Гарнизон имел четырехугольную форму; его окружала стена из трех рядов колючей проволоки. На одном углу над стеной возвышался ствол пушки; у входа колючей проволоки не было. Прислонившись к столбу ворот стоял человек в помятой форме цвета хаки, на его круглой голове косо сидела полинявшая полицейская фуражка, его брюки были слишком короткими и под ними были видны ноги в открытых сандалиях и серых шерстяных носках.

– Я могу поговорить с капитаном Лартигом? – спросил Штудер, после того как грузовики, грохоча и поднимая пыль, отъехали от гарнизона.

Человек не пошевелился, он только поднял взгляд от земли, пристально посмотрел на спрашивающего, оглядел его с головы до ног. Потом спросил:

– Зачем? – и щелкнул языком. Из-за стены вышла газель, сначала посмотрела нерешительно, потом, пританцовывая, подошла ближе и потерлась мордой о бедро мужчины в хаки.

Штудер откашлялся. Прием ему не понравился – никакой дисциплины! – и человек действовал ему на нервы. Четырнадцать часов езды на грузовике не действуют успокаивающе. Вахмистр показал свое французское полицейское удостоверение:

– Полиция! – сказал он резко.

Человек в хаки пожал плечами и погладил голову газели. Штудер достал свой паспорт, указал на рекомендацию военного министерства – человек скривил губы в наглой ухмылке.

– Отведите меня к капитану! – приказал Штудер.

– А что если я и есть капитан?

– Тогда Вы дьявольски невежливы!

– Вы собираетесь учить меня вежливости?

– Я полагаю, что это Вам бы не повредило!

– А Вы – шпион!

– Повторите это!

– Вы – шпион!

– А Вы – слабоумный!

– Слушайте, Вы, это слово употребляют только тогда, когда хотят подраться. Вы, толстяк, умеете драться?

Это задело вахмистра за живое. Темное пальто взлетело в воздух так высоко, что зацепилось за колючую проволоку, мало его огорчив; спортивная куртка последовала туда же. И тогда вахмистр Штудер – он же инспектор Фуше – сделал то, чего он не делал с детства. Он начал засучивать рукава своей рубашки.

И принял боевую позицию.

Он не был тренированным и хорошо это знал. Но ему уже приходилось драться и даже брать верх, как например, в случае с младшим французским офицером, который не отнесся с должным уважением к его чину.

Внезапно мужчина в хаки рассмеялся; и это был приятный смех.

– Простите, инспектор. Сегодня я в плохом настроении. Вы показали мне Ваш паспорт. Инспектор Фуше, не так ли? Из криминальной полиции Лиона? Я сам из Лиона. Я хорошо помню Ваше имя, его упоминали часто в мое время. Но говорили, что Вас уже нет в живых! Разве Вы не были застрелены при ограблении?.. – Выходит, что нет, раз Вы стоите сейчас здесь передо мной. Ну, будет, будет! Оденьте Вашу куртку и пальто тоже. Иначе Вы схватите воспаление легких. А у меня и так достаточно больных в гарнизоне. Пойдемте-ка лучше выпьем!

Это подействовало как шотландский душ! Штудер похолодел, когда капитан сказал, что он был из Лиона. А вслед за тем его бросило в жар, когда его пригласили выпить. Но его лицо оставалось невозмутимым, когда он ответил:

– Неужели? Из Лиона? А мне говорили, что Вы родом из Юрской области – и… хмхм… наполовину швейцарец… Значит, из Лиона?

– Отчасти и то, и другое, – сказал Лартиг. – Мои родители родом из Сент-Имера, потом мой отец открыл часовой завод в Лионе. Я иногда бывал в Швейцарии. А теперь я здесь… Но Вы, наверное, проголодались. Идемте со мной!

Дворы, окруженные бараками… Кровли из рифленого железа, настолько гладкие, что отражали солнечные лучи, как огромные зеркала. Мужчины в синих полотняных костюмах, сновавшие вокруг, небрежно подносили руку ко лбу – и было непонятно, было ли это военное приветствие или просто дружеский знак.

