Мартин Кэннингхэм первым всунул оцилиндренную голову в скрипучую карету и, ловко протиснувшись, уселся. М-р Пауэр шагнул за ним, осторожно согнув свое длинное тело.

– Садитесь, Саймон.

– После вас, – сказал м-р Блум.

М-р Дэдалус быстро надел шляпу и влез со словами:

– Да, да.

– Все уселись? – спросил Мартин Кэннингхэм. – Давайте, Блум.

М-р Блум вошел и сел на свободное место. Он потянул за собой дверь и крепко прихлопнул ее, так что она захлопнулась. Он всунул руку в поручень и серьезно поглядел из открытого окна кареты на спущенные шторы улицы. Одна отодвинута вбок: какая-то старуха выглядывает. Нос добела приплюснут к стеклу. Благодарит судьбу, что ее пронесло. Удивительно, как они интересуются трупами. Радуются, когда мы уходим, – мы им доставляем столько волнений, когда приходим. Нравится им это дело. Шушукаются по углам. Шмыгают в шлепанцах, только бы не проснулся. Потом приготавливают его. Укладывают. Молли и миссис Флеминг стелят постель. Потяните-ка чуточку к себе. Наш саван. Неизвестно, кто тебя будет трогать, когда ты умрешь. Помыть и шампунем. Кажется, стригут ногти и волосы. Хранят обрезки в конверте. Всё равно потом отрастают. Грязное дело.

Все ждали. Никто ничего не говорил. Укладывают венки, должно быть. Я сижу на чем-то твердом. Ах да, мыло в заднем кармане. Надо будет вынуть. Подожду, когда будет удобно.

Все ждали. Потом впереди раздался шум, завертелись колеса. Потом ближе. Потом копыта. Толчок. Карета двинулась, скрипя и раскачиваясь. Сзади зацокали еще копыта и заскрипели колеса. Мимо поплыли шторы улицы и номер десять с дверным молотком в крепе, двери настежь. Шагом.

Они всё ждали, тряся коленями, покуда не свернули и не поехали вдоль трамвайных рельсов Тритонвилл-роуд. Скорей. Колеса, крутясь, громыхали по булыжной мостовой, и сумасшедшие стекла тряслись, громыхая в дверных рамах.

– Как он нас везет? – спросил м-р Пауэр в оба окна.

– Айриштаун, – сказал Мартин Кэннингхэм. – Рингсэнд. Брунсвик-стрит.

М-р Дэдалус кивнул, выглянув.

– Чудесный старый обычай, – сказал он, – я рад, что он не вымер.

Некоторое время все смотрели в окна на прохожих, снимавших кепи и шляпы. Уважение. Карета свернула с трамвайного пути на более ровную дорогу мимо Уотери-лэйн. М-р Блум пристально смотрел вслед изящному молодому человеку в трауре, в широкополой шляпе.

– Вот прошел ваш друг, Дэдалус, – сказал он.

– Кто именно?

– Ваш сын и наследник.

– Где он? – сказал м-р Дэдалус, перегибаясь через соседей.

Миновав разрытые сточные канавы и холмы развороченной мостовой перед казарменными домами, карета нырнула за угол и, снова выехав на трамвайный путь, загрохотала дальше разболтанными колесами.

М-р Дэдалус откинулся и сказал:

– Был с ним этот прощелыга Мэллигэн? Это его fidus Achates[36].

– Нет, – сказал м-р Блум. – Он был один.

– Наверно, был у своей тетки, у Салли, – сказал м-р Дэдалус, – у Гулдингов, пьяненький чинуша и Крисси, папенькина какашка, умный ребеночек, хорошо знающий своего отца.

М-р Блум безрадостно улыбнулся на Рингсэнд-роуд. Бутылочная фабрика бр. Уоллес. Доддер-бридж.

Ричи Гулдинг и портфель с делами. Гулдинг, Коллис и Уорд называет он фирму. Его шутки становятся пошловатыми. А был бедовым парнем. Танцевал как-то раз в воскресенье утром вальс с Игнэшиэсом Галлахером на Стэмер-стрит, напялив на голову две хозяйкины шляпы. Хлестал всю ночь напролет. Теперь всё сказывается: эти его боли в спине, боюсь я. Жена гладит ему утром спину утюгом. Думает, что вылечится пилюлями. Все до одного – лишь хлебные крошки. Свыше шестисот процентов дохода.

– Он возится с какими-то подонками, – проворчал м-р Дэдалус. – Этот Мэллигэн во всех смыслах законченный, закоренелый, отпетый негодяй. Его имя воняет по всему Дублину. Но с помощью Божьей и Его присноблаженной Матери я на днях напишу такое письмо его мамаше, или тете, или кто у него там есть, что она глаза выпучит. Я ему еще покажу, где раки зимуют, можете мне поверить.

