На другой день Чемезов, однако, не попал к Ольге и заехал к ней только через два дня.

Когда, предварительно постучав и получив ответ «войдите», Чемезов вошел, то в первую минуту он невольно остановился на пороге, не зная, идти ему дальше, как было позволено, или же подождать, пока и комната, и хозяйка примут более удобный для приема визитов вид.

Ольга сидела на полу, среди комнаты, прямо против него, пред раскрытым сундуком, и, наклонившись над ним, вынимала оттуда разные платья, которые стоявшая рядом с ней горничная развешивала по стенам и раскладывала по всем стульям и столам, и без того уже заваленным всевозможными картонками, юбками, лифами и тому подобными вещами.

Увидев Чемезова, Ольга не выказала ни малейшего смущения, как будто бы он застал ее не на полу и растрепанную, в старом, смятом халате, а спокойно сидящую на диване в ожидании визитов и безупречно одетую.

Она на минуту только подняла голову, чтобы взглянуть, кто вошел, и, увидев его, улыбнулась ему своей приветливой улыбкой и торопливо протянула руку.

– Ах, это вы! – сказала она, видимо, очень довольная его приходом. – Ну, вот умница, что зашли! А мне только что прислали из Москвы мои вещи; я ведь, знаете, рассчитывала всего на один только спектакль и ничего с собой не захватила, а между тем осталась еще на два, – вот и пришлось все выписывать! Вы меня уж извините, я сейчас, в одну минуту разберусь, а вы садитесь и пейте пока с Милочкой чай. Ах да, – вспомнила она, впрочем, – вы ведь друг друга теперь, наверное, уж не узнаете, вас надо снова знакомить.

Чемезов с легким недоумением поклонился какой-то очень хорошенькой даме, довольно равнодушно оглядевшей его всего своими прелестными синими глазами, похожими на глаза Ольги.

– Помнишь, Милочка, Юрия Чемезова, Сережина товарища, – спросила у нее Ольга, – он у нас лет двенадцать тому назад чуть не каждый день бывал?

– Кажется, помню, – сказала та неуверенно, покачивая головой, – только смутно уже…

– Зато я вас прекрасно теперь помню! – сказал Чемезов, пожимая ее маленькую, сиявшую бриллиантами ручку. – Сразу я тоже вас не узнал, но как только Ольга Львовна назвала вас по имени, я сейчас же понял, кого вижу пред собою.

– Ну, вот и отлично! – сказала Ольга, смеясь. – Напои его за это, Милочка, чаем, а я тоже сейчас освобожусь.

Но от чая Чемезов отказался: чрез час его ждал уже обед, и это, кажется, немного удивило хозяйку.

– Ведь я москвичка, – сказала она, точно оправдываясь, – у меня чай никогда со стола не сходит.

И уже не обращая на него больше внимания, она снова принялась за свои вещи. Чемезов сел в кресло, с которого подошедшая горничная наскоро сняла какие-то картонки, небрежно перекинув их сейчас же на другой стул.

Почему-то Чемезов совсем не ожидал встретить у Ольги кого-нибудь, и хотя Милочка была такой же близкий член леонтьевской семьи, как и сама Ольга, но в то время, когда он бывал у них, Милочка была еще совсем маленькой девочкой, лет десяти-одиннадцати, и училась в театральной дирекции, так что он даже редко видал ее; она слегка стесняла его, и ему было досадно, что при ней им с Ольгой, верно, уже не придется разговориться так, как он того желал, идя сюда. Разговор вообще не клеился. Ольга, поглощенная своим занятием, перебрасывалась с ним отрывочными, короткими фразами, а Милочка, не считавшая, вероятно, своей обязанностью занимать гостя сестры, ничем лично для нее не интересного, больше молчала, задумчиво следя за ней своими прекрасными ярко-синими глазами, красиво отделявшимися от белизны лица и темных пушистых волос и бровей.

Чемезов машинально смотрел, как Ольга вынимала из сундука разные платья и пестрые сарафаны, которые горничная, приняв из ее рук, прежде чем повесить, как-то своеобразно приподнимала и встряхивала. Сначала, когда Чемезов только что вошел и ему показалось, что он попал не вовремя, он невольно немного смутился, но теперь он не ощущал уже больше ни неловкости, ни натянутости, которые, несомненно, почувствовал бы, если бы явился так некстати со своим визитом к какой-нибудь другой барыне.

Напротив, хотя хозяйки не только не занимались им, но почти даже не обращали на него никакого внимания, он чувствовал себя в их обществе так просто и спокойно, как если бы бывал у них каждый день и давно уже привык заставать их как и в чем попало.

Он только внимательно приглядывался к Ольге, которая сидела пред ним на полу в каком-то стареньком турецком капоте, с наскоро, кое-как закрученными на затылке волосами. От ее движений они скоро окончательно сползли и распустились по ее спине пушистой тяжелой массой темно-бронзового цвета, перепутанной тонкими золотистыми нитями.

