В тот день Божена не позволяла себе ни минуты отдыха. Не было ни одной комнаты, от подвала до чердака, которую бы она не осмотрела придирчивым взглядом, аккуратно и умело приводя их в порядок. Она мыла и подметала, вычищая своего самого ненавистного врага – пыль, из самых потаенных уголков, а вечером с удовлетворением смотрела на свою работу. Это было последнее, что она сделала для дома, которому преданно служила восемнадцать лет. Затем она пошла в контору, к Мансюэ. Он был один; молодые господа уже закончили работу на сегодня. «Чем я могу Вам помочь?» – спросил приказчик с нарочитой сдержанностью, подчеркивая достоинство. После того вечера в «Зеленом дереве» он стал несколько сдержаннее по отношению к Божене. «Я хотела попросить Вас», – сказала служанка, протягивая ему небольшой пакетик, завернутый в бумагу и перевязанный шерстяной ниткой, – «сохранить мою сберегательную книжку в целости и сохранности». Он попытался скрыть своё изумление и небрежно произнёс: «Как это я сподобился такой чести? Ваши деньги больше не в безопасности?»

«Пожалуйста, будьте так любезны, сохраните это для меня», – ответила она, протягивая руку, в которую он нерешительно вложил свои длинные пальцы.

«Заранее благодарю вас, господин Мансюэ. Спасибо вам за всё». И она ушла. Она покинула его прежде, чем он успел остановить её и в полной мере осознать своё беспокойство, вызванное эмоциональным тоном её голоса. Только сейчас он задумался, только сейчас его охватило тревожное беспокойство, что она была одета для путешествия, несла сверток и сумочку. «Она тоже уезжает?» – пробормотал он себе под нос с болезненной иронией. Он хотел бы сначала поговорить с ней. Он никогда раньше не заходил в её комнату, но теперь он пошёл туда. На его стук никто не ответил, и всё же он вошёл. Посреди комнаты стоял упакованный чемодан; на крышке неумелая рука белой масляной краской написала имя «Божена Духа».

Перед ним стояла служанка и смотрела на него тоскливыми глазами. Она идет за своим ребенком. Верно, – подумал Веберляйн. – И я рад, что у нее хватило духу освободиться от этой собаки, Бернхарда. Очень рад. И горячая слеза навернулась ему на глаза. Он оглядел сводчатую, выбеленную комнату, где все дышало чистотой. Так вот где жила Божена. Там стоит ее огромная кровать с белоснежным покрывалом, рядом с ней – ярко раскрашенный сундук, который принадлежал ей и, который она привезла из родной деревни. У окна – ее рабочий стол, на подоконнике – куст розмарина, который она вырастила из маленькой веточки; над дверью – резное изображение Христа, на голову которого она возложила небольшой венок из цветов поверх тернового венца. О, Божена! – Если бы она сделала это с человеком, а не с Богом… Если бы она превратила шипы жизни в цветы для человека… он бы почувствовал себя богом. Мансюэ опустился на табурет, оперся локтем на чемодан, головой – на руку и задумался о том, как он бодр и как он стар! Вряд ли Божена обратила бы на него внимание. Он слишком мал для нее, она слишком большая для него. Но если бы он вырос на полботинка выше, или – на целый ботинок, если бы, кроме того, стал красивым, а это могло бы произойти и без чуда, ведь столько есть на свете красивых людей! Тогда… Кто знает, что бы тогда произошло?

Он бы непременно последовал своему истинному призванию – стал бы солдатом и выделывал бы такие же трюки верхом, как этот шельма – Фейзе сегодня ночью; он бы сделал это, он уверен, что смог бы это сделать!

Но как бы ни была хороша девушка «Утешение взора», хоть она и прекрасна… Он знает другую – он бы сделал ее своей госпожой, возложил бы к ее ногам лавры, носил бы ее всю жизнь на своих сильных руках… Обнимая ее, он был бы самым счастливым человеком.

