «Спасибо, мам. Спасибо, пап. Эта жизнь будет дольше, чем у дурехи Ани Красун. Здоровой истерички Ани Красун. Раньше здоровой, а теперь мертвой».

И, когда Оля умрет… Хотелось бы, чтоб в честь нее тоже организовали выпускной.

Оля стояла перед огромным зеркалом, поправляя воротник скромного, в общем-то, клетчатого платья. В этом платье, привезенном мамой из Будапешта, Оля должна была пойти на выпускной в девятом классе, но не пошла. В девятом классе с ней не дружил никто, кроме чокнутой Блаженовой. По правде говоря, сейчас, когда все так изменилось, Оля немного стеснялась того, что когда-то общалась с главным аутсайдером класса. Подумать только, это было всего лишь год назад!

Оля вертелась перед зеркалом, гоняя в голове мысли, которые не решилась бы озвучить. Платье ей не шло. Боже мой, даже это платье ей не шло! Вот почему она носила эти дурацкие кардиганы, из-за которых ее чуть ли не в глаза называли библиотекаршей. В них хотя бы… не было видно, какая она, Оля, невзрачная и никчемная.

Бывали моменты, когда она ненавидела родителей за то, что они недостаточно постарались и не смогли создать нечто красивое. «Хрюша, она и есть Хрюша, – думала Оля, ощупывая свои пухлые щеки. – Хрюша с недоразвитой челюстью и пороком сердца. Ну надо же!» Оля просила у родителей брекеты. «Ну зачем тебе, Оленька. Брекеты – лишняя нагрузка на организм. А ты у нас и так самая красивая». В очередной раз они соврали. Им не привыкать.

Мальчикам, увы, нравятся красивые девушки. Раньше она думала, что Саша не такой. Что Саша в состоянии видеть содержание, а не только форму. Но увы… Он все-таки увлекся пустышкой Халисовой. Просто потому, что она красивая. Высокая, стройная, с точеным подбородком и крепкими скулами. Получается, он ничуть не лучше остальных ребят. Того же самого Овсянникова, например.

Вчера вечером Оля написала Саше смс. Он даже не ответил. Именно сейчас, именно тогда, когда он был по-настоящему нужен! Ни один человек во всем мире не понял бы того смятения, которое испытывала сейчас Оля. Ни один, кроме Саши, которого при живой и здоровой матери воспитывала бабушка.

Все из-за Леры. Все из-за этой дурацкой Халисовой.

В последнее время Оля очень часто думала о Лере. В своих фантазиях она представляла, как Лера попадает в аварию, и у нее остаются шрамы по всему лицу, и она теряет свои длинные волосы… но увы… не помогали даже фантазии. Халисова, которой достались от природы правильные черты, даже после аварии выглядела бы как красивая девушка со шрамами, а Оле в любом случае до нее как до луны.

Она присела на краешек кровати, неловко придерживая платье, чтобы сильно не помялось. «У меня всегда будет моя мертвая старшая сестра, которой не стало за пятнадцать лет до моего рождения. А раньше у меня был Саша. А еще я неизлечимо больна. Я проживу короткую жизнь. Боже, как это несправедливо!»

Оля в изнеможении откинулась на кровать, чувствуя, как приближается головная боль. Головные боли – это тоже из-за диагноза, все дело в плохом кровообращении. И так будет всегда. До конца жизни. «Береги себя, Оленька. У тебя слабое здоровье. Ты должна себя беречь».

«А еще я должна беречь Сашу, – подумала Оля, закрывая глаза. Голова начала шуметь, а перед глазами замелькали разреженные точки. – Я не должна допустить, чтобы Саша попал в беду. Я должна буду его спасти, даже ценой собственного здоровья. В конце концов, он мой единственный друг. Мой лучший друг».

На следующий день, перед тем как пойти в актовый зал, Оля зашла в кабинет английского к Майе Анатольевне.

– Ой, Олечка. Здравствуй. Какое красивое платье.

– Да, Майя Анатольевна. Я иду на… мероприятие.

– Знаю-знаю. В честь Анечки.

– Да. Но у меня есть еще минут десять. Майя Анатольевна, я хочу поговорить о Саше.

Майя Анатольевна даже зачем-то сняла очки и положила их рядом с собой на стол.

– Олечка, милая. Что-то случилось?

– Кажется, да. Знаете, я думаю, что Саша попал в беду. Его срочно надо спасать. Только вы сможете помочь. Я должна вам кое-что рассказать.

28

Все в школе – и учителя, и ученики – говорили только о погибшей Ане Красун. Все вспоминали, какая она была славная и талантливая и какой всемирной звездой стала бы, если бы не умерла. Все словно бы забыли о том, что еще месяц назад ненавидели Аню. Твердили как стихотворение: «…нам так жаль, нам так жаль…»

Лера себе места не находила. Чтобы хоть как-то успокоиться, она начала до крови расчесывать руки, а потом прятать царапины под рукавами.

Из головы не выходил их разговор с Женей Блиновой, мужиковатой школьной активисткой из одиннадцатого «Б». Все говорили, что Женя похожа на Земфиру[4], но Лере она больше напоминала Солнце из «Дома–2».

Разговор состоялся в начале января, сразу после новогодних праздников. Красун тогда еще была жива.

Лера тогда (дурочка!) очень хотела подружиться с Женькой. А почему бы и нет – девчонки совсем отвалились, да Лера и сама не хотела с ними дружить. Особенно после вечеринки у Куликовой, на которую ее не пригласили. Блинова была шустрой, веселой и чем-то даже напоминала Кристину Румянцеву. И, судя по всему, у самой Блиновой на Леру были далеко идущие продюсерские планы. На большой перемене она вытащила Леру покурить и, потирая руки, возбужденно произнесла:

– Лерка. Тут такое дело. Что, научилась затягиваться? Короче. Мы тут собираемся Красун скинуть с пьедестала.

– Чего?

– Она уже реально всем надоела. Ну сколько можно – на каждом концерте Анька со своим I believe I can fly. Но!

Тут Блинова очень глубоко затянулась. «Настоящая бандитка», – подумала Лера.

– Ее нужно будет кем-то заменить. Смекаешь?

– Нет.

– Лерка. Ну что ты за человек такой?

– Жень, если ты мне объяснишь, я, может быть, и пойму.

– Мы хотим заменить ее тобой. Из тебя сделать новую школьную звезду.

– Из меня?

Блинова сразу же закурила новую сигарету, которую она совершенно по-пацански подожгла от бычка.

