В Париже наступила ночь – тяжелая, наваливающаяся почти тропической духотой и томностью, характерной для конца необычно жаркого лета. Уличные фонари тускло мерцали сквозь испарения, поднимавшиеся от земли, как дым из трещин вулкана, а мужчины вяло шли с непокрытыми головами, подставляя лица слабому, неуверенному ветерку. Некоторые время от времени останавливались, чтобы взглянуть на небо, странным образом разделенное на звездную и облачную части, блеск и черноту. С южного горизонта медленно, незаметно наползала огромная мрачная пурпурно-серая тень, постепенно вымарывая серебристое пятнышко Ориона и набрасывая монашескую вуаль на прелестную, полнолицую луну. Звучащие через долгие промежутки времени слабые раскаты грома намекали на вероятность грозы. Однако наибольшая часть небес сохраняла яркость и покой. Некоторые из крупных планет сверкали, как невиданные, искрящиеся огнем сапфиры или золото. Казалось, что они пульсируют подобно огромным драгоценным камням на ожерелье, подвешенном в бескрайнем синем куполе неба.

В просторном мраморном дворе одного из самых импозантных домов на авеню Буа-де-Булонь удушающую духоту ночи смягчала приятная прохлада фонтана, мощно извергавшего дрожащий столб белоснежной на темном фоне воды. Капли падали в бронзовый бассейн с мелодичным стуком, напоминающим звон далеких колокольчиков на санях. Двор был обустроен по афинским образцам. Стройные ионические колонны поддерживали куполообразную крышу, на которой при свете дня были видны изящные скульптуры. Однако ночью она тонула в темноте настолько, что невозможно было определить даже высоту здания. За оградой простирались неясные очертания сада, примыкавшего к лесу. Тут и там росли высокие деревья со свисающими ветвями, время от времени загадочно шевелившимися, словно от прикосновения невидимых пальцев. По всем углам двора были расставлены большие мраморные вазы с пышными цветами. Слабый свет, падавший из открытого окна или двери дома, выхватывал из темноты статую бога или богини, наполовину спрятанную среди цветов. В прохладной тишине величественного, прекрасного сада сидела или скорее полулежала на скамье с подушками Диана и, повернув голову, слушала своего спутника Федора Димитриуса. Он сидел напротив нее в шезлонге, его черные блестящие глаза с грустной серьезностью изучали ее прекрасные черты.

– Мне кажется, я все вам рассказал, – тихим, мягким голосом произнес он. – Бедный Шове умер внезапно, но, судя по его письменным инструкциям, он был готов к смерти. У него нет родственников, и возможность завещать свое имущество вам, вероятно, доставило ему некоторое утешение. Он относился к вам с большой заботой и утверждал, что даже предложил вам выйти за него замуж.

Диана слегка поежилась. От этого движения в крупном драгоценном камне у нее на шее, знаменитом «Глазе Раджуны», чью трагическую историю рассказал ей профессор, сверкнула розовая искра.

– Да, – ответила она. – Это правда. Но я забыла!

– Вы забыли? – удивленно переспросил Димитриус. – Забыли о предложении замужества? Между тем, когда вы приехали ко мне в Женеву, вы считали, что любовь всему голова. Ваше сердце жаждало любви.

– Да. В то время у меня еще было сердце. Теперь у меня его нет. А я не жажду того, чего не существует. Мне жаль, что я забыла о добряке профессоре. Он совершенно вылетел у меня из головы. То, что он оставил мне все свое имущество, выглядит почти наказанием.

– Вы не должны считать наследство наказанием. Вас вряд ли можно винить в забывчивости. Вероятно, ваши мысли просто витали в другом месте? – Димитриус сделал паузу, но Диана ничего не ответила. – Шове оставил вам целое состояние – этот дом со всем его содержимым, уникальную библиотеку, картины, антиквариат, не говоря уже о знаменитой коллекции драгоценных камней стоимостью десятки тысяч фунтов. Все находится в идеальном состоянии, вам не о чем заботиться. Лично я даже не подозревал, что он так богат.

Диана опять промолчала, но бросила на собеседника скептический взгляд. Он ощутил его кожей, и его неожиданно бросило в жар.

– У вас безразличный вид. Вы совершенно очевидно стали полностью безразличной ко всему. Ваша природа больше не терпит эмоций. Но поскольку вы остаетесь женщиной, ваше положение мало чем отличается от прежнего. Вы та же, что и в тот момент, когда стали моей подопечной, та же женщина зрелого возраста, на кого никто не хотел тратить время и чувства. Не так ли?