Он старался перекричать стук колес.

– Я не желаю, чтобы этот ублюдок, ее племянник, губил моего сына. Сын приказчика. Продает галантерею у моего кузена, Питера Пола Мак-Суини. Нечего сказать!

Он замолчал. М-р Блум перевел взгляд с его гневных усов на кроткое лицо м-ра Пауэра и на глаза и важно колышущуюся бороду Мартина Кэннингхэма. Шумный, своевольный человек. Носится со своим сыном. Он прав. Что-то можно передать. Если бы малютка Руди был жив. Видеть, как он подрастает. Слышать его голос в доме. Идет в итонской куртке рядом с Молли. Мой сын. Я в его глазах. Странное чувство было бы. От меня. Чистая случайность. Должно быть, в то утро в Раймонд-террас она стояла у окна, смотрела на двух собак, которые занимались у стены бросьте делать гадости. И ухмыляющийся сержант. На ней был тот кремовый халат с прорехой, которую она никак не удосуживалась заштопать. Ну-ка, Польди, давай и мы. Господи, я не выдержу. Так начинается жизнь.

Стала потом брюхатой. Пришлось отказаться от грейстонского концерта. Мой сын в ней. Я бы его поставил на ноги. Я мог бы сделать его независимым. Научить по-немецки.

– Мы опаздываем? – спросил м-р Пауэр.

– На десять минут, – сказал Мартин Кэннингхэм, глядя на часы.

Молли. Милли. То же самое, только пожиже. Ругается, как мальчишка. Ах, черт подери! Разрази меня бог! Все-таки славная девчонка. Скоро будет женщиной. Мэллингэр. Миленький папуля. Молодой студент. Да, да: тоже женщина. Жизнь. Жизнь.

Карету тряхнуло вперед и назад, четыре туловища закачались.

– Корни мог бы дать нам колымагу поудобней, – сказал м-р Пауэр.

– Конечно, – сказал м-р Дэдалус, – если бы он не косил. Вы меня понимаете?

Он прищурил левый глаз. Мартин Кэннингхэм начал сметать хлебные крошки из-под своих ляжек.

– Что это такое, – сказал он, – черт возьми! Крошки.

– Кто-нибудь, вероятно, ездил на пикник, – сказал м-р Пауэр.

Все приподнялись, неодобрительно осмотрели прелую, с оборванными пуговками кожу сидений. М-р Дэдалус сморщил нос, нахмурился и сказал:

– Или же я жестоко ошибся. Как по-вашему, Мартин?

– Я тоже был удивлен, – сказал Мартин Кэннингхэм.

М-р Блум опустил свои ляжки. Хорошо, что я принял ванну. Ноги абсолютно чистые, я чувствую. Вот только миссис Флеминг могла бы получше заштопать носки.

М-р Дэдалус смиренно вздохнул.

– В конце концов, – сказал он, – это самая естественная вещь на свете.

– Том Кернан тоже едет? – спросил Мартин Кэннингхэм, слегка покрутив кончик своей бороды.

– Да, – ответил м-р Блум. – Он сзади с Недом Ламбертом и Хайнзом.

– А сам Корни Келлехер? – спросил м-р Пауэр.

– На кладбище, – сказал Мартин Кэннингхэм.

– Я сегодня утром встретил Мак-Коя, – сказал м-р Блум. – Он сказал, что постарается прийти.

Карета резко остановилась.

– Что случилось?

– Мы стоим.

– Где мы находимся?

М-р Блум высунул голову из окна.

– Большой канал, – сказал он.

Газовый завод. Говорят, излечивает от коклюша. Хорошо, что у Милли его никогда не было. Бедные дети. Сгибаются пополам, чернеют и синеют от конвульсий. Прямо ужасно. В смысле болезней сравнительно легко отделалась. Только корь. Чай из льняного семени. Эпидемии скарлатины, инфлюэнцы. Кампания в пользу смерти. Не упускайте удобного случая. А вон там приют для собак. Бедный старый Атос. Будь ласков с Атосом, Леопольд, это мое последнее желание. Да будет воля Твоя. Мы покорны им до могилы. Предсмертные каракули. Он принял близко к сердцу, зачах. Спокойное животное, как все собаки, принадлежащие старикам.

Дождевая капля плюнула на его шляпу. Он отодвинулся и увидел, как мгновенный дождь брызнул пунктиром на серые тротуарные плиты. Отдельными каплями. Забавно. Как сквозь сито. Так я и думал. У меня башмаки скрипели, теперь вспоминаю.

– Погода меняется, – сказал он спокойно.

– Жалко, что она портится, – сказал Мартин Кэннингхэм.