– Почему бы и нет? Ты симпотная, намного лучше Аньки. Голос у тебя слабенький, но с тобой Иванчук позанимается. Да, е-мое, у Аньки тоже особо голоса не было. Если бы не Иванчук… Он же все песни переделывал под ее голос. Она не могла ничего спеть в оригинальной тональности! Тьфу. А строила из себя звезду. Ладно. Это же ведь была идея ее мамашки. Изначально это она всюду ее пихала. Хотела воспитывать ребенка-звезду. Короче. Мы тобой займемся. Репертуар тебе подберем. Только, матом прошу, пой на русском. Английский у тебя чудовищный. Поняла? Сможешь там что-нибудь, ну там «Ангелы здесь больше не живут», типа того что-нибудь.

– Жень, я боюсь, я…

– Да не дрейфь. И это… важный момент. Ты вроде с этим чудиком из одиннадцатого «А» общаешься, ну, как его, Сашей. Забудь. Не позорься. Если ты реально звездой станешь, тебе нужно будет нормального парня себе найти. Попробуй, кстати, с Иванчуком замутить. Он, конечно, не Роберт Паттинсон, но на первое время сгодится. Что, пошли в школу?

– Пошли, – отозвалась Лера.

А про себя подумала, что, пожалуй, не стать ей школьной звездой. И дружить с Блиновой больше не хочется. Она ничего не понимает, а вроде умная. Она совсем ничего не понимает. Никто ничего не понимает.

Вечером Лера зашла на свою страничку во «ВКонтакте», опубликовала свою фотографию, предварительно обработав ее черно-белым фильтром, и написала на стене:

Я КУРЮ, ЧТОБЫ ЗАБЫТЬ ТЕБЯ, НО НА САМОМ ДЕЛЕ ДЫШУ ТОБОЙ…

Саша должен понять. Наконец-то Саша должен хоть что-то понять.

Лерина жизнь менялась, но кое-что оставалось неизменным. Два раза в неделю – английский, строго по расписанию. Как-то Саша попросил показать компьютер:

– Покажи мне сообщение, которое ты отправила Ане в день ее гибели.

Лера открыла переписку. Саше хватило и взгляда, чтобы сказать:

– Лер, Аня не прочитала твое сообщение. Это значит, что ты нисколько не виновата в ее смерти. И скорее всего, к этому моменту она уже знала о «группе ненависти».

Если бы только Саша знал, какой груз снял с Лериной души! Хотя, скорее всего, он знал.

Наверное, именно с этого момента прежняя структура Олясаша окончательно распалась, явив миру нечто вроде Лерысаши. Именно с этого момента их общение стало постоянным.

Они переписывались в аське. В выходной мама и дурацкий Слава (Лера его по-прежнему терпеть не могла, и что-то ей подсказывало, что он тоже не испытывает к ней симпатии) зачем-то ездили за покупками в «Метро» и зачем-то Леру взяли с собой, хотя она не хотела, и всю дорогу она не выпускала телефон из рук, и каждую минуту раздавался этот ужасный звук оповещения, это жизнерадостное «ку-ку». Слава, сидя за рулем, ворчал, а Лере ужасно хотелось огреть его по затылку лопатой, но, к сожалению, в машине не было лопаты, они продавались в том самом «Метро» в деревне Картмазово, но до него еще нужно было доехать.

«Скорее бы понедельник», – неожиданно для самой себя подумала Лера. Нет, ей не хотелось в школу. Ей хотелось увидеть Сашу. Они болтали на каждой перемене – в коридорах, на лестницах, в каморке под лестницей, в школьном дворе, во внутреннем дворике, на крыльце, где Лера впервые поцеловала Сашу, а потом выслушала его гневную тираду. Они болтали как давнишние друзья. Это было прекрасно.

Лера тогда еще не знала, что тучи сгущаются. А они сгущались. Это означало – быть беде. Лера поняла это в один из дней, когда, вернувшись домой из школы, она застала маму совсем уж в плохом настроении.

– Лер, присядь, поговорим.

Лера послушалась.

– Я по поводу денег. Папина заначка. Лер, я в тот раз сказала, чтобы он отстал. Я не брала эти деньги. Я знаю, что эти деньги брала ты.

Ладони у Леры похолодели, а пульс ускорился, будто бы кто-то нажал кнопку быстрой перемотки.

– Скажи, пожалуйста, для чего тебе понадобились эти деньги? И сколько точно ты взяла?

– Я… – Лера застыла.

Отнекиваться было бесполезно. Мама все знала и все понимала.

– Я их взяла на английский.

Лера подумала о Саше. Ох, не хотелось его впутывать в эту дурацкую историю. Он никогда не спрашивал, откуда Лера брала эти деньги. Вероятнее всего, он думал, что это карманные расходы.

Вообще он сильно переоценивал Лерино финансовое состояние.

– Что?

– Я с мальчиком занималась… занимаюсь… английским. Прости. Я ему платила деньги как репетитору.

– Каким еще мальчиком? – Мамино лицо начало сереть.

Ух, она была злая.

– Не важно. Он просто очень хорошо английский знает, и я… Мам, это Саша, Саша Зарубин из одиннадцатого «А», внук Майи Анатольевны, англичанки.

И я его люблю, хотела добавить Лера.

Нет, не так.

И Я ЕГО ЛЮБЛЮ!

В последнее время Лера часто думала капслоком. А уж о Саше она думала постоянно.

– Лера! – Мама даже привстала со своего места. – Признайся честно, он вымогал у тебя эти деньги?

– Что?

Представить себе Сашу Зарубина в роли вымогателя Лера не могла.

– Мам, что ты!

– Лера! Я, конечно, знала, что ты не умная, но чтоб настолько. Скажи этому мальчику, чтобы он вернул все эти деньги. Это неслыханно просто! А если не вернет… Лер, я приму меры. Ты меня поняла?

Разумеется, Лера не стала говорить с Сашей о деньгах.

Они общались каждый день. Общались! Каждый день! И Саша сменил интонацию – теперь он все реже и реже подтрунивал над Лерой. Видимо, понял, что бесполезно. Теперь он больше слушал, чем говорил, – выходит, не только Лера изменилась. Саша тоже начал меняться. Это не могло не радовать. (По правде говоря, это было единственное, что Леру радовало в последнее время.)

Правда, один раз Лера все-таки заикнулась о деньгах. Ну как заикнулась – намекнула. Они сидели с Сашей в любимом месте под лестницей, там, где уборщицы оставляли свои ведра и швабры. Когда-то, еще когда Лера училась в средней школе, здесь была неофициальная курилка, но потом неофициальных курильщиков жестко разогнали, и воцарилось спокойствие.

– Саш, прикинь, моя мама узнала, что я плачу тебе за английский, – как бы между прочим произнесла Лера, украдкой наблюдая за реакцией.

– А, – рассеянно ответил Саша и быстро перевел разговор на другую тему.