– Так.

– Вы одиноки в этом мире. Одиноки, одиноки! – повторил он с яростным напором. – Я знаю, что ни ваш отец, ни ваша мать вас не узнали. Я прав?

Диана с улыбкой наклонила голову.

– Конечно правы, – пробормотала она с тонкой иронией. – Разве вы можете ошибаться?

– Ваша близкая подруга не хочет вас видеть, – продолжал он с нотками злобы в голосе. – Для мира, который вас знал прежней, вы умерли. Мужчина, ваш бывший возлюбленный, кто, как вы сами говорили, испортил вам жизнь и кому вы собирались отомстить…

Диана прервала его, подняв руку.

– С этим покончено, – сказала она. – Я больше не стремлюсь к мести. Ни один мужчина ее не стоит. Кроме того, я уже и так отомщена.

Она немного приподнялась на скамье. Димитриус ждал, что она еще скажет.

– Я отомщена, – повторила она, повысив голос. – Этот вид мести вполне меня устраивает. Мой бывший возлюбленный, никогда не умевший любить, теперь меня любит, но он наткнулся на ограничения – истинную пытку для мужчины, видящего смысл любви только в похоти. Моя красота вызывает у него чувственную жажду, мысль обо мне рвет в клочья его душу и тело, она занимает его голову и днем, и в ночных снах. Однако с этой страстью рука об руку идет осознание своего преклонного возраста. Старость! Полный крах! Конец всему! Я своей волей заставила его каждый день чувствовать парализующее приближение старости. Он будет знать, что конец близок, когда начнет спотыкаться, слепнуть, когда мимо будет проноситься поток юности, оставляющий пустоту в его душе. Да! Я отомщена! Теперь он достаточно стар, чтобы понять: нам действительно лучше расстаться.

Глаза Дианы сверкали, как звезды. Лицо излучало свет. Димитриус смотрел на нее с почти суровым выражением.

– Вы не ведаете жалости, – сказал он.

Она рассмеялась.

– Как и он.

Встав и выпрямившись во весь рост, она стала похожа на царицу. Диана была одета в платье из ткани темно-янтарного цвета с золотыми нитями, в волосах блестела небольшая бриллиантовая диадема. Древняя восточная драгоценность Шове, «Глаз Раджуны», пылала, как огонь, на белой шее.

– Федор Димитриус, – сказала она. Чарующие, волшебные интонации ее голоса проникали в каждый нерв ученого. – Вы сказали, причем правильно сказали, что, пока я остаюсь женщиной, мое положение не изменилось с тех пор, как я приехала в Женеву. Но только в том случае, если я еще женщина. Откуда вам знать, так ли это?

Он привстал в кресле, вцепившись скрюченными пальцами в оба подлокотника. В черных глазах зажегся немой вопрос.

– Что вы имеете в виду? – чуть не шепотом произнес он. – В чем вы хотите меня убедить?

Диана улыбнулась.

– Ах, мой чудесный ученый муж! Неужели мне надо растолковывать вам суть вашего же открытия? Я, ваш объект, должна объяснять, что вы сделали? Вам, изучившему и подчинившему себе слияние света, воздуха и других стихий, превратившему их в невидимый глазу вихрь электронов, постоянно меняющий форму? Вы вырвали у природы чудесный секрет, научились разлагать и собирать заново человеческое тело, освобождая его от грубой материи, подобно скульптору, лепящему изваяние и снова превращающему его в комок глины. Разве вы не замечаете, что вылепили из меня новое существо, в котором больше нет бренной глины, но которое состоит из эфира? Такое существо еще ни разу не ступало по земле, и земля не имеет с ним ничего общего. Какое дело таким, как я, до пошлых мелочей вроде земной мести и земной любви?

Димитриус вскочил и подошел к ней.

– Диана, если это правда, то пусть Бог будет свидетелем – кое-что в вашем прежнем положении все-таки изменилось. Вы уже не та, на кого никто не хочет тратить время и чувства. Я готов предоставить и то, и другое. Это я сделал вас такой. Вы моя!

Диана гордо улыбнулась и отступила на пару шагов.

– Я больше вам не принадлежу, как не принадлежат вам элементы, из которых ваша наука слепила новую юную оболочку для моей неизменной души. Ваши время и чувства мне ни к чему. Пока я служила для вас объектом опытов, вы были готовы пожертвовать мной ради своих амбиций. Теперь, когда эксперимент увенчался успехом, вы хотите получить то, что считаете своей законной наградой. Я, я, вечно я! Но у меня тоже есть собственное «я», и оно не зависит ни от чего, кроме элементов, из которых оно сложено.