Один из этих мужчин подошел к капитану и без соблюдения субординации сказал:

– У меня температура!

Спутник Штудера остановился, взял мужчину за запястье, спустя некоторое время отпустил руку, подумал и похлопал его по плечу.

– Иди, малыш, приляг, я пошлю к тебе сестру…

При слове «сестра» вахмистр напрягся. Неужели… неужели… Но он отогнал эту мысль движением руки, как будто хотел отогнать от своего лица невидимого комара.

Капитан Лартиг пошел дальше. Штудер пристально смотрел на него со стороны; что это был за человек? Его голос сейчас был мягким, как голос матери.

– У нас много случаев болотной лихорадки в гарнизоне, – сказал капитан печально. – Местность очень нездоровая. Иногда половина отряда лежит… Это настоящее бедствие. Если бы у нас не было сестры от Красного Креста, которую нам прислали из Феза…

Штудер облегченно вздохнул. Мари не была сестрой, она была стенографисткой. Но… Однако, было одно «но»: eсли Бернскому следователю удалось превратиться во французского инспектора полиции, то почему Мари не могла стать сестрой Красного Креста?

– А эта сестра, – спросил Штудер, и он не мог скрыть легкой дрожи в голосе, – эта сестра, про которую Вы говорили, капитан, опытная?

Капитан бросил взгляд на Штудера – и взгляд был неприятным.

– Очень опытная, – ответил капитан Лартиг сухо. – Но что Вас, собственно, привело в мой заброшенный гарнизон, господин инспектор Фуше?

Взгляд… Ударение на его вымышленном имени… Хорошо, что берет закрывал лоб, и оттого не было видно, что он покрылся потом!..

– Это длинная история, – сказал Бернский вахмистр.

– Длинная не всегда самая лучшая, – заметил капитан, – я предпочитаю короткие истории.

Молча они шли дальше. Посреди гарнизона возвышалось здание, которое выглядело как очень широкая башня. К его наружной стене прилепилась лестница.

– Я покажу Вам дорогу, господин инспектор Фуше, господин инспектор Якоб Фуше, не так ли?

– Нет, Йозеф, Йозеф Фуше.

– Совершенно верно, Йозеф. Небольшая ошибка. Я пойду впереди, господин инспектор Йозеф Фуше. Так будет правильно, не так ли?

– Да, совершенно верно.

Быстро, пользуясь тем, что недружелюбный капитан повернулся спиной, вахмистр достал из кармана носовой платок. Кожа под беретом была совершенно мокрой. Нo носовой платок! Это случается тогда, когда у тебя очень усердная жена, которая сама вышивает монограммы. Очень отчетливо в углу стояло: Я.Ш. – Якоб Штудер… Невозможно все предусмотреть заранее!

У лестницы не было перил и поэтому подъем был не из приятных… Наверху они вошли в очень высокую и очень светлую комнату. Квадратную. Побеленную известью… Как та жилая комната на Шпаленберг… Напротив входной двери была огромная стеклянная дверь, за которой открывалась неогражденная терраса. Стеклянная дверь была открытa, и солнечный свет заливал помещение. На стенах висели марокканские ковры, красные, черные, белые… А над коврами – полки, на которых стояли книги…

– Садитесь, господин инспектор Йозеф, – это действительно так, господин инспектор Фуше? Я рад, что могу приветствовать лионца. Как поживает господин Локард?

К счастью, доктор Локард был светилом криминалистики – и поэтому Штудер мог ответить. Он разговаривал с Локардом год назад.

– Спасибо, хорошо, он все такой же… – и стал рассказывать то, что он знал о Локарде.

– Однако, у Вас не наше произношение, – сказал Лартиг не поднимая глаз. Он наполнял бокалы.

– Да… совершенно верно… – запинаясь сказал Штудер. – Я был только откомандирован в Лион. Исходно я родом из Беллегарде. – Да…

– А, так Вы тоже жили у Швейцарской границы, – констатировал капитан.

– Да-да, конечно… – Это было сказано слишком поспешно.