И Лера перестала пытаться. Что ж, если Саша не хочет… Понятное дело, что ему это неприятно. Поэтому, чтобы не портить общение, которое только-только начало налаживаться, не стоит заводить разговор на эту тему. А мама… мама покричит и перестанет.

А дальше события начали происходить угрожающе быстро.

И Лера совершила ошибку, о которой потом очень долго жалела. Она же знала, что Майя Анатольевна – очень сложный человек. И что у Саши очень непростые отношения с бабушкой. И что за этим тянется какая-то совсем уж печальная семейная история. Знала же и все равно сделала то, что сделала. В воскресенье Лера сделала Саше сюрприз. Она купила тортик в магазине и решила зайти к нему в гости. В конце концов, почему бы и нет…

Типовой подъезд. Стены, выкрашенные тревожно-зеленой краской. Старенький лифт уносит на двенадцатый этаж. В руках – тортик от «Палыча». Лера еще думала, может быть, «Санчо» купить, «Санчо» был чуть дешевле, но тоже вкусный. В итоге купила от «Палыча».

Нетерпеливый звонок в дверь.

Трень-трень!

Трень-трень…

Минуту спустя дверь открылась, и на пороге показался… о, черт, показалась Майя Анатольевна. Ненакрашенная, заспанная, в каком-то ветхозаветном халате… Не такой она была в школе, совсем не такой…

– Барышня, вы кто?

От ее тона, от ее ледяного взгляда Лера стушевалась.

– Я Лера Халисова, учусь вместе с Сашей! Он мне с английским помогает. Вот, тортик принесла…

Взгляд Майи Анатольевны стал совсем уж невыносимым. Лере захотелось провалиться под землю. Исчезнуть… Вообще перестать существовать… Стереть отовсюду даже упоминание о том, что была такая Лера Халисова…

Она почувствовала в носу неприятное жжение. Ну вот, не хватало еще сейчас расплакаться!

– Я вас не знаю. Уходите.

В этот момент послышались шаги, и откуда-то из темных глубин квартиры возник Саша.

– Бабуль, я ее знаю. Это ко мне. Лер, з-заходи. Раздевайся.

Леру запустили в квартиру, к вящему неудовольствию бабули, и провели на кухню.

– Лера, ты что себе позволяешь, – громко зашипел Саша, но тортик на столешницу поставил.

Майя Анатольевна удалилась в гостиную, кажется, но Лера была уверена, что она подслушивает.

– А что? Мне нельзя?

– Бабушка с ума сойдет, если узнает, что мы общаемся, – тем же громким шепотом продолжил Саша.

– А что, она не знает? Тебе нельзя? В чем дело?

– Ни в чем. Я же объяснял, нам нельзя…

Тем не менее Саша поставил чайник.

– Сейчас попьем, и уходи. Поняла?

Жил Саша небогато, можно сказать, бедненько. Дешевенькая белая кухня, какая-то старая мебель, стол, покрытый клеенкой из «Фикс Прайса», даже окна не пластиковые, а обычные, деревянные. И это только кухня, Лера была уверена, что в остальных комнатах вообще мрак. Чуть позже, зайдя в ванную, пропахшую отстоявшейся сыростью и заставленную ведрами, тазиками и прочим барахлом, Лера окончательно в этом убедится. Фу! Они бы хоть освежитель для воздуха купили, честное слово! Лера выпила чашку чая, съела кусочек торта и, недовольная произошедшим и растерянная до кончиков волос, ушла. Непонятным осталось все это. Почему бабушка так настроена против нее, Леры?

29

Сашу очень часто спрашивали о родителях. Отвечать было трудно. Отца своего он не видел ни разу, в свидетельстве о рождении стоял прочерк, а мама… с мамой было все очень сложно.

Мама… мама Надя. Или просто, как говорила бабушка, «твоя придурочная мать». Да, она никогда не говорила «моя придурочная дочь». Бог создал и сам заплакал, добавляла бабушка.

Обстоятельства Сашиного рождения были покрыты тайной. Только когда ему исполнилось четырнадцать, бабушка рассказала ему, почему не признает маму Надю своей дочерью: «Саш, ты уже мальчик взрослый, многое понимаешь, так что слушай. Надюшка… Да… Она была особенным ребенком. Я никогда в этом не сомневалась. Надюшка – особенная. Одаренная. Поцелованная Богом. Она с детства умела хорошо рисовать. Могла бы стать второй Надей Рушевой. Неслучайно они тезки. И откуда она это брала только? Бывало, возьмет в руку карандаш, листочек бумаги, да любой клочок – ей не важно было, на чем рисовать. Какая фантазия у нее была, какие образы получались. Такой богатый внутренний мир, это у шестилетнего ребенка, понимаешь. Я не могла нарадоваться. Талант был, определенно. Талантище. Она в художественную школу ходила, и все преподаватели на нее молились. Поэтому я очень была рада, когда она в художественное училище поступила. Эх, если бы ей голову другую, все было бы по-другому. Не знаю, что с ней произошло. А хотя… знаю. Я виновата, что не уберегла. Знаешь… она делала только то, что хотела. Юность, влюбляться начала. Я, говорит, не могу, я творческий человек, мне вдохновение нужно. Дурочка! Я ей так и говорила, дурочка ты, а не творческий человек! Сначала выучись, работу найди! А иначе всю дальнейшую жизнь будешь обслуживающим персоналом. Тебе, художнице, это надо – быть обслуживающим персоналом? А она – нет, я любви хочу! И какие-то у нее были… романы. Со взрослыми мужчинами, с женатыми. А я ей – забеременеешь, пеняй на себя! На порог не пущу. Но это я так, сгоряча, конечно. Я ж ее любила. И она забеременела. Так плакала, как сейчас помню. Я, говорит, от ребенка избавлюсь. Не хочу я этого ребенка. Он мне всю жизнь сломает. А я ей – дура! Грех на себя брать – совсем ополоумела? Рожай! Еле убедила. Оставила она тебя. Родила, слава богу. Мужа себе нашла, переехала к нему в Апрелевку. Я же ей говорила – оставайся со мной, я тебе помогать буду. Ты ж ни черта не умеешь, ты ж ребенка держать не умеешь. А она мне – я с мужчиной жить хочу. А у него уже был ребенок. И ты. И она еще одного потом родила. Ну, ты знаешь. И как-то я к ней приезжаю, а тебе уже четыре года было. Вижу – а ты уже читать умеешь, не по слогам. И разговариваешь не как четырехлетний. А еще взгляд у тебя был, ох… словами не передать! Я аж за сердце схватилась. Сходила в книжный, купила тебе. Помнишь ты ее? Называлась "Тяпа", про собаку. Помнишь? Ты ее за час прочитал. И я не смогла. Говорю ей: он с тобой погибнет. Загубите вы его. Отдай мне Сашу, пожалуйста. По-хорошему, без лишения родительских прав. У тебя еще двое. Саше со мной лучше будет. И она сразу согласилась. И я тебя взяла».