– Полезно для сельского хозяйства, – сказал м-р Пауэр. – А вот и солнце выглянуло.

М-р Дэдалус, щурясь сквозь очки на затуманенное солнце, швырнул в небо немое проклятье.

– Капризно, как зад младенца, – сказал он.

– Поехали.

Неповоротливые колеса кареты снова завертелись, и их тела слегка заколыхались. Мартин Кэннингхэм стал еще быстрей крутить кончик своей бороды.

– Том Кернан был вчера вечером прямо великолепен, – сказал он. – А Пэдди Леонард идеально копировал его.

– Это еще что, Мартин, – оживленно сказал м-р Пауэр. – Вы послушайте, Саймон, что он говорит о пении Бена Долларда, как тот поет «Юного мятежника»[37].

– Колоссально, – важно сказал Мартин Кэннингхэм. – «За всю мою практику, Мартин, я еще ни разу не слышал более яркого исполнения этой, в сущности, такой простой баллады».

– Яркого! – сказал м-р Пауэр, смеясь. – Он прямо-таки помешался. И еще в обратном порядке!

– Читали речь Дана Даусона[38]? – спросил Мартин Кэннингхэм.

– Еще не успел, – сказал м-р Дэдалус. – Где она была напечатана?

– В утренней газете.

М-р Блум достал газету из внутреннего кармана. Да, надо еще обменять ей книжку.

– Нет, не, – быстро сказал м-р Дэдалус. – Пожалуйста, потом.

Взгляд м-ра Блума скользнул вниз по краю газеты, остановился на смертях: Кэллэн, Колмэн, Дигнэм, Фаусетт, Лаури, Науман, Пик, который это Пик? не тот ли, что у Кросби и Аллейна? Нет, Секстон, Орбрайт. Печатные буквы быстро стираются с волокнистой, ломкой бумаги. Благодарность Литтл Флауэр. Оплакивают потерю. К невыразимой скорби его… В возрасте восьмидесяти восьми лет, после долгой и мучительной болезни. Панихида по усопшему Квинлэну. Да смилуется Иисус Сладчайший над его душой.

Я конверт разорвал? Да. Куда я сунул письмо, после того как прочел его в ванне? Он ощупал жилетный карман. Так, всё в порядке. Наш Генри покинул семью. Пока у меня не лопнуло терпенье.

Народное училище. Двор Мида. Ломовые клячи. Сейчас их всего две. Кивают. Нажрались до отвала. Черепа у них слишком костистые. Другие возят седоков. Час тому назад я тут проходил. Кучера снимали шапки.

Выпрямленная спина стрелочника внезапно прижалась к трамвайному столбу перед окном м-ра Блума. Почему бы не изобрести что-нибудь такое автоматическое, чтобы колесо само, гораздо удобней. Ну да, тогда этот парень потеряет работу. Ну да, а кто-нибудь другой получит работу, будет реализовывать новое изобретение.

Старый концертный зал. Ни черта там нет. Человек в кожаной куртке с крепом на рукаве. Вид не особенно скорбный. Четверть траура.

Они проехали мимо сумрачного портика церкви св. Марка, под железнодорожным мостом, мимо театра Королевы: в молчанье. Рекламные щиты. Юджин Страттон. Миссис Бандманн-Памер. Смогу я сегодня вечером попасть на «Лию»? Я сказал, я. Или на «Лилию Килларни»[39]? Оперная труппа Элстера Граймза. Полная перемена программы. Влажные, яркие афиши на следующую неделю. «Бристольская шутка»[40]. Мартин Кэннингхэм мог бы устроить контрамарку в «Гэйти». Придется ставить выпивку. Шило на швайку.

Он придет после обеда. Ее песни.

Пласто. Фонтан с бюстом сэра Филиппа Крэмптона[41]. Кем он был?

– Здравствуйте, – сказал Мартин Кэннингхем, поднося в знак приветствия ладонь ко лбу.

– Он нас не видит, – сказали м-р Пауэр. – Нет, видит. Здравствуйте.

– Кто? – спросил м-р Дэдалус.

– Блэйзис Бойлен, – сказал м-р Пауэр. – Вон он снимает свой парик.

А я о нем как раз думал.

М-р Дэдалус нагнулся, чтобы поздороваться. С порога Красного банка белый диск соломенной шляпы взметнулся в ответ: мимо. М-р Блум осмотрел ногти на левой руке, потом на правой. Ногти, да. Что в нем еще есть, что они, она видит? Обаяние. Самая гнусная личность во всём Дублине. Этим он и держится. Иногда они чувствуют нутро человека. Инстинкт. Но этакий тип! Мои ногти. Я как раз смотрю на них – хорошо подстрижены. А потом: думает, одна. Тело чуточку дряблеет. Я замечаю, потому что помню, какой она была раньше. Наверно, оттого, что кожа не успевает стягиваться, когда мясо опадает. Но формы еще есть. Формы еще остались. Плечи. Бедра. Зад. Тот вечер, когда она собиралась на бал. Рубашка защемилась между ягодицами.