Димитриус вдруг схватил ее за руки.

– Любовь присутствует во всех элементах. Без любви не было бы мира и вселенной.

Она посмотрела в его глаза с равнодушием далеких звезд.

– Человечеству неведома такая вещь, как любовь. Племя людей жестоко, разрушительно и жаждет убийства. То, что мужчины называют любовью, не более чем сексуальное влечение, существующее у всех животных. Для продолжения рода должны рождаться дети. Спрашивается, зачем? Человеческие цивилизации погибают, сам человек – жалкая песчинка в пыльном вихре вселенной и будет ею, пока не научится обуздывать свои страсти и не перейдет на более высокий уровень бытия, чего он никогда не сделает. Все, в принципе, возможно, все, кроме добровольного преображения человека. А без преображения не будет любви.

Он все еще держал ее ладони в своих руках.

– Вы отказываете мне в стремлении подняться на эту высоту? – спросил он дрогнувшим голосом. – Проявите терпение, Диана. У вас есть все – красота, богатство, молодость…

– Вы забыли о зрелом возрасте, – перебила она. – Он засел у меня в сознании и в сердце. На самом деле я немолода.

– Нет, вы молоды, – возразил он. – Моложе, чем сейчас осознаете. Вы видите свою внешность, но пока не разобрались во внутренних эмоциях.

– Нет у меня никаких эмоций! – воскликнула она.

Димитриус опустил руки.

– Даже ангельского качества – милосердия?

Грудь Дианы всколыхнул слабый вздох, великий «Глаз Раджуны» сверкнул, как алая звезда.

– Может быть. Я пока не знаю. Не исключено.

* * *

В наши дни одна из самых обворожительных женщин мира слывет в Париже бесспорной королевой красоты. Старая Диана, ставшая молодой Дианой, вызывает зависть у женщин и приводит в отчаяние мужчин. Идут годы, но они не оставляют следа на прекрасном лице и в сияющих глазах. Это существо, сотканное из света и магнетической силы, в основном ведет жизнь книжного червя и затворницы. В ее доме редко бывают гости, хотя ученые и деятели науки, друзья профессора Шове, всегда находят ласковый прием у очаровательной хозяйки, ставшей для них чем-то вроде объекта поклонения. Ее саму не трогают ни восхищение, ни лесть. С каждым днем она все больше отдаляется от преходящих радостей и печалей человечества и все больше погружается в мир неведомого, частью которого она, по-видимому, является. Она счастлива, потому что забыла обо всем, что делало ее несчастной. Она не чувствует ни любви, ни ненависти. А Федор Димитриус, оставшийся один на свете, поскольку его мать внезапно скончалась во сне, слоняется рядом, наблюдая за Дианой без всякой цели, понимая, что прекрасный «эксперимент» вышел из-под его контроля и что объект его опытов, наделенный с его помощью таинственной силой, больше ему неподвластен. Его претензии на Диану с каждым днем слабеют, лишая его всякой возможности тягаться с той, кто, по его понятиям, должна была считаться его творением. Маркиз Фарнезе, увидев ее в Париже, был настолько поражен, что начал распространять всяческие слухи о настоящем возрасте Дианы и «волшебном искусстве» Димитриуса, но ему, разумеется, никто не поверил; слухи лишь усиливали окружавший Диану ореол загадочности. По сей день она держится в стороне и встречается только с теми, кого сама решит принять. Ни один мужчина, даже Димитриус, не может похвастать ее благосклонностью. И, как было сказано в начале этого правдивого повествования, повесть о Диане Мэй невозможно окончить, потому что она продолжает существовать, подобно свету – ярко и бесстрастно, как и должны жить все, кто постиг секрет жизни. Этот секрет сегодня выглядит неприступным, но он в свое время откроется тем, кто перехватит пламенный меч и сорвет плод с дерева жизни. Меч разит везде, но под взмахами меча видны цветущие деревья. И в этой великой борьбе не будет места ни для любви мужчины, ни для любви женщины, ни для продолжения ущербного рода, ибо достигшие цели отбросят все это, оставив только «новое небо и новую землю» блестящей, вечной молодости и жизнелюбия, потому что «прежние небо и земля уже не будут вспоминаемы и не придут на сердце».