Всю эту правду Саша узнал относительно недавно, все же детство он мучился в догадках. Поначалу мать приезжала к нему раз в месяц. Бесконечно красивая, ярко одетая, веселая, она громко и быстро говорила, активно жестикулировала, заливисто смеялась. Она влетала в квартиру и сразу заполняла собой все пространство, точно морская вода, ее сразу становилось много, очень много, ой как много, но Саше это поначалу нравилось. От нее пахло какими-то крепкими духами, и Саша только в подростковом возрасте сообразил, что это на самом деле был алкоголь.

В детстве же Саше очень нравилась эта шумная звонкоголосая женщина. Он не совсем понимал, что это – самый родной для него человек, что это его мама. Мама Надя была просто волшебной девушкой, невероятной, неземной, прилетевшей откуда-то с другой планеты, – мамой ее Саша не воспринимал, в роли мамы для него была бабушка Майя Анатольевна.

Но почему-то каждый раз после ухода этой праздничной женщины Саша очень горько плакал. Он не понимал, любит ли он ее, эту почти незнакомку, или нет. Она была прекрасной незнакомкой. Но почему-то каждый раз после расставания с ней нехитрая вселенная словно бы разрушалась, потом ее приходилось восстанавливать заново, и было очень больно, но Саша, разумеется, не мог бы сформулировать своих чувств.

– Саша, забудь ты про нее, – пыталась утешить его бабушка. – Твоя придурочная мать – плохой человек, очень плохой. Давай она больше не будет приезжать, чтобы тебя не расстраивать?

После этих слов Саша обычно начинал плакать еще сильнее.

Однажды, когда ему было уже шесть лет и он готовился к поступлению в школу (причем, судя по интенсивности бабушкиной учебной программы, планировалось, что Саша будет там учителем), он все-таки устроил истерику. Он держался весь день. А вечером устроил. А дело было так. Мама Надя приехала, и они пошли гулять. Был конец мая, солнечный и теплый. Они гуляли по проспекту Вернадского, как настоящие мама и сын, ели мороженое, пили газировку, а потом вернулись домой, и дома их ждал яблочный пирог, и дома их ждал вкусный чай в пакетиках, а потом они с мамой сели смотреть «Короля Льва» на видеокассете. Саша прежде много раз смотрел «Короля Льва», но с мамой Надей – никогда. Он всегда плакал, но в этот раз плакал сильнее обычного.

И отчего-то ему очень захотелось, чтобы мама Надя взяла его с собой. Он знал, что там, в Апрелевке, где жила мама Надя, у нее был муж и были другие дети. Ему хотелось бы с ними со всеми подружиться. Он почему-то был уверен, что все они будут ему рады. Он даже хотел принести им свою коллекцию альбомов с наклейками Panini, у него был альбом «Мир животных», почти полностью заполненный, и был альбом «Король Лев», и был альбом «Трансформеры», который ему не очень нравился.

И мама была согласна взять Сашу с собой. Вслух она, конечно, ничего не сказала, но Саша был уверен, что она согласна. Глазу у нее стали добрыми-добрыми и мягкими, как смородиновое желе.

Но бабушка запретила.

Она запретила, она сказала «нет», она сказала, убирайся из моего дома, она сказала, ты Сашу против меня настраиваешь, хотя мама Надя никого не настраивала, она сказала, попробуй только его забрать, она сказала, будь ты проклята, а мама Надя сказала, ненавижу тебя, и так они долго ругались, а Саша сначала просто плакал, потом начал рыдать навзрыд. И потом мама Надя засобиралась домой, в Апрелевку, где у нее были муж и другие дети, и вот она стояла в коридоре, обувалась, а она была в кроссовках, она зашнуровывала кроссовки, долго стояла, нагнувшись, долго зашнуровывала, и Саша стоял рядом с ней, вытирал слезы, смотрел и все ждал, ждал, когда она закончит зашнуровывать кроссовки, и выпрямится, и посмотрит на него, на Сашу, а бабушка стояла позади, скрестив руки на груди, и глаза у нее были (Саша не видел, потому что боялся обернуться, но знал точно) злые-презлые.

«Ну, пока, Сашуль». Мама натянула ветровку. Она накинула ветровку, потому что, хотя был и май и солнечно, на улице уже вечер, темнеет, а ей ехать далеко, в Апрелевку. Мам, возьми меня с собой! Ну пожалуйста. В ответ мама Надя как-то непонятно пожала плечами. Наклонилась, чтобы поцеловать Сашу, но Саша отпрянул и убежал в гостиную.

Мама ушла. Она, вероятно, вызвала лифт и уехала на лифте. Саша не успел попрощаться. А он и не хотел. С этого вечера мама стала приезжать реже.

– Твоя придурочная мать тебя не любит, – так объяснила бабушка. – Ты ей не нужен. Ты никому не нужен, кроме меня. Понимаешь.

Но Саша не понимал. Ему очень сильно (а он на тот момент уже понимал, что он урод) захотелось, чтобы и мама его полюбила, а не только бабушка. А мама все не приезжала. Кажется, она совсем забыла про Сашу. И вот однажды вечером (мама не приезжала уже целый год) Саша спросил бабушку, куда делась мама.

– Она умерла, Саш, – не моргнув глазом, ответила бабушка. – Твоя мать умерла.

Странно, но в этот раз Саша не заплакал. Он уже хорошо знал, что такое смерть. Смерть – значит уйти на тот свет. В тот год в их подъезде несколько человек ушли на тот свет. Саша знал об этом, так как видел на лестничных площадках гробы. Мама тоже ушла на тот свет. По крайней мере, она не разлюбила Сашу. Просто ушла.

Саше исполнилось двенадцать, когда бабушка призналась, что это был обман. «Мама жива, она просто не хочет тебя видеть». Это тоже был обман, но Саша узнал об этом намного, намного позже.

Всего лишь раз за свою жизнь Саша получил тройку по английскому. Это было, когда он учился в шестом классе. Была какая-то дурацкая самостоятельная, ничего особенного, но он в тот день не выспался, встал не с той ноги, был в плохом настроении, в общем, написал что-то наобум, да так и сдал, за что получил вполне заслуженный трояк. Юлия Михайловна сказала, это из-за невнимательности. Бывает. «Но в следующий раз, пожалуйста… Сначала прочитай задание, потом пиши. Понял? Сначала прочитай задание!»

Саша понял. Из-за невнимательности, ничего страшного. Вот только… Бабушку удар хватит!