Он зажал руки между коленями и, удовлетворенный, поглядел пустым взглядом на их лица.

М-р Пауэр спросил:

– Что слышно с концертным турне, Блум?

– О, всё очень хорошо, – сказал м-р Блум. – Я получаю самые лучшие отзывы. Понимаете, это блестящая идея…

– Вы тоже поедете?

– Нет, – сказал м-р Блум. – Дело в том, что я должен съездить по частному делу в округ Клэр. Понимаете, они решили останавливаться только в больших городах. В одном доложили – в другом заработали.

– Совершенно верно, – сказал Мартин Кэннингхэм. – Мэри Андерсон[42] тоже поехала.

– У вас хорошие актеры?

– Делом руководит Луис Вернер, – сказал м-р Блум. – О да, у нас сплошь первоклассные номера. Дж. К. Дойл и Джон Мак-Кормак[43], я надеюсь, и. Действительно первый сорт.

– И мадам, – сказал м-р Пауэр, улыбаясь. – На последнем месте, но не последняя.

М-р Блум застенчиво-вежливым жестом высвободил руки и опять зажал их. Смит О'Брайен. Кто-то возложил букет. Женщина. Должно быть, годовщина смерти. Даст Бог, еще не раз. Карета проколесила мимо статуи Фаррелла[44], беззвучно столкнув их вялые колени.

Шнуурки: оборванный старик предлагал с панели свой товар, разевал рот: шнуурки.

– Четыре сапожных шнурка за пенни.

Как это он так сошел на нет? Имел собственную контору на Хьюм-стрит. В том же доме, где однофамилец Молли. Твиди, уотерфордский прокурор. Всё в том же цилиндре. Остатки былого величия. Тоже в трауре. Какое страшное падение, бедняга! Все отпихивают его ногой, точно окурок. О'Каллахан при последнем издыхании[45].

И мадам. Двадцать двенадцатого. Встала. Миссис Флеминг зашла убирать. Причесывается, мурлычет: voglio e vorrei. Нет: vorrei е non. Разглядывает кончики волос, не секутся ли. Mi trema un росо il. Чудесно у нее выходит это tre: такой рыдающий тон. Дрозд. Певчий дрозд. Есть такое слово «дрозд», которое это выражает.

Его взгляд скользнул по красивому лицу м-ра Пауэра. Виски седеют. Мадам: улыбаясь. Я тоже улыбнулся. Улыбка многое означает. А может быть, только из вежливости. Славный парень. Интересно, правда ли это про женщину, которую он будто бы содержит? Жене не особенно приятно. Но мне говорили, кто это мне рассказывал, что плотской связи между ними нет. Ну, тогда надо полагать, всё скоро кончится.

Да, это Крофтон встретил его как-то вечером, он нес ей фунт вырезки. Позвольте, кто же она такая? Кельнерша от Джури или из «Мойры».

Они проехали под статуей Освободителя[46] в широком плаще. Мартин Кэннингхэм подтолкнул локтем м-ра Пауэра.

– Из колена Рубенова, – сказал он.

Высокая чернобородая фигура проковыляла, опираясь на палку, за угол зверинца Элвери[47], показав им спину и на ней открытую скрюченную ладонь.

– Во всей своей былой красе, – сказал м-р Пауэр.

М-р Дэдалус поглядел вслед ковыляющей фигуре и сказал мягко:

– Пусть черт тебе сломает хребет.

М-р Пауэр, корчась от хохота, заслонил окно рукой, в то время как карета проезжала мимо памятника Грею[48].

– Мы все там были, – открыто сказал Мартин Кэннингхэм.

Его взгляд встретился со взглядом м-ра Блума. Он погладил бороду, прибавив:

– То есть почти все.

М-р Блум с неожиданной страстностью заговорил к лицам своих спутников.

– Замечательную историю рассказывают про Рубена Дж. и его сына.

– Это насчет лодочника? – спросил м-р Пауэр.

– Да. Правда, замечательно?

– Что именно? – спросил м-р Дэдалус. – Я ничего не знаю.

– Там была замешана одна девица, – начал м-р Блум, – и он решил отправить его на остров Мэн, подальше от греха, и вот, когда они оба…

– Кто? – спросил м-р Дэдалус. – Это тот самый отъявленный прохвост?

– Да, – сказал м-р Блум. – Сын сам…

Мартин Кэннингхэм резко перебил его:

– Рубен Дж. и его сын шли по набережной к пароходу, уходившему на остров Мэн, и вдруг юный бездельник вырвался – и хоп через ограду в Лиффи.

