Я лично знал этого человека, мало того – он был моим другом. Его упомянул в одной из своих статей Александр Блок, назвав его денди. Статья эта проникнута ужасом перед опустошенностью молодых людей из интеллигенции, занимающихся литературой, имеющих вкус, в общем одаренных, но без внутреннего идеала, без устремления и, что еще хуже, понимающих свой холод и даже гордящихся этим холодом. Человек, о котором я пишу, представился Блоку как бы даже вестником этих людей. Он был одет с иголочки, и Блоку пришло на ум определение денди.

Имя его было Валентин, фамилия Стенич. Он был близорук и носил очки всегда хорошей выделки, большие очки со стеклами. <..> На мой взгляд, он был красив, только той красотой, которую признают мужчины. Я так и вспоминаю Стенича, смотрящего на меня через очки, в которых плавают отражения либо окна, либо белой скатерти ресторанного стола, либо моего лица, уменьшенных до размеров микромира.

Российский государственный архив литературы и искусства [далее – РГАЛИ]. Ф. 358. Оп. 2. Ед. хр. 526

В фонде Юрия Олеши сохранился приведенный выше недатированный набросок воспоминаний о друге и коллеге – Валентине Иосифовиче Стениче (1897–1938). Несмотря на то, что жили они в разных городах – Олеша в Москве, Стенич в Ленинграде, – подружились литераторы достаточно коротко. Оба любили шумные застолья, остроумные беседы. Дружба продолжалась вплоть до ареста Стенича 14 ноября 1937 года. Через год, после жестокого и фальсифицированного следствия, Стенич был уничтожен карательными органами Наркомата внутренних дел РСФСР 21 сентября 1938 года по выдуманному «делу контрреволюционной ленинградской писательской организации», вместе с Бенедиктом Лившицем, Вильгельмом Зоргенфреем и Юрием Юркуном. Родственникам палачи солгали, что расстрелянные всего лишь приговорены к десяти годам лагерных работ, поэтому вскоре за Стенича ходатайствовали Сергей Эйзенштейн, Михаил Зощенко, Николай Черкасов, Валентин Катаев и другие, конечно безрезультатно. Реабилитирован Стенич был в 1957 году.

Даже краткую биографию Валентина Стенича написать сложно; она получается какая-то «остап-бендеровская»: между малочисленными фактами зияют большие лакуны, заполненные легендами и анекдотами, которые сохранила память мемуаристов (Н. Чуковского, Л. Жуковой, Н. Мандельштам, Д. Дос Пассоса, С. Юткевича, М. Ардова, Л. Левина). Отцом нашего героя был петербургский как будто бы коммерсант и коллекционер Иосиф Семенович Сметанич (да-да, Стенич – это псевдоним; после смерти Иосифа Сметанича в 1935 году вдова отдала коллекцию в Русский музей). Учился будущий переводчик в легендарной немецкой Реформатской школе, иначе – Петришуле. Из небытия истории Валентин Стенич появляется в январе 1918 года, и об этом случае вспомнил Олеша в своем наброске. 30 января Александр Блок побывал на художественном вечере, провожал его потом до дому «юноша Стэнч», как записал имя в дневнике Блок. Сказанное по дороге Стеничем произвело на великого поэта такое впечатление, что главные слова он доверил не только дневнику, но и печатному станку. 21 июня 1918 года в газете «Жизнь» был опубликован очерк Блока «Русские дэнди», посвященный знакомству и разговору со Стеничем. Вот фрагмент разговора:

«Он продолжал равнодушно:

– Я слишком образован, чтобы не понимать, что так дальше продолжаться не может и что буржуазия будет уничтожена. Но если осуществится социализм, нам останется только умереть; пока мы не имеем понятия о деньгах; мы все обеспечены и совершенно неприспособленны к тому, чтобы добывать что-нибудь трудом. Мы живем только стихами; в последние пять лет я не пропустил ни одного сборника.

– Неужели вас не интересует ничего, кроме стихов? – почти непроизвольно спросил наконец я.

Молодой человек откликнулся, как эхо:

– Нас ничего не интересует, кроме стихов. Ведь мы – пустые, совершенно пустые.

Я мог бы ответить ему, что если все они пусты, то не все стихи пусты; но я не мог так ответить, потому что за его словами была несомненная искренность и какая-то своя правда. <..>

– Вы же ведь и виноваты в том, что мы – такие.