– Хорошо, хорошо. И что же его Превосходительство Военный Министр хотел узнать? Вам должно быть известно, что у меня очень плохая репутация, поэтому меня и перевели в этот гарнизон. Но, конечно, если я могу быть полезным…

– Речь идет… – начал Штудер и остановился. Молчание продолжалось долго. Наконец, капитан пожалел своего гостя.

– Вы устали, инспектор, – сказал он и издал насмешливый звук. – Знаете, будет лучше, если Вы немного отдохнете. Моя кровать в Вашем распоряжении до тех пор, пока мы не достанем для Вас другую. У меня еще много дел, и я Вас оставлю в одиночестве. Приятного сна.

…Нельзя было найти более подходящего выражения, чем: «Сел в крапиву». Все было противно. Было противно действовать под чужим именем, чувствовать себя под давлением, зависимым и связанным во всех движениях. И было противно также обманывать этого капитана Лартига. Так как этот капитан был хорошим парнем… У Штудера знание людей не было взято из книг, оно не основывалось на особых приметах, отпечатках, типологии или френологии. Он давал возможность людям быть самими собой – а потом полагался на свой инстинкт.

Этот Лартиг! Одна его манера, с которой он говорил о легионерах: «Мои малыши…» И приглашение подраться у ворот гарнизона!..

У него, этого Лартига, была груглая голова с короткими белокурыми волосами и голубые глаза на широком лице с выдающимся подбородком.

В тишине протяжно прозвучал сигнал рога. Три низких ноты, потом еще четыре ноты на большую терцию выше, последняя из них продержалась какое-то время и печально затихла…

Штудер поднялся, вышел наружу на террасу, и на одно мгновение у него закружилась голова, поскольку перил не было. Но тут его внимание привлек спектакль, который происходил в большом дворе.

Рота выстроилась в каре. Мужчина с курчавой бородой стоял в середине четырехугольника, он отдал команду, когда увидел, как капитан вышел из-за угла одного из бараков. Иностранные легионеры стояли неподвижно как стена. Синие полотняные костюмы, вокруг бедер серые фланелевые повязки. Капинан Лартиг взмахнул рукой, сказал несколько слов, которые ветер, дувший со стороны красных гор на севере, тут же унес. Стена пошатнулась. Тут газель выскользнула в промежутке, встала рядом с капитаном и дала себя погладить. Вся рота внезапно рассмеялась. Черный клубок выкатился откуда-то с неистовой скоростью, поднимая пыль. Клубок тявкнул, прыгнул на капитана, обнюхал газель и завилял хвостом. А потом этот клубок – шотландский терьер – громко чихнул…

Капитан пошел вдоль рядов, и Штудер сначала не понял, что он делает. Лартиг остановился перед легионером, который при этом открыл рот, и капитан положил в рот маленькую белую пилюлю – потом он подошел к следующему…

Короткая команда. Стена снова стояла неподвижно. Еще команда – и она рассыпалась.

– Что Вы клали людям в рот, капитан? – спросил Штудер, когда Лартиг снова появился в башенной комнате. Под рукой капитан держал барахтающегося терьера.

– Хинин… Я даю моим людям хинин, ежедневно по два грамма… у них у всех шум в ушах, однако, ничего не помогает…

– Хинин, – повторил Штудер. И внезапно он хлопнул себя по лбу.

– Что случилось, инспектор?

– Ничего, ничего, – сказал Штудер отсутствующе. И он увидел перед собой температурную кривую. Что стояло над датой двадцатое июля?

– Сульфат хинина 2 км.

С каких пор хинин давали в километрах? Однако, стояла ли эта надпись перед или сразу после ЮЮВ? Итак! Клад был закопан поблизости от пробкового дуба у красной скалы, которая выглядела как человек на юг-юго-восток он Гурамы…

– У Вас есть компас? – спросил Штудер, не замечая, что он бегал взволнованно по этой чужой комнате… Когда он это осознал, он взглянул вверх и встретился с глазами капитана, выражение которых трудно было объяснить. Насмешка? Сочувствие?..