– Бога ради! – воскликнул м-р Дэдалус в ужасе. – Он умер?

– Умер? – крикнул Мартин Кэннингхэм. – Только не он. Какой-то лодочник достал багор, зацепил его за штаны, выудил и вручил отцу на набережной. Ни живого ни мертвого. Полгорода сбежалось.

– Да, – сказал м-р Блум. – Но самое смешное то…

– А Рубен Дж., – сказал Мартин Кэннингхэм, – дал лодочнику флорин за спасение сына.

Заглушенный вздох вырвался из-под ладони м-ра Пауэра.

– Ну да, – подтвердил Мартин Кэннингхэм. – Как герой. Серебряный флорин.

– Правда, замечательно? – пылко сказал м-р Блум.

– На шиллинг и восемь пенсов больше, чем следовало, – сухо сказал м-р Дэдалус.

Заглушенный смех м-ра Пауэра огласил карету.

Колонна Нельсона.

– Восемь слив за пенни! Восемь за пенни!

– Не мешало бы нам быть посерьезней, – сказал Мартин Кэннингхэм.

М-р Дэдалус вздохнул.

– Ах, право же, – сказал он, – бедняжка Пэдди не рассердился бы на нас за то, что мы смеемся. Он сам любил рассказывать смешные истории.

– Да простит мне Господь, – сказал м-р Пауэр, вытирая пальцами влажные глаза. – Бедный Пэдди! Не думал я неделю тому назад, когда я в последний раз видел его в добром здравии, что мне придется так вот провожать его. Он покинул нас.

– Не часто можно встретить такого достойного человека, – сказал м-р Дэдалус. – Как он неожиданно ушел от нас.

– Удар, – сказал Мартин Кэннингхэм. – Сердце.

Он скорбно постучал себя по груди.

Пылающее лицо: багрово-красное. Выпивает лишнее. Средство от красноты носа. Пить до тех пор, пока он не посинеет. Сколько он денег потратил, чтобы добиться этого цвета.

М-р Пауэр грустно и опасливо поглядел на проплывающие мимо дома.

– Он умер внезапно, бедняга, – сказал он.

– Самая лучшая смерть, – сказал м-р Блум.

Они поглядели на него широко раскрытыми глазами.

– Никаких страданий, – сказал он. – Секунда, и всё кончено. Всё равно что умереть во сне.

Никто ничего не сказал.

Мертвая сторона улицы, эта вот. Весь день жалкая торговлишка, земельные маклеры, гостиница для трезвенников, железнодорожный справочник Фоконера, школа гражданской службы, Джилл, католический клуб, убежище для слепых. Почему? Какая-нибудь причина есть. Солнце или ветер. Ночью то же самое. Мастеровые и горняшки. Имени покойного патера Мэтью. Закладка памятника Парнеллу. Удар. Сердце.

Белые лошади с белыми плюмажами на лбу галопом вынеслись из-за угла Ротонды. Детский гроб промелькнул. Торопятся хоронить. Траурная карета. Неженатые. Черное для женатых. Пестрое для холостяков. Темно-коричневое для старых дев.

– Грустно, – сказал Мартин Кэннингхэм. – Ребенок.

Лицо карлика, розовое и сморщенное, как у малютки Руди. Тело карлика, мягкое, как оконная замазка, в сосновом ящике, внутри белая обивка. Погребение любезно оплачивается обществом. Пенни в неделю за кусок лужайки. Наш. Маленький. Плутишка. Бэби. Ничего не означал. Ошибка природы. Если здоров, значит от матери. Если нет – от отца. В следующий раз больше повезет.

– Бедняжка, – сказал м-р Дэдалус. – Он уже отделался.

Карета медленно взбиралась на пригорок Рутлэнд-сквер. Кости стучат. Камни гремят. Жалкий бедняк. Больше ничей.

– В расцвете жизни, – сказал Мартин Кэннингхэм.

– Но самое страшное, – сказал м-р Пауэр, – это когда человек кончает жизнь самоубийством.

Мартин Кэннингхэм внезапно вынул часы, кашлянул и положил их обратно в карман.

– Большего позора для семьи не придумаешь, – прибавил м-р Пауэр.

– Временное умопомешательство, ничего больше, – решительно сказал Мартин Кэннингхэм. – К таким вещам надо быть снисходительным.

– Говорят, что человек, совершающий самоубийство, – трус, – сказал м-р Дэдалус.

– Не нам судить, – сказал Мартин Кэннингхэм.