Так маленький Мансюэ восторженно размышляя о любви, славе и блаженстве, присел рядом с вещами Божены, как бедный пёс рядом с брошенной одеждой своего хозяина.

Красивый Бернхард сидел в своей комнате, изо всех сил пытаясь написать письмо, что доставляло ему немало хлопот. Он отложил ручку, затем снова взял ее в руки, словно ожидая, что она сама собой начнет писать и закончит письмо, адресованное его любимой Вильгельмине, в котором говорилось о любви, о враждебной судьбе, о самоотречении и доверии. Но ручка, чье измученное перо уже жалобно ощетинилось, не хотела оказывать ему эту милость. Напротив, она вела себя так упрямо, что ему пришлось смириться с необходимостью заточить перо снова. Отвлекшись от происходящего, он одобрительно оглядел комнату. Она была завалена всякими мелочами, и, если бы не две винтовки, охотничий нож и щетка для сауны, висящие на стене, можно было бы подумать, что находишься в комнате старой горничной, а не молодого охотника. Там же висела гитара на синем ремне, силуэты и новогодние открытки в золотых бумажных рамках, а также множество других безвкусных безделушек из воска и фарфора.

Он подточил перо, как мог, и продолжил писать письмо. Послышавшиеся на лестнице бодрые шаги прервали утомительное занятие охотника. Он быстро бросил незаконченное письмо в ящик, вскочил и поприветствовал высокую женщину, переступившую порог, словами ликования: «Я не смел и надеяться, что ты придешь сегодня!»

«Не радуйся», – ответила Божена, и его поразил темный огонь, пылавший в ее глазах, и отвратительный жест, которым она его оттолкнула. Два шага, и она подошла к столу, положила на него шелковый платок, молитвенник, кольцо и сказала: «Я пришла только за тем, чтобы вернуть то, что ты мне дарил. Между нами все кончено. Я ухожу».

Что ей взбрело в голову? – подумал Бернхард, сделал безразличное выражение лица и спросил: «Ты уходишь? А почему? И куда?»

Она молча пожала плечами; он не выдержал ледяного взгляда, который она на него бросила, и отвернулся. Гнев и обида переполняли его. Она, конечно же, узнала про какую-то интрижку; поэтому она злится и угрожает уйти от него. Мысль о том, что она действительно может это сделать, даже не приходила ему в голову. Солнце скорее погаснет, чем ее любовь к нему, он скорее потеряет веру в себя, чем в ее верность. Просто надо быть осторожнее, надо оставаться невозмутимым! – Лучше всего было бы поймать ее в ее же собственную ловушку. «Подожди!» – крикнул он ей, «ты так от меня не уйдешь. Кто отдает, тот должен получить тоже взамен. Забери все, что ты мне дарила.»

Он подошел к ящику и уже собирался открыть его, когда вспомнил о лежащем внутри письме к своей «возлюбленной Вильгельмине», надпись на котором крупными буквами едва ли ускользнула бы от пристального взгляда Божены. Он покраснел и опустил протянутую руку. «Оставь это себе», – сказала она, – «у меня не будет больше возлюбленного, которому я могла бы это отдать!» Как странно резко звучал ее голос, какая решимость исходила от интонации, и какая тоскливая печаль – от ее лица, ее осанки и всего ее существа! Можно ли быть одновременно такой сильной и такой нежной, обладать душой героя и сердцем женщины?

Слабого человека, обладавшего такой огромной властью, впервые охватил страх, что она вдруг может восстать против него. И когда он увидел Божену, тихо и спокойно идущую к выходу, он окликнул её: «Останься! … Что с тобой? … Что я тебе сделал?»

«Ничего, – ответила она. «Оставь меня в покое, я спешу».

«Останься! – Я хочу… – Умоляю тебя!» Он последовал за ней, обнял её и крепко прижал к себе. Он видел, как она дрожит и невыразимо страдает, но нежность эгоиста сродни жестокости. Не обращая внимания на сопротивление Божены, он целовал её в губы и шептал: «Я люблю тебя! … Останься со мной, Божена! … Почему ты не хочешь?»

