– Кузен Якоб, – спросила Мари, – температурная кривая у тебя?

Штудер кивнул и кивал долго. Голова не могла успокоиться. Мари села на кушетку, на которой незадолго до этого крепко спали капитан, собака и газель, а Штудер уселся на стул, на тот же удобный стул, на котором тогда спал и он. На столике все еще лежала раскрытая книга:

Но присутствие Мари изменило настроение в комнате. У девушки был повязан полотняный фартук, бывший частью формы сестры, ее волосы покрыты тонкой косынкой, льняная кайма которой обтягивала ее лоб. И посреди каймы выделялся красный крест. Очень чинно Мари сидела на кушетке, сложив руки и уперев локти в колени. Рядом с нею сидел капитан Лартиг в его помятой форме цвета хаки, откинувшись так далеко, что только темно-синяя подушка отделяла его лопатки от стены.

Да, у него была температурная кривая, ответил Штудер, пристально глядя в пол… То есть, чтобы быть точным, у него была только половина температурной кривой, другая половина лежала на хранении в нотариальной конторе Берна.

Теперь пришла очередь Мари кивать. И она это также сделала. Интенсивно и долго. Наконец, она спросила,

– Не найдется ли здесь сигареты? Кузен Якоб – дядя Жак, – сказала она, – курит трубку и сигареты?..

Штудер вздохнул. Сколько разных имен у него было в этом запутанном деле! Для Маделина он был «Штюдере», для учительницы танцев «Штиудаа», для Мурманна «Кёбу», по паспорту Йозеф Фуше, а для Хеди он был «папочка». Мари окрестила его «кузен Якоб». Это еще было ничего. Но «дядя Жак!» Это уже было слишком! И в то время как капитан Лартиг вынул из одного из его карманов синюю пачку, похожую на ту, которая лежала рядом с тогда еще незнакомой барышней в скором поезде Париж-Базель, и предложил сигарету Мари, вахмистр криминальной полиции Штудер перевел свой молчаливый протест в крепкие слова. И слова были из бернского запаса.

Протест затих. У Штудера было впечатление, как будто бы он общался с двумя манекенами. Это подействовало как болезненный укол. Лартиг смотрел на Мари и девушка видела только капитана. И был «Дядя Жак…» Во французском языке существовало выражение «faire le Jacque», что лучше всего переводилось как «прикидываться дурачком». И вахмистр не мог избавиться от этой глупой игры слов.

Какое отношение имеет температурная кривая к этим двоим на кушетке? Какое отношение она имеет к кладу под пробковым дубом у красной скалы, похожей на человека? Что связывало капитана Лартига, скототорговца, начальника гарнизона, главу семейства, стратега и врача с трагедией двух старых женщин, которые встретили безнадежный конец в их кухнях? Думали ли двое влюбленных о деле, от которого у каждого криминалиста учащенно бьется сердце – о «Громком деле»? Штудер вздохнул, и когда он со вздохом постучал своей трубкой по краю фарфоровой пепельницы, оба, наконец, посмотрели на него. Это было вовремя.

– Мы хотим, – сказал капитан Лартиг, – отложить серьезные дела на завтра. Вы сегодня устали, господин инспектор; мы поужинаем, потом Вы хорошенько выспитесь, а завтра мы подумаем, как нам лучше всего устроить наши дела.

«Наши дела», – сказал этот молодой ловкач. Подумать только! Наши дела!.. Единственно, что было хорошим из этих «наших дел», так это ужин. Он был роскошным и в то же время по-домашнему уютным. Ординарец капитана, венгр с бородой Рюбеца́ля [8], подавал на стол.

Отбивные из баранины. Рисотто, заправленное куриной печенью. Артишоки с майонезом. Салат. Сыр. Еще было белое вино, которое называлось «Кебир». Кебир, объяснил капитан, значит «Великий». Вино заслуживало такого названия.

Походная кровать была установлена в пустой офицерской комнате. Она была узкой. Но это не помешало вахмистру Штудеру заснуть глубоким сном. Когда он проснулся и посмотрел на часы, тикающие на стуле рядом с его кроватью, было пять часов. Он встал и вышел из комнаты. Небо висело над головой как огромный платок из настоящего шелка, очень светлый, местами покрытый складками – складки были темнее…

Сначала вахмистру показалось, как будто в гарнизоне было тихо, как на кладбище. Низкие бараки были без окон, а над ними поднималась, почти в середине гарнизона, двухэтажная башня. Штудер осторожно шел по песчаной земле, кожаные шлепанцы с мягкими подошвами на ногах делали его шаги почти неслышными. Он попытался сориентироваться. Там должен был быть выход. Вахмистр пошел в ту сторону, он хотел выйти из гарнизона и осмотреть еще раз место около пробкового дуба, чтобы убедиться, действительно ли там ничего нельзя найти.