– Вам нужен компас, инспектор Якоб… извините, Йозеф Фуше?

– Да, хорошо бы, – ответил Штудер нехотя.

– Вот возьмите. Я полагаю, вы хотели бы прогуляться. Не обращайте на меня внимания. Любой человек в гарнизоне покажет Вам столовую. Там Вы сможете поесть. А сегодня вечером поужинаете у меня. Ну, а сейчас я хочу выспаться. До свидания!

И Штудер был свободен. Он спустился по лестнице вниз, зашел в ближайший барак и попросил лопату. Потом спросил дорогу на Ксар.

У лопаты была короткая рукоятка, ее металлическая часть находилась в кожаном футляре. Это было удобно.

Ксар – туземное селение с хижинами из глиняных кирпичей – был удален от гарнизона примерно на километр. За Ксаром вахмистр определил, где находится юг-юго-восток и отправился в этом направлении. Его шаг был примерно равен восьмидесяти сантиметрам. Он стал отсчитывать шагами два километра. Но уже после тысячи шагов Штудер мог их больше не считать. Пробковый дуб был отчетливо виден и рядом с ним возвышался красный камень, который издали был похож на прямо стоящего человека.

Однако, лопата вахмистру не понадобилась. Потому что рядом со скалой зияла яма – и яма была пуста.

Что это значило? Кто-то его опередил. Это было очевидно с первого взгляда. Кем он был, этот кто-то? Это пока было неважно. Было гораздо важнее, что капитан Лартиг, по-видимому, все знал. Он показал это достаточно отчетливо своими двусмысленными намеками. «Господин инспектор Якоб… извините, Йозеф Фуше…» Хорошо! Его зовут Якобом! Что из этого следует? Плыл под чужим флагом… Это не было проблемой. Но нужно было расхлебывать кашу, которую он заварил. Это была, если смотреть на вещи трезво, совершенно иная ситуация. В Швейцарии везде можно было рассчитывать на помощь. Там имелись друзья в полиции и органы власти тоже могли подстраховать. А здесь?.. Здесь нужно было рассчитывать только на себя самого. Помощи ждать было неоткуда. Приятный капитан Лартиг, к примеру, мог его арестовать и отправить под конвоем в Фез, если он не предпочтет возбудить короткий процесс здесь и поставить его к стенке… Если он, напротив, предстанет перед военным судом, то это будет Каэнн, страна, где растет перец. Однако, он не без удовольствия представил, какая могла бы появиться заметка в швейцарских газетах: «К нашему великому сожалению, мы узнали, что один из самых заслуженных следователей полиции кантона Берн по глубокому недоразумению в нарушение международного права задержан французским правительством и… Шаги, которые наш посланник предпринял в Париже по поручению нашего федерального правительства, остались, к сожалению, безуспешными. Федеральный совет на своем заседании от второго февраля постановил назначить комиссию для исследования возможных шагов, которые могли бы быть предприняты в этом печальном деле. Комиссия будет формироваться в течение следующих недель и изберет, прежде всего, комитет, который поручит известному знатоку Международного Права изучить все обстоятельства этого печального случая. Как мы постановили в последний момент, комиссия готова доверить начальное расследование подкомиссии. Мы надеемся, что расследование этого дела будет завершено уже в следующем году…»

Таков был порядок ведения дел – и против комиссий ничего нельзя было предпринять. Но, может быть, комиссия вообще не будет нужна? Может быть, спасение было близко?

Вдали на горизонте появилась точка. Она была микроскопически маленькой. Штудер вынул из сумки полевой бинокль. Мул! И на морде белое пятно. Может быть, спасение было в белом пятне?

Погруженный в эти мысли Штудер вернулся в гарнизон. Там было тихо. Косые солнечные лучи падали на здания. Был близок вечер. Рядом с проходной вахмистр заметил две толстые двери, сколоченные из брусьев, – очевидно, они вели в тюремные камеры. Кто знает, может быть, бернскому следователю предстоит провести предстоящую ночь за одной из этих дверей?