Она так и говорила всегда: «Саш, в тебе очень много от твоей придурочной матери, ты очень на нее похож, никогда не забывай об этом. Она тоже все время витала в облаках, и вот, смотри, чем все закончилось. Будь сосредоточенным и собранным, Саша, будь внимательным, иначе…»

В тот день, когда Юлия Михайловна объявила оценки за самостоятельную, в тот день, когда Саша узнал, что у него тройка, в тот день, когда мир стал черно-белым и еще сделалось холодно, ужасно холодно, будто во всем мире отключили отопление, Саша решил вообще не идти домой. Бабушка расстроится, бабушка будет на него смотреть своими прозрачными светлыми глазами, полными сожаления, бабушка, возможно, начнет кричать, а кричит она не так, как другие, бабушка кричит еле слышно, бабушка кричит очень тихо, бабушка кричит так, что мороз по коже, ведь бабушка – это Снежная королева, и она умеет…

Нет, куда угодно, только не домой. Саша уже чувствовал этот озноб, он чувствовал, как по беззащитной коже бегут ледяные мурашки, он чувствовал, он боялся, он готов был умереть, он хотел умереть, только бы не идти домой. И до девяти вечера он слонялся по улицам, слонялся, пока окончательно не замерз, он промерз до костей, хотя на улице было еще тепло, и он захотел есть, и он очень захотел в туалет, хотя заходил в торговые центры, но это было не то, и он вернулся домой, несчастный, пристыженный, и он вернулся, а бабушка, оказывается, все уже знала.

– Сядь, – сказала бабушка, едва Саша переступил порог гостиной.

И Саша послушно сел в старое продавленное кресло. Сбоку от кресла стоял торшер с футуристическим абажуром, но бабушка включила очень яркий верхний свет, а торшер не включила, и Саша чувствовал, что под этим слепящим светом распадается на мелкие частички, а вот если бы отключить верхний свет и включить торшер, то это на какое-то время отсрочило бы Сашин полураспад.

– Что случилось, Саша? – очень тихо спросила бабушка.

– Я не знаю.

Саша и правда не знал. Он не соврал.

– Я поговорила с Юлией Михайловной. Она сказала, что в последнее время ты стал много отвлекаться. Что случилось?

Вместо ответа Саша пожал плечами.

– Саш, я не вечна. Я очень переживаю из-за тебя. Однажды я умру. А ты что будешь делать? Не огорчай меня, пожалуйста.

С того дня в Сашиной голове возникла нехитрая связка. Нельзя огорчать бабушку. Если он будет огорчать бабушку, она умрет.

Но он даже не догадывался, как сильно огорчилась бабушка из-за Халисовой. Она в буквальном смысле дошла до белого каления, и если раньше Саша думал, что это всего лишь фигура речи, то теперь он ясно убедился, что нет, не фигура, так бывает.

– Саша, кто эта девушка?

– Она Олина одноклассница. Десятый «А». Я помог ей решить контрольную по английскому. И вот она…

– Саша! Я навела справки об этой девочке. Я спросила у Тамары Васильевны, у Эльвиры Александровны… Все в один голос сказали: пустоватая, легкомысленная, ветер в голове. Неумная. Учится средне. Саш, она вскружила тебе голову?

– Нет, ба…

– А Оля знает о том, что вы дружите?

– Да, Оля зна… Ну, то есть мы не дружим!

– Не ври. Вас видели вместе.

– Ну, я говорю, я ей помо…

– Саш. Не увлекайся этой девочкой. Запомни, ты сейчас можешь совершить поступок, о котором будешь жалеть всю жизнь. Эта девочка – вертихвостка. Несерьезная. Зачем тебе такая? Зачем тебе такая, если у тебя есть Оля? Береги Олю! Она хрупкая. Она не переживет, если ты ее предашь. Оля – это единственное, что у тебя есть. Кроме меня, конечно. Но я умру. Мне много лет, Саш. Кто о тебе позаботится, когда меня не станет? Эта Халисова позаботится? Как только она зашла, виляя задом, я сразу поняла, на кого она похожа. На твою придурочную мать! Один в один, даже внешне, даже повадками. Скажи честно. Я тебе ничего за это не сделаю – тебе она нравится? Ты в нее влюблен?

– Нет, – ответил Саша, хотя внутри у него все горело.

И тут Саша (он готов был проклясть себя за эту мысль, но перестать думать ее он не мог) осознал: он ненавидит Олю Дубровскую. Забылись их бесконечные разговоры, забылись совместно просмотренные фильмы, забылись песни, которые они кидали друг другу на стену, забылись Том Йорк и Курт Кобейн, забылся Джим Джармуш, забылась «Алиса в Зазеркалье» (Халисова в Зазеркалье), забылось все, все забылось, все воспоминания провалились в бездонный колодец. Саша ненавидит Олю! Саша ненавидит еще вот это – Олюсашу! Будь проклята Олясаша. Честно, надоело! Фу! Оля – некрасивая, неинтересная, серая, скромная, подлая лицемерка.

Да ладно бы только это. Оля Дубровская вместе с популярными девочками из десятого «А» поучаствовала в том, чтобы убрать Аню Красун. А потом именно Оля, видимо, компанию ей составила Света Фирсанова, удалила «группу ненависти», замела все следы, будто ничего и не было. А потом ходила по школе с оленьими глазами, полными скорби, и участвовала во всех лицемерных мероприятиях.

А вот Лера. Лера была единственным человеком из школы, кому эта история причинила боль. Ну, не совсем единственным – был еще Саша.

Халисова. Ха-ли-сова… Халисова! Лера, Лерочка, Валерия. Само упоминание этого имени заставляло сердце биться быстрее, учащало пульс, запускало в организме такие процессы, о которых Саша и не знал бы, если бы не Лера.

День рождения инфанты.

Красавица и чудовище.

Принцесса и… свинопас?

Да быть такого не может!

Сам факт того, что Лера обратила внимание на него, на Сашу, на урода, пусть даже и в шутку, – да за это и умереть не жалко!

I’m a creep,

I’m a weirdo.

Но бабушка… Черт, бабушка никогда этого не поймет! Вот и приходится изображать кислую мину, хотя нутро будто каленым железом прожигает. Чуть позже Саша наберется смелости и расскажет бабушке все. Чуть позже. Наберется. Не сейчас. Сейчас не время расстраивать бабушку.

– Нет, ба, мне она не нравится. Мне нравится Оля.

«Мне не нравится Лера, – подумал Саша. – Мне она не нравится. Я, кажется, ее люблю. Кажется».