Вот и выход. На тумбе сидел легионер – винтовка с насаженным штыком прислонена рядом с ним к стене, голова уткнулась в обе руки – и спал. Справа он входа стоял низкий барак, отличавшийся от других бараков, хотя он также был построен из тех же материалов: побеленные известью стены, крыша из рифленого железа… Но там были две двери, сбитые из тяжелых брусьев, и на них прочные железные засовы. Концы засовов находились в стене. И еще – в этом было отличие! – у барака было два окна! И окна были с решетками…

Охранник у ворот спал. Штудер пробрался к одному из окон. Оно возвышалось довольно высоко над землей, и вахмистр должен был приподняться на носки, чтобы заглянуть внутрь…

Камера… Примерно два метра на полтора. В углу цементный блок в форме кровати. На блоке сидел мужчина. В камере было темно и поэтому было трудно определить, что делал мужчина. Штудер наклонился дальше вперед, он старался, чтобы тень от его головы не упала в камеру. Он сам не знал, почему ему казалось важным, чтобы мужчина его не заметил. Теперь он отчетливо увидел, что мужчина держал в руке грязные карты, перетасовал их, положил колоду рядом с собой, снял – и потом начал раскладывать их рядами…

Он выложил четыре ряда, это отчетливо было видно. Четыре ряда по девять карт. Потом мужчина покачал головой, сдвинул карты, снова смешал, снял – левой рукой – и стал раскладывать их по-другому.

Он вытащил три карты, выбрал одну, отбросив две. Снова взял три карты, посмотрел на них, отбросил все три. Снова взял три, сохранил из этих трех одну и отбросил две к растущей кучке отброшенных карт. Таким образом он продолжал до тех пор, пока в руке ничего не осталось. Затем он взял отброшенные карты, смешал их, снял и начал игру снова. Отобранные карты образовывали странный рисунок – крест, если присмотреться.

Сидящий у входных ворот охранник все еще спал. Но гарнизон больше не был безмолвным. Вдалеке гремели сковороды, которые ударялись друг о друга. Невидимые руки стянули шелковый занавес с неба. И теперь оно было синее как цветное стекло.

Тут вахмистр вздрогнул. Не дальше пяти шагов от Штудера рог резко заиграл над гарнизоном его утреннюю песню… За ближайшим углом? Вахмистр заглянул туда. Так и есть, там стоял легионер в желтовато-зеленой форме, его инструмент был направлен в сторону солнца, которое устало и обыденно выползало из-за красных гор – и человек выдувал свою песню в лицо усталому светилу…

Тишина в бараках крошилась кашлем, ругательствами, оскорблениями… И внезапно воздух наполнился ароматом кофе. Люди сновали мимо него – они несли ведра, которые были наполнены коричневой смесью, и их лица были запыленными – запыленными и худыми. Пару раз вахмистра неделикатно оттолкнули в сторону – как будто носильщики кофе были слепыми. Но Штудер не обратил внимания на эти неделикатные прикосновения. Он видел перед собой картину, от которой он не мог освободиться: одинокий человек в камере, раскладывающий для себя самого карты после ночи, проведенной без сна на цементном блоке без подстилки и одеяла, в холодной камере, – и который теперь при неясном утреннем свете пытается заглянуть за занавес, скрывающий от него будущее.

…Разложенные карты в Базеле, разложенные карты в Берне. Как это было связано с капралом-ясновидцем? С Джованни Коллани, который дезертировал двадцать восьмого сентября из Геривилля, чтобы потом добровольно явиться пятнадцатого января в кавалерийскую роту в Гураме? Эта тень, раскладывающая при первом неясном свете начинающегося дня карты – кто был этой тенью в камере? Самовольная отлучка из армии на три с половиной месяца, несомненно, в любой армии считается дезертирством и должна быть наказана. Конечно, если считать господина капрала-ясновидца больным – существовало замечательно звучное научное название для того состояния, которое посетило капрала Коллани – браво! посетило! – это называлось амнезией. И если ты только простой полицейский следователь, то можешь с гордостью считать, что нашел научное объяснение…

Амнезия?.. Удобно и точно. Но все-таки надо было убедиться, что за замком и засовом сидел именно ясновидящий капрал! Однако, как это было возможно, чтобы Коллани, даже если это был Клеман Виктор Алоиз, он же Коллер, убийца Ульрике Нойманн, смог пойти к пробковому дубу у красной скалы, похожей на человека, и выкопать клад? Как это было возможно?