Штудер вернул лопату. Потом он снова поднялся по лестнице на башню и постучал. Поскольку ответа не было, он вошел. На кушетке, в углу комнаты лежал капитан Лартиг и спал. Между стеной и его телом газель и шотландский терьер мирно лежали бок о бок. Оба сонно взглянули на вахмистра – собака на мгновение подняла голову и снова положила ее на свои вытянутые передние лапы. Штудер пробрался к креслу, сел, взял раскрытую книгу, которая лежала на столике, и начал читать. Это были стихи, очень грустные французские стихи. И они очень хорошо отражали настроение Штудера. Вероятно, их писал пленник…

Вахмистр закрыл глаза и заснул…

Этот общий сон связал невидимой нитью четыре существа. Когда они проснулись через несколько часов, они, казалось, были очень рады видеть друг друга.

Капитан спросил:

– Тоже вздремнули, инспектор?

– Как насчет вермута, капитан? – ответил вопросом Штудер. Газель и собака играли в горелки в комнате, бегая вокруг кресла, на котором сидел вахмистр; иногда животные внезапно останавливались и дружелюбно смотрели на вахмистра. У газели были влажные глаза, как у влюбленной бабы, а собака была похожа на древнего негра. В башенной комнате было очень уютно.

А снаружи вечер был прохладным и красным как малиновое мороженое. Из открытой двери терассы дул слабый ветерок. Между облаками, выглядевшими как сгусток ежевичного желе, виднелись несколько звезд, круглых, белых и блестящих как очищенные лесные орехи. Немного позже взошла луна и положила конец этому кондитерскому великолепию. Она взошла и была белой и большой; свет, который падал от нее на бараки и двор, напоминал только что отбеленные огромные простыни. Снова зазвучал рог, это был сигнал, с трелями, колоратурами – и, как знаменитый итальянский певец, он держал предпоследнюю ноту очень долго, так долго, что со страхом ожидали, хватит ли у него дыхания на последнюю… Как только эта последняя нота была сыграна, приглушенно зазвучала песня… Она сливалась с вечером, равниной, ярким светом луны. Иногда высокий мужской голос выделялся из хора и выводил мелодию в сопровождении баса…

– Русские поют, – тихо проговорил капитан. Штудер благоговейно слушал. Это все было настолько захватывающим и непохожим ни на что, что когда либо раньше ему приходилось испытать в своей жизни… Это был легион, Иностранный Легион – песня о большой мечте, мечте о всадниках, горах, равнинах и море…

Лартиг все еще лежал на кушетке, заложив руки за голову, и вдыхал песню, как сильный аромат… Внезапно пение прекратилось. Капитан вскочил.

– Вы ищете капрала-ясновидца Коллани, инспектор… Нет, не отрицайте этого!..

Лартиг подошел к маленькой двери, ведущей на деревянную лестницу, и свистнул. Там внизу загромыхали шаги. Капитан дал тихую команду, потом закрыл дверь, подошел к открытому камину и поднес горящую спичку под сложенные дрова. В помещении распространился аромат тимьяна.

– Нужно зажечь свет? Или луны будет достаточно?

Штудер кивнул. Он не мог говорить. Капитан, кажется, понимал настроение его гостя, так как он молча наполнил два бокала прозрачной жидкостью. Штудер выпил. Жидкость была дьявольски крепкой и заставила его закашляться. Но от нее внутри разлилось тепло…

– Финиковая водка, – объяснил капитан. – Еврей, который поставляет мне овец, откупился от меня тремя бутылками. Он хорошо сделал, иначе я заставил бы его два месяца делать кирпичи, потому что он хотел обмануть меня с его овцами. В них было только двенадцать килограммов живого веса, а это слишком мало… Но это, пожалуй, Вам не интересно, господин инспектор Якоб… извините… Йозеф Фуше…

Напротив!.. Как раз эти вещи очень интересовали бернского вахмистра. То, что начальник гарнизона должен был уметь все. Он должен был быть врачом, скототорговцем, ветеринаром, стратегом, бургомистром, начальником гарнизона, главой семейства…

– Кто, собственно, Ваш непосредственный начальник, капитан? – спросил он. – Кому Вы подчиняетесь?