Его поражало, что сегодняшняя Ольга опять ничуть не походила ни на ту, какою он видел ее у Обуховых, ни на ту, какою была она в «Марии Стюарт». Опять в ней было что-то новое и неожиданное, хотя все такое же простое, естественное и симпатичное, как и тогда. Только при свете дня она казалась словно старше и желтее, и прекрасные глаза ее, в которых заключалась вся сила и прелесть ее нервного лица, глядели вяло и утомленно.

Зато сестра ее Милочка сияла молодостью и красотой. Лицом своим она несколько напоминала Ольгу, но черты ее были гораздо тоньше и красивее Ольгиных, хотя и не играли той прелестной выразительностью и подвижностью, как у той. Ее маленькая, хорошенькая головка походила на грациозные головки Грёза. В сущности, она даже мало изменилась с тех пор, как Чемезов помнил ее, – только похорошела еще больше, и в кокетливом личике ее словно застыло навсегда что-то детское, наивно-капризное, что, впрочем, очень шло к ее легкой, миниатюрной фигурке.

Милочка с детства считалась самой хорошенькой в семье и была дома всеобщей любимицей. Впоследствии Чемезов слышал, что она почему-то из московского балета перешла на петербургский и подвизалась здесь с большим успехом, славясь и как хорошая танцовщица, а главное, как одна из самых хорошеньких представительниц его.

– Милочка, – сказала Ольга, поднимаясь наконец с пола, – не слушай Юрия Николаевича, налей ему все-таки чая, а то он соскучится так сидеть и сбежит, пожалуй. Да и мне заодно.

Чемезов засмеялся на ее забавное желание напоить его непременно чаем, но, чтобы доставить ей удовольствие, уже не стал отказываться, а Ольга, подойдя к трюмо, слегка нагнулась и, собрав в один толстый жгут свои роскошные, длинные волосы, зашпилила их низко на затылке, как носила всегда, и слегка покачала головой, точно пробуя, не распадутся ли они опять.

– Когда же вы опять играете? – спросил ее Чемезов.

– Ах, уж и не говорите! – сказала она небрежно, скидывая с кресла какие-то вещи и устало опускаясь в него. – С этими переездами да раскладками и укладками такая возня, что, право, не до игры уж! И потом, по целым дням народ, один уходит, другой приходит, даже приготовиться не дадут!

– Это уже, кажется, по моему адресу, – сказал Чемезов, смеясь и невольно вынимая часы.

– О нет, – возразила она спокойно, ничуть не смутившись, – я не про вас! Вас, напротив, я и сама поджидала эти дни; а то, ведь не поверите, за день человек двадцать перебывает: и товарищи, и рецензенты, и знакомые, и полузнакомые, и совсем даже незнакомые; право, есть такие, что бог их знает, кто они и откуда и зачем являются! А ведь со всеми надо разговаривать и улыбаться…

– Как же вы будете играть завтра, если так утомились уже?

– О, это ничего не значит! – сказала она, махнув рукой. – Уж я привыкла; другой раз к вечеру так устанешь, что не только играть – говорить, кажется, не в состоянии! А приедешь в театр, начнешь одеваться, а главное, выйдешь на сцену – и всю усталость как рукой снимет. Ведь мы, актеры, народ нервный, «нутром живем», как говорит Сергей… Ну вот, видите! – прервала она себя вдруг с досадой. – Опять стучат! Войдите! – крикнула она нетерпеливо, почти сердито.

Дверь отворилась, и вошли два господина: один, толстый, высокий, с бритой актерской физиономией, ввалился грузно, отдуваясь на ходу, а другой, как-то робко и сконфуженно прятавшийся за спиной первого, к полному изумлению Чемезова, оказался тем самым Полем, которого бедная мамаша так усердно и тревожно оберегала третьего дня от «этой ужасной женщины» и который сегодня умудрился уже попасть как раз к этой самой ужасной женщине!

При виде Чемезова физиономия Поля вытянулась и приняла растерянно-испуганное выражение.

– Вот, Олечка, – заговорил бритый господин тем хорошо знакомым всем голосом, по которому Чемезов сейчас же узнал в нем одного из любимцев петербургской сцены, которого до сих пор видел только на сцене. – Привез тебе еще нового поклонника, милая, то есть, собственно говоря, привез-то не я его, а он меня; я-то уж отбояривался-отбояривался, да ничего с ним не поделаешь, – вези, да и только! Совсем ведь, милая, юнец из-за тебя ума решился!

Ольга безучастно, вовсе, кажется, не обрадовавшись этому новому поклоннику, взглянула на «юнца», стоявшего, как на горячих угольях, и совсем растерявшегося от неожиданной встречи с Чемезовым, хорошо знакомым не только с его папашей, но даже и с мамашей.

– Очень приятно, – процедила она сквозь зубы, едва взглядывая на него, но зато с Барсуковым ласково целуясь.

В первую минуту этот поцелуй немного озадачил Чемезова; но и она, и Барсуков сделали это так просто, что он невольно понял, что для них, старых товарищей, поцелуй этот был, вероятно, так же прост и обыкновенен, как для него пожатие руки.