Она вырвалась из его объятий; её щёки горели, и она тяжело дышала.

«Разве ты не понимаешь? – сказала она. – Всё кончено. Я избавляюсь от тебя навсегда, ибо я проклинаю тот час, когда в первый и в последний раз была счастлива, благодаря тебе».

«Прокляла?!» Это слово пронзило его до глубины души, задев его мужское самолюбие. Он издал крик настоящей боли, и, услышав его, она поняла, что её сердце всё-таки не совсем избавилось от любви к нему. Внутри неё пробудилось нежное волнение, бледный проблеск прежних чувств. И хотя ей хотелось уйти, она не могла уйти от него, молча, как ей хотелось.

Она схватила его за руку и, склонив голову, чтобы посмотреть в его упрямое опущенное лицо, тихо и быстро произнесла: «Ты завладел каждой мыслью в моем мозгу и каждым вздохом в моей груди. И что ты со мной сделал? … Я стала менее достойной из-за тебя – ты приучил меня ко лжи и обману, и я пренебрегла своими обязанностями ради тебя… Молчи!» – приказала она, когда он попытался ее перебить, – «Я ни в чем тебя не виню, ни в чем – во всем, во всем… дело только во мне! Возможно, ты не можешь поступить иначе… Но я могла бы поступить иначе, и я согрешила в десять раз больше, ибо согрешила против своей собственной природы. Это могло продолжаться некоторое время – человек подобен пьянице, но наступает час, когда он трезвеет… Он настал для меня, это ужасно и поэтому я должна уйти; и поэтому, Бернхард, я прощаюсь с тобой».

И снова она обернулась, и снова он отрезал ей путь. Всё в нём – его страсть, тщеславие, непокорность – восстало против разлуки с ней.

«Я не отпущу тебя!» – закричал он. «Я созову весь дом, побегу к твоим хозяевам и скажу им, что ты собираешься сбежать!»

«Не побежишь», – сказала она, снова обретя полное спокойствие и самообладание. С распростертыми объятиями она встала перед дверью. «Я свяжу и закую тебя в кандалы, если ты будешь мне угрожать, клянусь своей бедной душой: свяжу. Справлюсь я с тобой или нет, если захочу – как ты думаешь? Хочешь ли ты испытать позор, когда тебя завтра найдут в таком виде и услышат, что тебя связала женщина?»

Разгневанный и пристыженный, Бернхард отступил назад. Нет, сила против Божены была бесполезна, и всё же: он не мог её потерять! Она была слишком ценна для него. Если её можно вернуть, то только добротой и смирением – что ж, пусть он проявит доброту и смирение! Он бросился к ней, рыдая, поцеловал подол ее платья и, сжав руки, умолял: «Останься со мной, Божена!»

Но голос, за которым она бы последовала, и который звал бы её из бездны ада, утратил своё прежнее волшебство. Его скорбь всё ещё трогала, всё ещё сотрясала сердце Божены, но он больше не мог сломить её волю. На тоскливый крик возлюбленного она не могла ответить ничем, кроме мучительного «Прощай!». Затем он в последний раз посмотрел на неё – испуганный, вопрошающий, ожидающий – и, наконец, понял, что всё кончено. Он вскочил; задыхаясь и стеная, бросился на кровать и уткнулся головой в подушки. Божена бросила на него последний взгляд и вышла из комнаты.

Господин Хайсенштайн вернулся из трехдневного путешествия в крайне мизантропическом настроении. Когда фрау Наннетта сообщила ему о бегстве Божены, он ничуть не удивился. Он молчал и оставался безмолвным. Наннетте пришлось прибегнуть к утонченным приемам, которыми обладают любознательные женщины, чтобы выведать у мужа хотя бы скудный рассказ о пережитом. В конце концов она узнала лишь то, что Роза получила надлежащее жилье и что полк Фейзе двинулся в Венгрию. «Теперь ему придется жениться на ней, больше ничего не остается…» – сказала Наннетта, пристально глядя на мужа. Он был занят сортировкой бумаг, которые достал из встроенного в стену железного шкафа, служившего для хранения ценностей и семейных документов. Из большого количества пожелтевших листов он выбрал свидетельство о браке своей первой жены и свидетельство о крещении Розы и разложил их на столе. Наннетта предложила положить остальное «в архив», как она высокопарно выразилась, но неблагодарный муж лишь ворчливо ответил: «Ладно!»