– Смотри у меня, Саш. Запомни, есть люди, которым на роду написано быть обслуживающим персоналом. Всегда. Эта Халисова именно такая. Будущий обслуживающий персонал. Если ты не прекратишь общаться с этой девушкой, я не переживу. У меня душа за тебя болит, Саш. Не расстраивай меня.

30

Дома Леру ждал не просто семейный совет – ее ждал настоящий военный совет. Мама и этот ее Слава сидели за столом, серьезные, как участники совета в Филях, и смотрели на Леру очень злыми глазами.

– Валерия. – Слава обращался к Лере исключительно полным именем, притом что сама Лера даже не знала, он Вячеслав, Владислав, Станислав или, к примеру, Ростислав какой-нибудь. – Твоя мама рассказала, что у тебя проблемы в школе.

– Нет, – поспешно ответила Лера.

В первую секунду она действительно не поняла, о чем идет речь.

– У тебя вымогают деньги?

– Что?

На какое-то мгновение Лере показалось, что у нее остановилось сердце. Это было так внезапно, так… немыслимо!

Немыслимо?

Может, он не Сашу имеет в виду?

– Это все очень. Серьезно. – Слава картинно вздохнул.

В тот момент Лере очень захотелось выцарапать ему глаза.

– Мы с твоей мамой поговорим с Мартой…

– Майей!

– Майей Алексеевной…

– Анатольевной!

– Пусть она примет меры.

– Майя Анатольевна, – сказала мама, – очень достойная женщина. Уверена, она не знает.

В висках застучало. Тук-тук, тук-тук, туктуктуктуктук. Лера хотела сказать, мам, не вздумай. Лера хотела сказать, мам, он все отдаст. Лера хотела сказать, мам, я, я устроюсь на работу. Лера хотела сказать, мам, не ходи в школу. Лера хотела сказать, мам, не ходи в школу, пожалуйста.

Лера не смогла вымолвить ни слова. Лера будто онемела. Ее язык стал таким огромным, как бывает при заморозке, когда дергают зуб, он словно бы перестал помещаться во рту.

Лера смогла издать только нечленораздельное мычание. Оглушенная новостью, она убежала в свою комнату.

Катастрофа была неизбежна, катастрофу было уже не предотвратить. Но Саша, Саша, Саша, Сашка, блин, что же будет, что же будет, что же будет?

Катастрофа!

31

Саша на кухне мыл посуду, а бабушка в гостиной смотрела телевизор. Слышалось приглушенное размеренное бормотание. Саша полностью ушел в свои мысли и, домывая последнюю тарелку, не заметил, как бабушка зашла на кухню, поэтому вздрогнул, когда она легонько коснулась его плеча.

– Представляешь, сегодня произошло кое-что интересное.

Саша кое-как вытер тарелку и поставил ее в шкафчик.

– Посиди со мной в гостиной, я тебе расскажу. Идем-идем, – поторопила бабушка, видя, что Саша замешкался.

Бабушка приглушила звук телевизора, надрывавшегося вечерними новостями.

– Опять эту передачу будут показывать. «Прожекторперестройки» или как там…

– «Прожекторперисхилтон», ба.

– Не важно. Мне не нравится. Саш, представляешь, сегодня в школу приходили родители этой твоей Валерии. Мать и отец. Такой мужчинка неказистый, что называется, без особых примет.

– Это отчим, скорее всего. Слава.

– Отчим? Ах, тогда все понятно. Они сказали, что ты ей денег должен.

Черт, черт, черт.

Лера о чем-то таком говорила, но Саша, как всегда, ее прослушал.

Деньги. Двадцать тысяч рублей. Саша прятал их в старом кошельке в кармане зимней куртки. Слава богу, бабушка не рылась в его вещах – не было у нее такой привычки. Она знала, что у Саши от нее не было и не могло быть секретов, ведь он был прозрачным, как стеклышко. Увы, она ошибалась.

С тех пор как Саша понял, что не хочет сдавать английский, он перестал быть тем самым прозрачным стеклом.

– Не должен. Лера платила мне за уроки английского.

– Я так и поняла. Так и сказала этим двоим: мой Саша вам ничего не должен. Ох, что началось. Мама-то все больше молчала, но вот отец… отчим. И в прокуратуру пойти обещал, и в суд. Я сказала – идите. Куда хотите, идите. Хоть к президенту Медведеву. Ну что за дикий народ, боже мой! Теперь я понимаю, в кого Лера такая.

Ох… каждый раз, когда бабушка произносила ее имя… А теперь у Леры, кажется, проблемы.

– Бабуль, я отдам Лере эти деньги.

– Не вздумай! Лера платила тебе за твой труд – с какой стати ты должен идти на попятную?! Саш, даже не переживай. Я всегда и во всем буду за тебя. Слышишь?

Уже поздно вечером, лежа в кровати и мучаясь от бессонницы, Саша написал смс Лере.

«Лер, пойдем в субботу погуляем. Мне нужно тебе кое в чем признаться».

Сон в эту ночь к нему так и не пришел. Он ворочался-ворочался, то укрывался одеялом с головой, то полностью из-под него освобождался, потел, страдал, закрывая глаза, считал овец, но заснуть не мог никак. Он должен во всем признаться Лере. К черту Дубровскую. К черту всех. Бабушка поймет и простит. Как она сказала: «Саш, я всегда буду за тебя, слышишь?» И Саша услышал. В конце концов, бабушка мне не враг. А Лера? Даже если Лера и поспорила с этой своей Куликовой, пусть. Глупо из-за этого обижаться. Главное, что такая девушка, как Лера (как там говорят? Пустоватая? Недалекая? Да пошли вы все!), такая девушка, как Лера, обратила внимание на такого, как Саша. По-другому и не бывает, но для Саши это шанс. Единственный шанс. Другого не будет.

В субботу они встретились возле метро «Юго-Западная». «Поехали в центр, – предложил Саша. – Погуляем. Там хорошо, Лер. А то надоел уже район». – «Ну поехали», – согласилась Лера.

Они вышли на станции «Университет». Они купили по мороженому в ларьке. Они присели на лавочку. Солнце припекало, как будто бы на улице был не апрель, а по меньшей мере июнь. Или даже июль. Чуть позже Саша поймет, что это был, возможно, лучший день в его жизни. И что потом будут разные дни, всякие дни – и солнечные, и пасмурные, и совсем черные, – но такого, как этот день, полный тихой влюбленности и ласкового солнечного света, больше не будет никогда. Лерины волосы (она избавилась наконец-то от черного траура и покрасила волосы в темно-каштановый цвет) блестели на солнце, а светлые глаза, казалось, отражали небесную синь. Саша так беззастенчиво пялился на свою спутницу, что заметил, и что радужка Лериных глаз имеет неравномерный цвет (в центре, ближе к зрачку, она светлее, а по краям – темнее), и что розовый блеск на Лериных губах затек и скатался неровными проплешинами, и что на носу осталось желтоватое пятнышко неразмазанного тонального крема… Да господи, какой бред, Лера была самой красивой девчонкой во вселенной, и счастье – какое робкое, совсем невозможное счастье – просто сидеть с ней рядом, смотреть, как она кончиком языка слизывает белые усы от мороженого и как она комкает тонкими пальцами цветастую обертку, чтобы потом выбросить в урну, и это – важно, а все остальное – не важно. И пусть окружающий мир летит к чертям собачьим, не жалко. «Пора, – сказал себе Саша. – Другого случая не будет. Пора!»