У него должен быть сообщник.

Тут возникает другой вопрос – что этот предполагаемый сообщник и его заказчик будут делать с кладом? Попросту говоря – обратят ли его в деньги?

Итак, что мы имеем? С одной стороны – геолог Клеман, был ли это ясновидящий капрал или нет, и его сообщник… Хорошо!.. С другой стороны – кантон Берн и Мари Клеман, представленные полицейским следователем Якобом Штудером. Две партии. Предельно ясно. Но пока задача не сходилась. Чтобы она сошлась, нужно найти посредника. Посредника! Плохое слово! Лучше: третье лицо… Не зря говорят: если двое спорят, третий радуется.

Кто был этот третий?

Штудер не замечал, что он уже семь раз обошел вокруг того же самого барака, постоянно сталкиваясь с одними и теми же недовольными людьми… Они провожали его проклятиями! Но брань не мешала вахмистру думать.

На восьмом круге он столкнулся с человеком, который не выругался, и это вывело вахмистра из его размышлений. Человек был одет в белое и вдобавок накрыт покрывалом. И он сказал:

– Кузен Якоб, Вы уже так рано встали?

Штудер не мог терпеть глупых вопросов. Поэтому он ответил ворчливо, что если он гулял на своих двоих ногах, то, наверное, можно сказать, что он встал.

– Что за менера приветствовать дам!

Каких дам? Насколько ему известно, вокруг не было никаких дам, кроме одной нахальной барышни; и, между прочим, он хотел бы, чтобы она уяснила себе раз и навсегда: он не «Дядя Жак». По-французски это все равно, что дурак. И если когда-нибудь он решит про себя, что он действительно дурак, то сделает это сам без помощи глупой девчонки… И вахмистр хотел на своих беззвучных подошвах пройти мимо. Но Мари удержала его за рукав: она просит прощения, она не думала его оскорбить. Вообще, все получилось не так, как она думала. Она думала, что сможет добраться до Гурамы гораздо позже, она надеялась, что дядя Маттиас, «Белый Отец», будет уже здесь – но, как часто происходит в этом мире, отец Маттиас прибыл только этой ночью. Очень поздно, около часа пополуночи. Поэтому она попросила капитана, чтобы он не будил кузена Якоба…

Мари умолкла, совсем испуганная. Штудер взял ее за плечи и, крепко держа ее, пристально посмотрел ей в лицо. Когда Мари боязливо спросила, что же все-таки случилось, на нее посыпался поток вопросов, тихо, но очень настойчиво заданных, так что у нее голова пошла кругом.

– Подумай! Хорошенько подумай! Как часто отец Маттиас навещал отца?

– Никогда, ни разу!

– Почему?

– Потому что дядя Маттиас перешел в католичество.

– Это не причина.

– Я не знаю никакой другой!

– Сколько тебе было лет, когда почтальон принес заказное письмо?

– Восемь.

– Ты уверена?

– Да, конечно!

– Когда ты родилась?

– В тысяча девятьсот девятом.

– Это точно?

– Конечно!

Короткое молчание. Штудер видел кухню в Герехтигкайтгассе, видел, как священник играет с чечией! Он слышал, как тогда спросил священникa:

«Когда Ваш брат развелся?» – И в ответ: “ В тысяча девятьсот восьмом. В следующем году он снова женился. В тысяча девятьсот десятом родилась Мари…»

В тысяча девятьсот десятом! Ему не нужна была записная книжка, подаренная Хеди, это было записано в голове! В тысяча девятьсот десятом! А что сказала Мари, которая должна была это знать лучше? Мари сказала: В тысяча девятьсот девятом. – Ошибка священника? Оговорка? Так глупо не оговариваются.

– Хорошо, в тысяча девятьсот девятом. Когда ты впервые увидела дядю?

– После смерти отца.

– В том же самом году?

– Думаю, что да.

– Ты не уверена?

– Не… е-е-т.

– Как часто ты его видела: один, раз, два раза, чаще?

– Всегда раз в год.

– Регулярно вплоть до недавнего времени?

– Нет. Пять лет назад посещения прекратились. После этого приходили только письма.

– Твоя мать не заметила ничего странного в письмах?

– Кажется, да. Она однажды сказала, что стало заметно, как Маттиас стареет. Его почерк стал дрожащим.

Запись в регистрационной книге отеля «У дикаря» не была дрожащей! Дальше…

– И ты узнала дядю, сразу узнала, когда он приехал к тебе в Париж?