Он достал из шкафа тонкий пакет, на конверте которого была надпись: «Материнское наследство моей дочери Розы», и вернулся к столу. Госпожа Наннетта последовала за ним, изо всех сил стараясь сохранить мягкое выражение страдания, и с глубоким вздохом – звук ликования и триумфа, вырывавшийся из ее груди, несмотря на все ее попытки подавить его, – она повторила: «Теперь ему придется жениться на ней; у него нет другого выбора». Пренебрежительно, не глядя на нее, Хайсенштайн ответил: «Конечно». Это ее обеспокоило. Неужели все закончится счастливо для своенравной дочери? Страх Наннетты перед таким исходом на мгновение пересилил ее страх перед мужем.

С мрачной и несколько насмешливой дружелюбностью она сказала (пока она говорила, в левом уголке ее рта дергался нерв, словно дрожащий птенец в гнезде): «Вы меня прощаете, полагаю? … Вы меня благословляете, полагаю?» Он вздрогнул. «Я?!» – прогремел он и так сильно ударил кулаком по столу, что чуть потолок не обрушился, и фрау Наннетта чуть не упала в обморок. О, боже! … Он выглядел точно так же в тот незабываемый всплеск гнева, когда так безжалостно раздавил хрупкий росток ее мужества, что от него остались лишь болезненные ростки… Наннетта вдруг почувствовала странную слабость в коленях и искренне поверила, что вот-вот рухнет. Но этого не произошло, потому что ее муж кратко выразил желание побыть наедине: «Убирайся!» И она тут же отступила

В последующий период Хайсенштайн часто беседовал со своим другом-юристом, доктором Паулем Венцелем. Эти беседы длились часами за закрытыми дверьми; и никому, даже обеспокоенной домохозяйке, и ни под каким предлогом – будь то небольшой перекус, недавно пришедшее письмо или срочный запрос – не разрешалось прерывать работу господ.

И тут Наннетта вдруг вспомнила, что жена адвоката была знакома ей с юности, что когда-то у них были близкие отношения, и ее охватило гнетущее чувство вины за то, что она так долго пренебрегала своей старой подругой. И вот, в один прекрасный день, она надела свою осеннюю накидку с шотландскими лентами – подарок, который ей недавно прислали из Вены ее бывшие ученицы, настоящая Ланнуа!* – завернулась в черное шелковое пальто, и через пятнадцать минут о ее приходе объявили жене адвоката.

Добрая женщина приняла её в своей неудобной и необитаемой гостиной со всеми признаками почтения и смущения, которые она даже не пыталась скрыть, хорошо понимая, что это будет напрасно. Она демонстрировала бурную радость от неожиданного визита, смешанную с некоторым ужасом. Она извинилась за то, что фрау фон Хайсенштайн застала её в домашнем платье, но ведь матери, боже мой, до всего есть дело… Она извинилась за то, что не ждала визита фрау фон Хайсенштайн, извинилась за то, что у неё есть дети, и за то, что в ту ночь шёл дождь. Наконец, она молча поблагодарила Бога, когда вошёл её муж и избавил её от утомительной задачи вести наедине беседу с самой образованной женщиной в городе, беседу, в которую последняя, однако, не смогла вставить ни слова. Адвокат был красивым стариком с изящной головой, бледным лицом и представительной осанкой. Сограждане высоко ценили его, а владельцы окрестных владений считали его прорицателем. «Что сказал Венцель? – Нужно спросить Венцеля», – говорили господа всякий раз, когда мудрости их управляющих было недостаточно для разрешения конфликта между властью господина и подданными. По профессии Венцель был Катоном*, но в обществе и у себя дома он был таким же любезным и галантным, как аббат XVIII века. Жизнь обошлась с ним мягко; он был благодарен ей за это и старался облегчить жизнь другим. Его гораздо более молодая жена поклонялась ему как полубогу