М-р Блум, хотевший что-то сказать, снова сжал губы. Большие глаза Мартина Кэннингхэма. Смотрит в сторону. Симпатичный, гуманный человек. Шекспировское лицо. Всегда найдет доброе слово. Они не знают пощады ни к этим вот, ни к детоубийцам. Отказывают в христианском погребении. Когда-то вгоняли деревянный кол в могилу, в сердце. Точно оно и без того не разбито. А бывает, раскаиваются, слишком поздно. Найден на дне реки, в камышах. Он поглядел на меня. И эта его ужасная пьяница-жена. Сколько раз обставлял ей квартиру, а она чуть ли не каждую субботу закладывала от его имени обстановку. Жизнь как у грешника в аду. Камень и тот растрогается. В понедельник утром начинай сначала. Шею под ярмо. Господи, хороша она, должно быть, была в тот вечер. Дэдалус мне рассказывал, он был при этом. Пьяная по квартире, машет зонтиком Мартина:

Я зовусь жемчужиной Азии,

Азии,

Гейша[49].

Он отвернулся. Он знает. Кости стучат.

Тот день, когда было дознание. Склянка с красным ярлычком на столе. Номер в гостинице с охотничьими сценами. Душно было. Солнечный свет сквозь щели жалюзи. Уши следователя, большие и волосатые. Коридорный дает показания. Сначала решил, что он спит. Потом заметил вроде как желтые полосы на лице. Сполз в ноги кровати. Вердикт: слишком сильная доза. Смерть по неосмотрительности. Письмо. Сыну моему Леопольду.

Нет больше мук. Не проснется больше. Больше ничей.

Карета быстро загрохотала по Блессингтон-стрит. Камни гремят.

– Здорово быстро едем, верно? – сказал Мартин Кэннингхэм.

– Даст Бог, он не вывалит нас на мостовую, – сказал м-р Пауэр.

– Надеюсь, – сказал Мартин Кэннингхэм. – Завтра в Германии большие гонки. Гордон-Беннет[50].

– Да, черт возьми, – сказал м-р Дэдалус. – Определенно стоило бы посмотреть.

Когда они свернули в Беркли-стрит, около Бассейна шарманка пустила им вслед бодрую, дробную уличную песенку. Не видали ли вы Келли[51]? Ка е эл эл и. Похоронный марш из «Саула»[52]. Какая же он бестия. Сижу на том же месте я. Пируэт! Mater misericordiae. Экклз-стрит. Там в конце мой дом. Большая площадь. Убежище для неизлечимых там. Очень утешительно. Приют Божьей Матери для умирающих. Морг тут же под рукой. Где умерла старая миссис Риордан. Они ужасно выглядят, женщины. Ее чашка для еды и как она царапала себе рот ложкой. А потом ширма у ее кровати, когда пришло помирать. Милый молодой студент, делавший мне перевязку, когда меня укусила пчела. Перешел теперь в родовспомогательное заведение, мне говорили. Из одной крайности в другую.

Карета прогалопировала за угол: остановилась.

– Что там опять стряслось?

Разделенное надвое стадо клейменого скота прошло мимо окон, мыча, шлепая копытами, медленно хлеща хвостами по загаженным костистым крупам. По бокам и в середине стада бежали убойные овцы, выблеивая свой страх.

– Эмигранты, – сказал м-р Пауэр.

– Хууу! – кричал погонщик, щелкая бичом по их бокам. – Хууу! Давай!

Конечно, четверг. Завтра день убоя. Молодняк. Куфф продает их фунтов по двадцать семь за голову. В Ливерпуль, вероятно. Ростбиф для старой Англии[53]. Они скупают все самые сочные. А потом и шкура, и жир пропадают: всё это сырье, кожа, волос, рога. В год получается здорово много. Торговля мертвым мясом. Побочные продукты боен для кожевенных заводов, мыла, маргарина. Интересно, это жульничество с продажей тухлого мяса, франко-поезд в Клонзилле, еще продолжается?

Карета проехала сквозь стадо.

– Не понимаю, почему компания не проложит трамвайную линию от ворот парка до набережных, – сказал м-р Блум. – Тогда можно было бы грузить весь скот из скотных вагонов прямо на пароход.

– Чем устраивать пробку на улице, – сказал Мартин Кэннингхэм. – Совершенно верно. Так и следовало бы.

– Да, – сказал м-р Блум, – и еще об одном я часто думаю – что им стоит завести городские похоронные трамваи, знаете, как в Милане? Проложить линию от кладбищенских ворот, оборудовать специальные вагоны, дроги, колесницы и прочее. Понимаете, что я хочу сказать?

– О, это было бы чертовски здорово! – сказал м-р Дэдалус. – Пульмановский вагон и вагон-ресторан.

– Хорошенькая перспектива для Корни, – прибавил м-р Пауэр.

– Почему? – спросил м-р Блум, поворачиваясь к м-ру Дэдалусу. – Ведь это гораздо приличней, чем трястись по двое в ряд.