– Он… он…

– Ну, говори, барышня!

– Я его, действительно, не сразу узнала. Дядя Маттиас, которого я помнила, был выше. И также лицо было немного другое…

– Где мать хранила письма дяди Маттиаса?

– Вместе с бумагами отца.

Штудер отпустил Мари настолько внезапно, что девушка слегка пошатнулась. Но вскоре снова твердо стояла на ногах и удивленно смотрела на вахмистра. Его лицо изменилось и это выглядело так, как будто он попытался свистнуть улыбающимся ртом и, глядя в зеркало, хотел оценить, как это у него получилось. Гримаса подействовала на Мари. Она начала смеяться.

– Смейся, смейся, барышня! В здании местного управления Берна все говорят, что доктора Кёбу заносит. Мы им покажем, заносит ли Кёбу! А что у вас с капитаном? Вы помолвлены? Да? И он тебя любит? Глупый вопрос, – ответил сам себе Штудер. – Кому ты можешь не понравиться, барышня!

Мари не покраснела, она не играла стыдливо с кончиком ее фартука, oна также не нуждалась в покрывале. Она просто сказала:

– Если Вы меня любите, кузен Якоб, и Луис меня любит, чего я могу еще желать? А что касается других…

Она пожала плечами. И Штудер сухо подумал, это очень хорошо, что Мари считала его влюбленным… Все должно быть хорошо. Никакого сожаления!..

Она ни о чем не жалеет, сказала Мари. По крайней мере, для себя. Но не рискует ли чем-нибудь кузен Якоб? Он должен все хорошо обдумать, ведь он был один в чужой стране; она слышала что-то о кладе, но не лучше ли оставить эту идею. Наконец, когда она выйдет замуж за Луиса, тогда его жалованья хватит для них обоих. А большие деньги? Их, конечно, жалко. Но они могут принести только несчастье!

Штудер рассеянно слушал. Потом зло подумал, что если бы дело касалось только Мари, он бы и мизинцем больше не пошевелил. Но на карту были поставлены государственные интересы. Государственные интересы! – повторил он и провел указательным пальцем вверх и вниз по носу барышни.

Мари убежала. А вахмистр остался стоять на том же месте с руками, сложенными за спиной, и качал головой, встряхивая ею долго и часто, как конь, которого мучают оводы…

Это был позор. И позорно было позволить себя провести! Было одно смягчающее обстоятельство. Это был первый раз, когда он встретился с таким противником. И его могли бы переиграть – если бы не… если бы не случилось обнаружившееся в последний момент нечто неожиданное, нечто непредсказуемое… Непредсказуемое! Хорошее слово для человека, которому еще многому надо научиться – да, если бы неожиданное не случилось. И это неожиданное было простым: он обнаружил, что начальник гарнизона Гурама влюбился в девушку…

Вахмистр еще долго стоял бы на том же самом месте, если бы его не разбудил голос Лартига.

– Что происходит, инспектор? Вы делаете утреннюю зарядку? Вы решили, что Ваша шея стала слишком толстой? И поэтому Вы качаете головой?

Штудер посмотрел вверх – нет, он не смотрел, он глазел. У него был такой же тупой взгляд, как до этого в башенной комнате.

– Один вопрос, капитан, – сказал он. – Как Вы – если Вы не сочтете это нескромным – познакомились с Мари?

– Мы познакомились в Париже, когда я был там в отпуске. Вы знаете Буйе? – Штудер кивнул. Он знал этот танцевальный зал в районе Монпарнаса. – Там мы вместе танцевали. А потом мы часто встречались, пока мой отпуск не подошел к концу…

– Хорошо. Но как Мари оказалась в Гураме?

– Второго января, – сказал капитан Лартиг, – я получил от Мари телеграмму…

Он достал портмоне из кармана, вынул из него сложенный лист бумаги и протянул его вахмистру.

«Нужно 5000 Мари».

– Что за девчонка! – пробормотал Штудер, и Лартиг переспросил, что сказал господин инспектор.

– Хорошая девушка, – перевел вахмистр с бернского диалекта.

– Да, – сухо согласился капитан. – Впрочем, я охотно могу рассказать о разговоре, который был у Мари в Фезе с директором санитарной службы Марокко. До этого я уже несколько раз требовал медицинскую сестру… Но директор имеет генеральское звание и известен как женоненавистник…

Штудер рассмеялся, он смеялся долго и громко, хлопая себя по бедрам, а капитан удивленно смотрел на него со стороны. Резко оборвав смех, Штудер повернулся и сказал тоном, которого капитан никак от него не ожидал – он был наполнен такой нежностью, как при виде бутерброда с маслом, на который положили толстый кусок ветчины.