– Я? – Капитан Лартиг усмехнулся – и если бы назвали усмешку добродушной, то это было бы большим преувеличением. – Я? – повторил он. – Я – маленький король. Никто не может мне приказывать, кроме представителя командования в Фезе. Официально моя рота принадлежит третьему полку – но она считается батальоном. А полковник третьего полка слишком часто отсутствует… В Рабате, представьте себе… четыреста километров по прямой. Я – командир батальона, комендант гарнизона; кроме того, территория, которая нас окружает, тоже подчинена мне. Теперь Вы понимаете, дорогой инспектор Фуше, точнее – дорогой инспектор Йозеф Фуше – странно, впрочем, что Вы представились министром полиции Великого Императора, – что мне ничто не может помешать возбудить короткий процесс над Вами.

Усмешка – добродушная или нет – исчезла с губ капитана. Рот был тонким, а губы немного побелели.

– Если я господина, который носит имя министра Французской Империи, по праву – можно даже утверждать, с полным правом – если я этого человека просто поставлю к стенке, никто не может этому помешать. Так как, согласитесь, ликвидация шпиона вполне может быть оправданной… Чтобы соблюсти формальности, я собрал бы, вероятно, маленький суд, из лейтенанта, двух сержантов и двух капралов. Пять человек – плюс один – я, аудитор, и председатель суда в одном лице. Вы могли бы защищаться сами. Я, аудитор и председатель, сказал бы: «Перед Вами стоит человек, который путешествует в оккупированной зоне с фальшивым паспортом. Я подозреваю его в шпионаже. В данный момент у нас нет возможности отправить его с эскортом в Фез. Поэтому мы должны вынести приговор сами. И мы на это имеем все полномочия. Поскольку речь идет о шпионаже и я не могу представить доказательства на открытом заседании – интересы Франции поставлены на карту – возможен только один приговор – смерть». – Что Вы ответите на это, господин Якоб – извините, Йозеф Фуше?

– Можно мне зaкурить? – спросил Штудер непринужденно; он вынул табакерку из кармана и не спеша начал набивать табак в трубку. Потом крепко прижал головку большим пальцем, встал, немного постоял – большой, коренастый, тяжелый – твердыми шагами подошел к камину, наклонился, вытащил хворостину, на которой мерцал желтый маленький огонек, зажег табак, вернулся на свое место и выпустил облако дыма прямо в лицо Лартига.

– Тогда, если бы суд ответил на мой первый вопрос, то я продолжил бы: «Уважаемые господа! Правда, что я путешествую с фальшивым паспортом – но я никогда не занимался шпионажем. Я – Швейцарский полицейский, который был уполномочен, двукратное убийство… “ – он слегка замялся и затем окончил предложение: … расследовать.» Вот так.

Он замолчал и провел пальцем по верхней губе в поиске усов, ощущение которых всегда действовало успокаивающе в трудных беседах. Не нашел их и вместо этого закашлялся. Потом продолжил:

– Кроме того – и я хочу говорить с Вами открыто, капитан – я должен представлять здесь не только интересы моего государства, но и интересы девушки, отец которой недалеко отсюда… Но, я полагаю, это не будет интересно Вашему суду. И возвращаясь к упомянутому суду: Во-первых, я потребовал бы обращаться со мной, как с представителем моей страны. Поскольку этого, вероятно, не произойдет, то я позволил бы себе воспользоваться правом самообороны. Два браунинга имеют шестнадцать выстрелов – если я еще могу считать.

– Браво! – сказал капитан Лартиг. – Мари правильно Вас описала.

– Мар… – начал Штудер, но тут его прервал женский голос:

– Добрый вечер, кузен Якоб!

Штудер схватил бутылку с финиковой водкой. Он наполнил бокал, опустошил его и поставил на место.

– Привет, барышня! – его голос был спокоен.