– Кто – мы?

– Вы, современные поэты. Вы отравляли нас. Мы просили хлеба, а вы нам давали камень.

Я не сумел защититься; и не хотел; и… не мог. Мы простились – чужие, как встретились.

Так вот он – русский дендизм XX века! Его пожирающее пламя затеплилось когда-то от искры малой части байроновской души; во весь тревожный предшествующий нам век оно тлело в разных Брэммелях, вдруг вспыхивая и опаляя крылья крылатых: Эдгара По, Бодлера, Уайльда; в нем был великий соблазн – соблазн „антимещанства“; да, оно попалило кое-что на пустошах „филантропии“, „прогрессивности“, „гуманности“ и „полезностей“; но, попалив кое-что там, оно перекинулось за недозволенную черту» (Блок не стал переносить из дневника слова Стенича о знании четырех языков, о регулярном намерении покончить с жизнью, да и вместо лермонтовских хлеба и камня Стенич говорил о каше и амброзии).

Далее наступают легендарные времена Гражданской войны: Стенич командует дивизией, Стенича приговаривают к расстрелу, но вместо этого выгоняют из партии большевиков etc. Несомненно одно: с 1924 года Валентин Стенич оседает в Ленинграде и становится профессиональным и весьма плодовитым переводчиком художественной литературы. Этим делом он главным образом и жил вплоть до репрессии и гибели.

Итак, Стенич – признанный и незаурядный литератор-переводчик; он дважды женится (вдова Любовь Фейнберг-Большинцова, тоже переводчица, надолго его переживет, будет хранить память о погибшем и скончается в 1981 году); известны его ленинградские адреса: Набережная реки Мойки, дом 62 и Набережная канала имени Грибоедова, дом 9 (на втором доме есть памятная табличка «Последнего адреса»). Но легендарное существование продолжается. В мемуарах современников встречаются анекдоты о Стениче или остроты, брошенные им. Стенич унес бедро или ребро Гоголя во время церемонии перенесения праха; Стенич сравнил писательский дом с шашлыком… из мерзавцев; Стенич ужаснулся, что страной правит человек с таким узким лбом; Стенич предрек массовые репрессии: «мы нам покажем». Как и бывает с легендами, установить, что было сказано или сделано Стеничем, не представляется возможным, да и необходимым: легенды есть легенды. К сожалению, арест и репрессия человека сопровождались обычно изъятием домашних архивов при обыске – утрачен и архив Стенича. Уцелели лишь редкие автографы, по ним возможно более верно судить об остроумии и темпераменте Валентина Стенича. Вот ироническое начало его письма к другу – Виктору Ардову:

Дорогой Витя,

Письмишко твое я получил. Жалкое твое бахвальство относительно квартиры не произвело на меня никакого впечатления. Я сам чрезвычайно богат, знаменит и любим женщинами и друзьями…

РГАЛИ. Ф. 1822. Оп. 1. Ед. хр. 474. Л. 8. Письмо от 25 августа 1933 года

В архиве Зои Никитиной-Козаковой (1902–1973), жены двух писателей (с М. Э. Козаковым Стенич дружил) и мамы известного артиста, работавшей редактором в ленинградских издательствах, журналах и газетах, сохранились стихотворные экспромты Стенича, написанные в годы ее службы в кооперативном «Издательстве писателей и поэтов в Ленинграде»:

РГАЛИ. Ф. 2533. Оп. 1. Ед. хр. 533. Л. 1

Сохранились и столь же редкие свидетельства о «серьезном Стениче». Николай Чуковский вспоминал, что в последние годы жизни у женатого Стенича был роман с замужней женщиной. Собственно, о ней и говорится в строках найденного в архиве письма к Льву Никулину:

Относительно приезда Шуры – она писала мне о нем сама, и я изложил ей тотчас же мою точку зрения. Скажи ей, кстати, когда увидишь ее, что я числа 3-го отправил ей спешное – получила ли она его?