– Лер, я… не самый лучший парень, и вообще, у меня куча недостатков. Я иногда веду себя как высокомерная мразь… ну, кому я это объясняю, блин. Но ты мне очень нравишься, и я…

Лера, до этого сидевшая к Саше вполоборота, повернулась к нему и, продолжая машинально комкать несчастную обертку от давно доеденного мороженого, уставилась на Сашу. «Ты мне не просто нравишься, я в тебя влюблен, – пронеслось в голове у Саши. – Так вот как это бывает?»

– Ну наконец-то, – просто сказала Лера. – А то я временами думала, что ты меня презираешь.

И она звонко, заливисто засмеялась, причем Саша мог проследить все метаморфозы ее подвижного лица: сначала в легкой полуулыбке дрогнули губы, потом на щеках появились ямочки, потом Лера зажмурила глаза, и только потом она засмеялась в голос, и Саша захохотал вместе с ней, не понимая толком, над чем он смеется.

– Господи, я так… – Лера прикрыла лицо ладонями и говорила теперь немного приглушенно. – Я вообще… Думала, ты меня считаешь… такой глупенькой, блин, ну где я и где Саша, Саша же… а я…

Внезапно Лера посерьезнела. Подул легкий ветерок, растрепал Лере волосы, поднял воротник ее куртки.

– Да блин, – сказал Саша. – Фигня все это.

И он наконец-то сделал то, что Лера от него ждала очень давно, еще со времен неудавшегося декабрьского поцелуя. Он притянул ее за плечи. Смешалось все – Лерины растрепанные волосы, тонкий аромат духов, сладкий аромат Лериного блеска.

Сашино счастье длилось совсем недолго. Зато каким ярким оно было! Саша даже плечи выпрямил. Раньше он сутулился, сильно сутулился – привык ходить по школе, не поднимая головы. Так он надеялся, что его не будут замечать; что он станет невидимкой, до которого никому не будет дела. Не получалось; его все равно видели. И видели, и перешептывались устами все тех же Кристины Румянцевой, Софико Лагидзе, даже Ани Красун, когда она еще была жива.

Урод, урод, урод… Смотрите, какой забавный урод! Чучело, пугало, scarecrow… Что такое – зимой и летом одним цветом. Правильно, Саша Зарубин в драных «конверсах». Но все изменилось с появлением Леры. Теперь Саша ходил по школе, выпрямив спину. Он больше не чувствовал себя уродом. Прошла неделя, как они с Лерой поцеловались. Это была долгая и очень счастливая неделя. Оказывается, Саша может быть нормальным. Оказывается, Саша может понравиться нормальной девушке. Не просто нормальной, а красивой девушке.

Конечно, в школе никто не знал, что Саша и Лера Халисова из десятого «А» мутят. Не знала даже Оля Дубровская. Не знала и даже не догадывалась. Рано. Но Саша в своих мечтах уже представлял, как они с Лерой идут по школьным коридорам, взявшись за руки, как настоящие парень и девушка. А все, кто раньше смеялся над Сашей, удивленно разевают рты.

Оставалась одна проблема – бабушка. Бабушка, которая возненавидела Леру с первого взгляда.

«Она такая же, как твоя придурочная мать!»

Бабушка упрямая. Если она вобьет что-то в голову, ее не переубедить. Бабушка злопамятная. Она ведь и в самом деле сможет отравить Лере жизнь? Что же делать? Да, сначала можно скрывать все от бабушки. А потом… да неужели она не догадается? Ах, если бы она не работала в Сашиной школе! Ах, если бы она была обычной пенсионеркой!

Сашино счастье длилось совсем недолго. Катастрофа случилась 26 апреля. В тот проклятый день бабушка приготовила Саше яичницу с помидорами. Со вчерашнего ужина остались блинчики. Саша пил кофе, краем глаза наблюдая, как бабушка пудрится, глядя в старое зеркало, еще от советской пудреницы. Вместо пуховки бабушка использовала ватный диск. На ее лице было много глубоких морщин, в которые мелким песком забивалась пудра, и пигментных пятен, которые не поддавались маскировке.

– Вчера я отпустила седьмой «А», – сказала бабушка, положив пудреницу-зеркало на скатерть. – И сегодня неважно себя чувствую. Голова шумит. И, знаешь, пробую читать, плохо понимаю текст. Буквы как будто разбегаются. Чувствую, меня ждет мигрень.

У бабушки случались мигрени и прежде. Она закрывалась в своей комнате, занавешивала шторы и просила не беспокоить.

Саша потом много думал о том, что мог бы спасти бабушку. Стоило чуть внимательнее отнестись к ее словам. Но Саша пропустил. Саша не подумал о том, что шум в голове может оказаться предвестником страшного. И Саша собрался, накинул куртку, зашнуровал кеды и ушел в школу. Там он точно увидит Леру. И, положа руку на сердце, это единственное хорошее, ради чего стоит идти в школу. Впрочем, с Лерой он так и не повидался. После четвертого урока (физики) его нашел запыхавшийся Леша Комаров, староста девятого «А».

– Зайди к Елене Николаевне, она беспокоится.

Елена Николаевна? Русичка была в приятельских отношениях с бабушкой, но у Сашиного одиннадцатого «А» ничего не вела.

– Она в четыреста семнадцатом, – ничего не объяснив, сказал Леша.

Елена Николаевна сидела за столом в окружении тетрадок. Свои огромные очки она сняла и положила рядом с телефоном, красивенькой раскладушкой «Самсунг Ла Флер».

– Саш, бабушка как? – потирая висок, спросила Елена Николаевна.

Саша смотрел на ее бусы цвета сырой печенки. Бусины были крупными, как каштаны. В глаза ей смотреть он почему-то не мог.

– С утра голова болела. Она в школу должна была прийти к третьему уроку.

– Не пришла.

Саша почувствовал легкую тревогу, но тут же от нее отмахнулся. Не пришла. Ну бывает. В конце концов, этой школе бабушка отдала большую часть своей жизни. Может и отдохнуть.