– Вы здесь, Отец мой? Как Ваши дела? Вы уже видели Вашу подопечную?

– А, инспектор, как я рад! – маленькая острая бородка отца Маттиаса немного дрожала. – Вы простите, что я сбежал от Вас тогда в Берне, но я заплатил свои долги, никто не пострадал из-за меня. И я знал, что я нужен в Марокко… Все мои заблудшие овечки, инспектор, они взывали ко мне. Мог ли я не откликнуться?

– Но мой дорогой падре! Кто мог это от Вас потребовать? Разве я не дал Вам ясно понять, что мы в Швейцарии всегда стараемся…

Штудер не успел договорить. Отец Маттиас прервал его движением руки.

– Как я рад, что нашел Вас здесь. Теперь мы вместе сможем объяснить капитану ту роль, которую сыграл в этой афере несчастный человек, скрывшийся от наказания в легионе. Но легион должен выдать убийцу, не так ли, капитан Лартиг?..

Бернский вахмистр с чувством удовлетворения увидел замешательство человека, который у входа в гарнизон в качестве приветствия предложил ему подраться.

– Убийцу? В моем гарнизоне? – переспросил он.

Глаза отца Маттиаса наполнились слезами.

– К сожалению, – проговорил он, – к сожалению, это так. И я уверен, что наш швейцарский инспектор предпринял такое длинное путешествие только для того, чтобы сократить продолжительный процесс выдачи – и взять убийцу с собой сразу, как только из Парижа прибудет распоряжение министерства. Не так ли?

Лицо Штудера выразило скорбь.

Но капитан Лартиг начал:

– А я думал, инспектор, Вы прибыли, чтобы…

Остальные слова нельзя было услышать. Сильный приступ кашля вырвался из груди вахмистра и его ничем нельзя было остановить, даже постукиванием заботливых рук по его спине. Наконец, он смог со стоном произнести:

– Ка… пи… тан… в Ва… шей… ап… те… ке… мо… жет… что… ни… будь…

– Ну, конечно, инспектор, пойдемте со мной!

Удивленный отец Маттиас остался стоять во дворе. Все еще кашляя, Штудер бросил взгляд назад. И сейчас он завидовал отцу Маттиасу, так как у Белого Отца были маленькая бородка и усы – два необходимых успокоительных средства от овладевавшей беспомощности…

В лазарете Штудер быстро проглотил пилюлю, которую ему дал капитан. Потом он проговорил тихо и быстро:

– Ничего не говорите священнику о температурной кривой!.. Ничего о кладе…

Штудер опасливо выглянул в маленькое окно, которое было покрыто мелкоячеистой проволочной сеткой – он увидел, что отец Маттиас поспешно приближался и через каких-нибудь несколько секунд войдет в помещение…

– Вчера Вы говорили о суде, который Вы могли бы устроить. Хорошая мысль. Сделайте это сегодня во второй половине дня, обвините меня в шпионаже… – Снаружи кто-то остановил священника, и хотя Штудер не знал этого человека, он был ему благодарен и в мыслях пообещал ему литр вина…

– Послушайте, капитан! Подойтите поближе! – и Штудер зашептал быстро и взволнованно на ухо Лартига. Капитан сначала был удивлен, но потом закивал, усердно закивал… Дверь распахнулась, отец Маттиас вошел в помещение.

Вахмистр играл свою роль превосходно. Он задержал дыхание и не выпускал воздух из своих легких, голова стала красной. Пыхтя, он с трудом дышал.

– Я знаю, – сказал отец Маттиас, – отличное средство против таких хронических приступов кашля. Я припоминаю, что у Вас уже был такой же сильный приступ в Берне. Вам надо что-то с этим делать. Что Вы предписали нашему инспектору, капитан?

– Я дал ему порошок Доверше [9], – проворчал капитан и сделал недовольный вид. – Ну а теперь я должен заняться делами. Рапортом, Вы понимаете? В половине двенадцатого обед в офицерской столовой. Я вас обоих приглашаю…

Лартиг приложил два пальца к своей полицейской фуражке и покинул помещение. Однако, едва он только вышел из лазарета, вахмистр тоже почувствовал необходимость выйти наружу.

– До свидания, падре, – сказал он. Он почувствовал взгляд священника на своей согнутой спине, и чувство было таким же неприятным, как тогда, когда его преследовал ефрейтор Бойгнот…