Так вот: ты, конечно, понимаешь, что приезд сюда Шуры доставил бы мне большую радость, но скажу тебе откровенно: я очень боюсь различных шуток и намеков с твоей и Валиной стороны. Я очень люблю тебя и от всей души хочу верить в твое хорошее отношение ко мне, но я хорошо тебя знаю, и знаю, что в известной обстановке никакие силы не могут удержать тебя от шуток определенного рода, имеющих самые тяжелые последствия для затронутых лиц. Не сердись на меня – это ничего не меняет в моем отношении к тебе, я уже в том возрасте, когда людей берешь такими, какие они есть, но мое право – хотеть оградить и себя, и двух дорогих мне женщин от тяжелых и неприятных переживаний. Исходя из этого, я написал Шуре, что я предпочел бы свидеться с ней в Москве, где я имею возможность не подвергать ни ее, ни себя последствиям случайных настроений моих друзей. Я знаю – ты скажешь, что всё это – <..> и пр., будешь кривиться и хохотать. Ну что же, ничего не поделаешь. Для себя я точно знаю, что я прав.

Что же касается твоего приезда вообще, то мне нечего говорить тебе, как я ему радуюсь.

РГАЛИ. Ф. 350. Оп. 1. Ед. хр. 263. Письмо от 7 января 1935 года

Вот, пожалуй, и всё, что можно написать относительно точного о Стениче-человеке.

* * *

«Стенич был изумительным переводчиком с английского. М. Д. Вольпин рассказывал мне, что был свидетелем такой сцены. Находясь в гостях у Ильфа, Стенич взял с полки английское издание „12 стульев“ и стал с листа переводить это на русский язык почти теми самыми словами, какие были в подлиннике. Простодушный Евгений Петров воскликнул: – Вы это наизусть знаете! – Ну вот еще, – отозвался переводчик, – буду я учить наизусть всякое г…»

Анекдот, записанный Михаилом Ардовым в «Легендарной Ордынке», в каком-то смысле фиксирует статус Валентина Стенича как выдающегося переводчика, причем не «кабинетного ученого», а «человека играющего». Высоко ценят его и последователи, например Виктор Голышев не раз в своих интервью весьма комплиментарно говорил о переводах Стенича. За ту примерно дюжину лет, что судьба отвела Стеничу на занятие профессией, он успел немало. Достаточно перечислить бегло имена авторов, которые заговорили по-русски благодаря посредничеству Стенича: Гилберт К. Честертон и Редьярд Киплинг, Дэвид Г. Лоренс и Джон У. Локк, Джек Лондон и Шервуд Андерсон, Джон Дос Пассос и Уильям Фолкнер, Жорж Дюамель и Франц Верфель, Джонатан Свифт и Бертольт Брехт. Почетное место в этом списке занимает Джеймс Джойс. Стенич перевел три главы из «Улисса». Сначала в «Звезде» (1934. № 11. С. 116–137) были напечатаны «Похороны Патрика Дигнэма» (эпизод 6, или глава 3 части II), затем в «Литературном современнике» (1935. № 5. С. 136–159) фрагмент «Утро м-ра Блума» (эпизоды 4 и 5, или главы 1 и 2 части II).

Здесь следует кратко рассказать о первых годах истории «советского Джойса». До Стенича отрывки из разных глав «Улисса» были переведены В. Житомирским (Новинки Запада. 1925. № 1. С. 65–94), а также совсем чуть-чуть С. Алымовым и М. Левидовым в «Литературной газете» (1929. 2 сентября. С. 3). Кроме того, в 1927 году был опубликован в сокращении сборник рассказов «Дублинцы» (пер. Е. Н. Федотовой). На рубеже 1920–1930-х годов отмечено ясно выраженное намерение дать советскому читателю полный текст великого романа. В архиве литератора Сергея Ромова сохранился протокол заседания редколлегии серии «Западные мастера стиля» издательства «Academia» под председательством А. В. Луначарского, в котором, среди прочего, содержится следующее:

Дж. Джойс. Принципиально признать необходимым полный перевод «Улисса». В 1930 году осуществить в первую очередь перевод двадцати-двадцати пяти печатных листов. Для осуществления перевода создать группу переводчиков в лице И. Кашкина, Е. Ланна и М. Левидова. К работе над книгой приступить немедленно.

Отдел рукописей Российской государственной библиотеки. Ф. 254 (С. Ромов). Карт. 1. Ед. хр. 10

Но никаких следов работы над переводом до сих пор не обнаружено, да и сама серия осталась лишь утопическим проектом. По сути, первым, кто предпринял попытку систематического, последовательного перевода «Улисса», был Валентин Стенич, правда, он начал не с самого начала, заинтересовавшись эпизодами, в которых описывается день Леопольда Блума.