и поняла, как поддерживать ауру такой женщины у его простого, буржуазного очага. Любящее восхищение скромной женщины изобретательно; его объектом стал огород – под пальмами. Намеренно, словно опасаясь, что резкое движение может нарушить окутавшее его облако благовоний, Венцель подошел к фрау Хайсенштайн, которая встала и, глубоко тронутая, протянула свою маленькую пухлую ручку, похожую на липовый листок, «своей дорогой, уважаемой подруге».

«Я знаю, что привело вас сюда, мадам», – сказал адвокат, сдержанно и вежливо предлагая ей занять место в углу дивана. «Ваше благородное сердце встревожено жестокими мерами, которые ваш муж вчера предпринял против своей несчастной дочери». «Так и есть!» – воскликнула госпожа Хайсенштайн, прикрывая платком сухие глаза. «Ты меня понимаешь, дорогая подруга. Посоветуй мне, помоги. Я сама бессильна. Мой замечательный, любимый муж даже не позволяет мне сказать ни слова в защиту за заблудшего ребенка». Адвокат глубоко пожалел ее, полностью представляя себе печальную ситуацию, и его жена пролила слезу сочувствия.

«Вчерашняя ступенька, – снова заговорила Наннетта, – эта… эта… я имею в виду, эта… ступенька…» Чего бы она только не отдала, чтобы спросить, что это была за ступенька! Но она не позволила себе этого. Она признала, что не имеет никакого влияния на мужа; что он ей не доверяет. И Венцель ей ничем не помог. Он лишь покачал головой и повторил: «Он слишком суров, ваш муж, слишком суров». Наннетта умоляла его сделать все возможное, чтобы смягчить мужа, которого так глубоко оскорбила его непослушная дочь, и приготовилась уйти. Она просила о снисхождении, объясняя, что пришла лишь высказать свое мнение. Она надеялась, что адвокат и его дорогая жена простят ее за прямоту; она не боялась неправильного толкования «со стороны таких благородных душ». Она жалела своего любимого мужа, но не осмелилась упрекнуть его. Она пошла, в сопровождении супругов, к лестнице. «Какая она добрая и отзывчивая!» – сказала жена доктора. «Умная женщина!» – сказал доктор, улыбаясь. Хотя Наннетта не полностью достигла цели своего визита, и меры, предпринятые Хайсенштайном против своей дочери, остались для нее загадкой, она была вполне удовлетворена результатом. Она узнала, что ее муж непримирим, и убедила влиятельного и весьма уважаемого человека в том, что мачеха не несет за это никакой ответственности. Вечером почтальон принес несколько писем для господина Хайсенштайна, которые Наннетта перехватила. Среди них было одно от Розы. Она сохранила его – из предосторожности. Оно могло оказать пагубное влияние на душевное состояние ее мужа. Она чувствовала себя обязанной ознакомиться с его содержанием. Письмо было написано от всего сердца, и на него пролилось много слез. Наннетта была настолько потрясена и взволнована, считая гневную тираду в адрес обиженного отца совершенно неуместной, что даже и не думала передавать письмо; более того, она сожгла его.

Примечания переводчика:

* Г-жа де Ланнуа – гофмейстерина королевы Анны Австрийской, когда-то фрейлина Марии Медичи. Мудрая, обаятельная и чрезвычайно наблюдательная почтенная дама с кружевами в руках, чашечками с отваром из душистых трав на столике и внимательным взглядом, от которого ничто не укроется.

* Марк Порций Катон (известен также как Младший или Утический) – древнеримский политический деятель периода поздней Республики, прекрасный оратор. (Правнук Марка Порция Катона Старшего)