– Ты, Олечка, уж покорми меня только, милая! – попросил Барсуков своим смешным голосом, когда, после взаимного представления с Чемезовым, грузно уселся в кресло, слегка затрещавшее под ним. – А то, признаться, сей нетерпеливый юнец не дал мне даже и червячка как следует заморить. Все упрашивал: поедем да поедем скорее, а то, говорит, папаша с мамашей обедают ровно в шесть, и мамаша сердиться будет, коли я, говорит, запоздаю.

Поль краснел и конфузился, стараясь в то же время элегантно и с достоинством вертеть свою треуголку, и то с приятной улыбкой взглядывал на Ольгу и Милочку, то беспокойно косился на Чемезова, присутствие которого совершенно связывало его.

– Ну а я поеду! – объявила вдруг Милочка, поднимаясь и подходя к зеркалу, пред которым кокетливо и, видимо, любуясь своим отражением, всегда немного умилявшим ее, стала надевать шляпу.

Но Барсуков почему-то ужасно всполошился, увидя, что она хочет уходить, и не пускал ее.

– Ты бы лучше с нами покушала, милая, тут повар превосходный, – уговаривал он ее, стаскивая с нее насильно перчатки. – Оленька на сегодняшний день произведет меня в свои метрдотели, и я вам такой обед закажу, что вы все пальчики оближете. Ну, полно, оставайся, милая!

– Нельзя, – сказала Милочка, лукаво улыбаясь, и, слегка наклонившись к уху Барсукова, прибавила ему тихо, но все-таки так, что и все другие слышали: – Ардальон Михайлович дожидается!

– А! Ну, поезжай, поезжай, коли так, – ведь это тоже папаша своего рода, тоже, пожалуй, бранить будет! – согласился Барсуков, лукаво подмигивая.

– Ах, возмутительный! – крикнула Милочка и, приподнявшись на цыпочки, закрыла ему рот своей маленькой продушенной муфточкой.

– Ведь мы еще увидимся? – тихо спросила Ольга у Чемезова, увидев, что он тоже берется за шляпу. – Приходите как-нибудь вечерком, ну, хоть в субботу, я свободна, и никого не будет, – прибавила она, как бы немного извиняясь пред ним за всю эту компанию, которую он застал, придя исключительно для нее.

Он поклонился, но сказал, что не ручается, хотя и постарается, если ничто не задержит.

– Приходите! – повторила она, как-то грустно смотря на него, – мне будет так жаль уехать отсюда, не повидавшись с вами больше!

Все поднялись, и бедный Поль тоже осторожно, видимо, ожидая, что его оставят, взялся за свою треуголку, но его никто не приглашал остаться, и он поневоле, смущенно раскланявшись со всеми, вышел в переднюю.

– А вы бы, молодой человек, – обратился Барсуков к растерянному Полю, когда они уже вышли в маленькую переднюю, – помогли бы даме ее бурнусы надеть, а то я для этакой работы и стар, и толст уж стал, да и нагибаться-то мне вредно, доктора запретили!

– Ах, я очень счастлив! – пробормотал Поль, и действительно с восторгом бросился к Милочкиным галошам, так как роскошную темно-зеленую бархатную ротонду она успела уже надеть с помощью Чемезова, а Барсуков, стоя рядом с Ольгой в дверях, вдруг крепко обнял и поцеловал ее в голову.

– Ах, Олечка, Олечка! – сказал он, печально вздыхая. – Как подумаешь только, что больше года тебя не видал! Да и теперь уедешь… когда-то опять увидимся!

Ольга с дружеской лаской пожала в ответ его толстую руку, нежно обвивавшую ее талию, и доверчиво прижалась к его плотной, могучей фигуре.

Но в ту минуту, когда Чемезов уже растворил дверь, пропуская вперед себя Милочку, он вдруг почти столкнулся на пороге с маленьким седым старичком, в золотых очках, закутанным в огромную медвежью шубу, при виде которого со всех сторон раздались радостные восклицания, а Ольга, вся оживившись и даже порозовев от удовольствия, подбежала к нему и крепко обняла его поверх шубы.

Чемезов тоже прекрасно знал этого старичка – когда-то он сам был его учеником. Это был один из профессоров – теперь петербургских, а раньше московских, и почему-то его знала чуть не вся Москва и пол-Петербурга под именем просто – Яков Дементьевич.

Чемезов, увидев старика, невольно остановился на пороге и с удовольствием смотрел на доброе старчески-розовое и приятное лицо своего бывшего профессора, с которым он всегда любил встречаться и до сих пор еще изредка бывал у него. Но Ольга совсем завладела им и что-то быстро и радостно говорила ему, разоблачая его из огромной шубы и бесконечных пестрых вязаных шарфов, в которые он был укутан.

– Вот и отлично! Нашего полку прибыло! – от души, весь сияя своим широким рябым лицом, радовался Барсуков. – Яков Дементьевич, ведь вы, батюшка, с нами обедать-то будете? Уж не огорчайте нас, родной, не отказывайтесь!

– Да зачем отказываться! Коли накормите, отчего же не пообедать; в хорошей компании и выпить можно, не то что пообедать! – сказал, добродушно посмеиваясь, Яков Дементьевич и, разоблачившись наконец, еще раз со всеми поздоровался и перецеловался.