Читателю следует заметить, что Стенич обратил внимание на главы романа, выдержанные автором более или менее в одном стиле. О стилевой разноголосице «Улисса» достаточно точно было сказано В. Набоковым в лекциях по европейской литературе: «У Джойса три основных стиля: 1. Исходный Джойс: простой, прозрачный, логичный и неспешный. Это основа главы 1 первой части и глав 1–3 второй части. 2. Неполная, быстрая, отрывистая форма выражения, передающая так называемый поток сознания или, скорее, прыжки сознания. 3. Пародии на различные нероманные формы, а также на литературные стили и авторов» («Джеймс Джойс. Улисс»; пер. Е. Касаткиной).

Почему, при всей очевидной значимости автобиографического образа Стивена Дедала, Валентин Стенич столь проницательно взялся за эпизоды, в которых происходит явление мистера Блума? Вполне вероятно, что Стенич с ходу оценил уникальность творческого эксперимента Джойса, о которой прочувственно и остро написал еще в Европе, до своего «возвращения на казнь» Дмитрий Святополк-Мирский (кстати сказать, автор и вступления к «Утру м-ра Блума») в заметке «Годовщины: 4. Джойс („Ulysses“, 1922)»: «Главное мифическое создание есть герой, дублинский еврей, Леопольд Блум, которого трудно не признать величайшим художественным символом среднего человечества в мировой литературе. Это „средний европеец“, одаренный „всею пошлостью пошлого человека“, человек сдавленный и робкий, довольный немногим и неспособный к радости и счастью, клубок трусливых и тайных желаний, никогда не осуществляемых и не освобождаемых. Рядом с Блумом – его жена, спокойно и уверенно изменяющая ему, спокойная уверенная самка, без подавленных желаний, без подсознания, чистая плоть, самый фарватер потока бессмысленной жизни» (Версты. 1928. № 3. C. 149).

К сожалению, в архивах не найдено никаких материалов, связанных с работой Стенича над переводом Джойса. Не известно, намеревался ли Стенич перевести роман полностью; скорее всего, нет: работа предстояла бы гигантская, издательские перспективы более чем туманные, а Стенич жил на гонорары. Мне удалось обнаружить недатированное письмо переводчика к Михаилу Козакову, дающее лишь представление о совсем не легкомысленном отношении к своему труду достаточно легкомысленного Стенича. Предполагаю, что речь в письме идет о подготовке к печати «Утра м-ра Блума», потому что Козаков состоял в редколлегии именно «Литературного современника»:

Миша! При сем прилагаю рукопись Джойса. Надеюсь, она еще успеет попасть в набор. Очень прошу, если можно, показать мне корректуру – хотя бы мне даже пришлось для этого ехать в типографию. Дело в том, что пунктуация и орфография очень сложны, в типографии несомненно напутают. Я всё время дома. Если можешь, сообщи мне, как и что.

Твой В. Стенич.

РГАЛИ. Ф. 1517. Оп. 1. Ед. хр. 204. Л. 1.

На бланке газеты «Литературный Ленинград».

Вернемся к началу текста, к наброску Юрия Олеши, к его описанию, как в стеклах очков Стенича отражаются фрагменты окружающего мира. Вспомним элегантный вид этого человека, не случайно названного русским денди. Вспомним другого элегантного человека в очках, с которым встречался в Париже знакомец Стенича Сергей Эйзенштейн. Что общего у двух денди – Джеймса Джойса и Валентина Стенича, оказавшихся в лежащей перед вами книге друг перед другом и отражающихся друг у друга в стеклах очков? Несомненный литературный дар, помноженный на способности и влечение к иностранным языкам, юношеское увлечение стихосложением… Но главное сходство между писателем и переводчиком я бы усмотрел в их чуждости своей родине. Оба они, Джойс и Стенич, – эмигранты; только Джойс, написавший, что нельзя поменять родину, но можно изменить сюжет, сумел изменить сюжет своей судьбы и навсегда переселился на континент, а Стенич стал внутренним эмигрантом, но остался в Советской России – на свою погибель.

Константин Львов