– Наверное, она дома. Плохо себя чувствует.

– Не могу ей дозвониться. Не отвечает. Ты попробуй, позвони.

– Я… Елена Николаевна, я позвоню. У меня урок просто сейчас.

– А, хорошо. Прости. Иди-иди.

И Саша вернулся на физику.

Бабушка учудила, конечно. Первый прогул за всю историю школы. Урок начался. Черт, надо было бабушке позвонить! А ладно, тогда на следующей перемене. Ближе к концу урока пришло сообщение от Леры.

«Саш, я на перемене в столовую пойду. Приходи, пообщаемся!»

Саша не успел дочитать это послание, а сердце чуть было не выпрыгнуло из горла. Лера зовет его в столовую? Там же будут другие люди, Лерины одноклассницы, например. И все они увидят Сашу с Лерой вместе.

Получается, Лера больше его не стесняется? Саша собрал рюкзак и, едва прозвенел звонок, умчался в школьную столовую, расталкивая всех в коридоре и на лестницах. В столовой уже была суета и беготня. Очередь за сосисками в тесте и пиццей тянулась как змея, тут же шумели шестиклашки, пришедшие за горячей едой; кто-то нес подносы с полными тарелками (суп, макароны с котлетой и компот), кто-то садился за столы и звенел ложками и тарелками. Леры нигде не было. Саша, совершенно потерявшийся в орущей и звенящей толпе, устал считать квадраты плитки, которыми выложен пол. А, вот и Лера! Наконец-то ее стройный силуэт появился в проеме двери. Саша помахал Лере. Слава богу, она пришла одна. Сели за свободный стол.

– Саш, можешь мне помочь? – Лера забарабанила пальцами по столу.

– Конечно. Все что угодно, – сказал Саша, который сделался как натянутая струна.

– У меня послезавтра самостоятельная по английскому. Посмотришь вечером?

С этими словами Лера достала из сумки какие-то листочки. Саша никак не мог сосредоточиться и не понимал половину из того, что говорила Лера.

– А? Да, хорошо. Помогу.

Стараясь скрыть разочарование, Саша закивал головой, как китайский болванчик. Выходит, Лере нужен был только английский? Она ведь написала, что хочет пообщаться? Ясно-понятно, с Сашей, кроме учебы, и пообщаться не о чем.

Обратно на урок Саша шел, опустив голову. Крутилась мысль: он забыл сделать что-то важное. Что именно, Саша никак не мог вспомнить. Он был слишком расстроен поведением Леры. Он не успел зайти в класс. Возле подоконника его ждали встревоженная Елена Николаевна и обеспокоенная Олька.

– Саш, ты бабушке позвонил? – Это Олька. – А?

Точно! Вот что он забыл. Позвонить бабушке! Отставить панику. Отставить. Панику.

– Я уже телефон оборвала. – Голос Елены Николаевны неприятно звенел.

Саша достал из кармана «Нокию», выбрал «Входящие», нажал на высветившийся бабушкин номер. Восемь девятьсот двадцать девять… У бабушки всегда был «Мегафон».

– Трубку не берет.

– Тебя, может, отпустить с уроков? Что у тебя сейчас, история? Мне поговорить?

– Нет, не надо, я… не надо.

– Ну смотри. – Елена Николаевна недовольно поджала губы.

32

Едва Саша подошел к входной двери, как почувствовал неладное. Тревога еще не оформилась окончательно, но уже застыла в затхлом запахе лестничной площадки. Дверь в квартиру была приоткрыта. Саша дотронулся до ручки, и тут, как по мановению волшебной палочки, распахнулась соседняя дверь.

– Саша, Сашенька, – запричитали из квартиры.

На лестничную площадку вышла Нина Сергеевна, пожилая соседка, которая была в приятельских отношениях с бабушкой. Скажем так, бабушка иногда, не чаще раза в месяц, разрешала ей прийти в гости.

– Что-то случилось?

Воздух вокруг Саши уплотнился, стал тяжелым и превратился в кисель.

– Ой, Саша! – Нина Сергеевна говорила как при замедленной съемке. – Бабушка твоя… плохо совсем. Инсульт у нее.

– Как?

Бетонный пол под Сашиными ногами покачнулся. Саше стоило большого труда сохранить равновесие.

– Звонит мне сегодня днем. Я открываю, смотрю – стоит. Лицо перекошенное, глаза мутные. Я спрашиваю – ты чего, мать. А она мне – вызови скорую. Я адрес свой забыла. Ну, я думаю, мало ли что. Вызвала, конечно. Приехали, забрали. А у нее это…

– Куда ее забрали?

– В десятую, на Очаковской. Там неврология. Сейчас она в реанимации, к ней все равно не пустят. Завтра телефон ей привези и вещи. Знаешь, что надо? Трусы, рубашку ночную, тапочки. Да спроси у меня, я тебе подскажу. Ой…

Нина Сергеевна всплеснула руками, как будто что-то внезапно вспомнила.

– Что тут стоим-то, давай зайдем. А то я как это… у самой голова шальная. Саш, заходи.

И Саша на ватных ногах проследовал за Ниной Сергеевной в квартиру.

– Ты не разувайся, я все равно полы мыть буду.

Линолеум, мягкий под подошвами. Занавески-бусы – Саша задел их плечами, послышался легкий перестук.

– Сейчас я тебе чаю сделаю. Господи-господи, как же так, ну как же!

Сашу усадили за кухонный стол, покрытый липкой клеенкой.

– Саш. – Нина Сергеевна подвинула огромную чашку, разрисованную мелкими сердечками. – А у тебя мать-то где? Жива она?

Саша сделал глоток очень горького и очень горячего чая. Заварка пахла лекарствами.

– Жива.

– Ты позвони ей. Номер есть?

– Вроде есть.

– Ой, господи-господи. – Нина Сергеевна обхватила голову руками. – Ой, господи-господи.

Тапочки и ночная рубашка не понадобились – Майя Анатольевна умерла в ночь с 27 на 28 апреля, и в то время, когда Москва отходила от трагедии, случившейся в супермаркете «Остров», и ненавидела майора Евсюкова, у Саши была своя, персональная трагедия, катастрофа, масштабы которой он пока не осознавал.

Приехала мама. Незнакомая и не очень красивая женщина, которую Саша поначалу не узнал. Оплывшая, неопрятная, темные корни пробиваются сквозь осветленные пряди. Мама приехала не одна, с ней была целая толпа: муж Федор и четверо сыновей, кажется, Антон, Игорь, Арсений и Богдан, все, как на подбор, рослые и горластые.

Мамин муж организовал похороны, мамин муж занимался поминками, за что ему большое спасибо. Сам же Саша ощущал себя скорее вещью, которую таскают с места на место.