– Что ж, доля правды в этом есть, – снизошел м-р Дэдалус.

– И, – сказал Мартин Кэннингхэм, – мы бы избавились от сцен вроде той, у Дэнфи, когда дроги опрокинулись и гроб вывалился на мостовую.

– Это было ужасно, – сказало возмущенное лицо м-р Пауэра, – и труп покатился по мостовой. Ужасно.

– Первым на повороте Дэнфи, – сказал м-р Дэдалус, кивая. – Кубок Гордон-Беннета.

– Восхвалим Господа, – набожно сказал Мартин Кэннингхэм.

Бац! Опрокинулся. Гроб бахнулся на мостовую. Раскололся. Пэдди Дигнэм выскочил и покатился, как колода, в пыли, в коричневом костюме, слишком для него широком. Красное лицо – теперь серое. Рот разинут. Спрашивает, что случилось. Совершенно правильно делают, что подвязывают. Ужасно выглядит, когда раскрыт. Кроме того, внутренности быстро разлагаются. Гораздо лучше затыкать все отверстия. Да, тоже. Воском. Сфинктер ослабевает. Всё запечатать.

– Дэнфи, – сообщил м-р Пауэр, когда карета свернула направо.

Угол Дэнфи. Траурные колесницы съехались, заливают горе вином. Остановка у края дороги. Отличное место для трактира. Надеюсь, мы остановимся тут на обратном пути, выпьем за его здоровье. Передайте-ка мне утешительное средство. Эликсир жизни.

А вот, предположим, это сейчас бы случилось. Пойдет у него кровь, если он, вываливаясь, напорется, скажем, на гвоздь? И да и нет, я думаю. Зависит от того, каким местом. Кровообращение останавливается. И все-таки из какой-нибудь артерии, может, потечет немножко. Следовало бы хоронить их в красном: темно-красном.

Молча они ехали по Фибсборо-роуд. Пустые дроги протрюхали мимо, возвращаясь с кладбища: вид довольный.

Кроссгэнс-бридж: Королевский канал.

Вода с ревом рвалась сквозь шлюз. Человек стоял среди торфяных куч на своей барже, проходившей шлюзом. На боковой дорожке у шлюзных ворот кое-как привязанная лошадь. На борту «Бугабу»[54].

Их глаза следили за ним. Медленным травянистым водным путем плыл он на своем плоту через всю Ирландию к побережью, его волокли на бечеве мимо зарослей камыша, по илу, засосанным бутылкам, собачьей падали. Эзлон, Мэллингэр, Мойвэлли. Я бы мог проехаться к Милли по каналу. Или на велосипеде. Взять напрокат какую-нибудь старую двухколесную трясучку. На днях Ренн купил себе на аукционе, только дамский. Развитие водных путей. Джэймс Мак-Кенни[55] вбил себе в голову, непременно хочет перевезти меня на пароме. Более дешевый вид транспорта. Короткими этапами. Лагерь на открытом воздухе. И дроги тоже. В небеса по водам. Может быть, и поеду, не предупреждая письмом. Сюрприз. Лейкслип, Клонзилла. Из шлюза в шлюз до Дублина. С торфом с Мидлэндских болот. Привет. Он снял коричневую соломенную шляпу, приветствуя Пэдди Дигнэма.

Они поехали дальше, мимо дома Брайан Бороимхи[56]. Теперь близко.

– Интересно, как живется нашему другу Фогэрти? – сказал м-р Пауэр.

– Спросите Тома Кернана, – сказал м-р Дэдалус.

– То есть как это? – сказал Мартин Кэннингхэм. – Вероятно, оплакивает его.

– С глаз долой, – сказал м-р Дэдалус, – но не из сердца вон.

Карета свернула налево, на Финглас-роуд.

Направо мастерская надгробных памятников. Последний круг. Столпившись на клочке земли, возникали молчаливые фигуры, белые, горестные, простирая спокойные руки, скорбно преклоняя колени, указуя перстом. Бюсты, высеченные из камня. В белом безмолвии: взывая. Высшего качества. Тос. Г. Деннэни, скульптор и мастер надгробных памятников.

Мимо.

На тумбе перед домом могильщика Джимми Гири сидел старый бродяга, что-то бормоча, вытряхивая грязь и камешки из огромного темно-коричневого зияющего башмака. Окончен жизненный путь.

Потом проплыли сумрачные сады, один за другим: сумрачные дома.

М-р Пауэр указал пальцем.

– Вот там убили Чайльдса[57], – сказал он. – Последний дом.

– Совершенно верно, – сказал м-р Дэдалус. – Ужасная история. Сеймур Буш вытянул его. Убил брата. Так, по крайней мере, говорят.

– Обвинение не могло выставить свидетелей, – сказал м-р Пауэр.

– Только косвенные улики, – сказал Мартин Кэннингхэм. – Таков основной принцип законодательства. Лучше отпустить девяносто девять виновных, чем осудить одного невинного.

Они посмотрели. Дом, где было совершено убийство. Темный, проплыл мимо. Ставни заколочены, никто не живет, запущенный сад[58]. Проклятое угодье. Невинно осужден. Убийца. Образ убийцы в зрачке убитого. Любят читать такие штуки. В саду найдена мужская голова. Одежда ее состояла из. Как она встретила смерть. Насилие. Орудием убийства служило. Убийца всё еще на свободе. Путеводная нить. Сапожный шнурок. Тело будет вырыто. Убийство будет раскрыто.

Судороги сводит в этой карете. Пожалуй, она будет недовольна, если я приеду так вот, не предупреждая. С женщинами надо осторожно. Попробуй накрой их, когда у них штаны спущены. В жизни не простят. Пятнадцать.

Высокая ограда Проспекта зарябила мимо их взгляда. Темные тополя, редкие белые фигуры[59]. Фигуры всё чаще, белые силуэты, томящиеся среди деревьев, белые фигуры и бюсты молча текут мимо, бессмысленно помахивая руками.

Колесо скрежетнуло о край тротуара: стоп. Мартин Кэннингхэм высунул руку и, повернув ручку, толкнул дверцу коленом. Он вышел. М-р Пауэр и м-р Дэдалус последовали за ним.

Теперь надо положить мыло в другой карман. Рука м-ра Блума быстро расстегнула задний карман и переложила завернутое в бумагу мыло в передний карман, туда, где носовой платок. Он вылез из кареты и спрятал газету, которую всё еще держала другая его рука.

Жалкие похороны: колесница и три кареты. Не всё ли равно? Служители, поддерживающие концы покрова, заупокойная месса, золотые поводья, траурный салют. Помпа смерти. Позади последней кареты стоял разносчик у своей тележки с пирожными и фруктами. Это песочные пирожные, слиплись: пирожные для мертвецов. Собачьи галеты. Кто их ест? Провожающие, покидая кладбище.

Он пошел за своими спутниками. Пришли м-р Кернан и Нед Ламберт, вслед за ними Хайнз. Корни Келлехер стоял у раскрытого катафалка и вынимал два венка. Один он отдал мальчику. А куда делись дроги с ребенком?

С Финглас-роуд медленным, плетущимся шагом прошли лошади, волоча сквозь похоронную тишину скрипучую подводу, на которой лежала гранитная глыба. Извозчик, шедший впереди, снял шапку.

Теперь гроб. Приехал раньше нас, хоть и мертвый. Лошадь оглядывается на него, перья скособочились от ветра. Тусклый взгляд: хомут жмет, давит какую-нибудь артерию или что-нибудь в этом роде. А знают они, что́ они сюда каждый день возят? Похорон двадцать-тридцать в день, должно быть. И потом еще Маунт-Джером для протестантов. Похороны во всём мире повсюду каждую минуту. Закапывают в спешном порядке партиями с телег. Тысячи в час. Слишком их много на свете.

Из ворот выходили в трауре: женщина и девочка. Впалощекая гарпия, жесткая баба, не дай бог с такой иметь дело. Шляпа набекрень. Лицо у девочки всё в подтеках от грязи и слез, висит у той на руке, следит за ней, ждет сигнала, когда зареветь. Рыбье лицо, бескровное и бледное.

Носильщики подняли гроб на плечи и внесли его в ворота. Какой огромный мертвый вес. Я чувствовал себя еще тяжелей, когда выходил из ванны. Сначала покойник: потом друзья покойника. Корни Келлехер и мальчик несли венки. А кто это рядом с ним? Ах да, зять. Потом все прочие.

Мартин Кэннингхэм шепнул:

– Я чуть не умер от страха, когда вы в присутствии Блума заговорили о самоубийстве.

– Как так? – шепнул м-р Пауэр. – Почему?

– Его отец отравился, – шепнул Мартин Кэннингхэм. – Держал в Эннисе «Отель королевы». Вы же слышали, он сказал, что едет в Клэр. Годовщина.

– Ах ты боже мой! – шепнул м-р Пауер. – Первый раз слышу. Отравился!

Он оглянулся туда, где лицо с темными, задумчивыми глазами было обращено к мавзолею кардинала. Разговаривает.

– Он был застрахован? – спросил м-р Блум.

– Кажется, да, – ответил м-р Кернан, – но полис заложен за крупную сумму. Мартин пытается устроить мальчишку в Артэн[60].

– Сколько детей после него осталось?

– Пятеро. Нед Ламберт говорит, что попробует устроить девочку к Тодду.

– Грустная история, – тихо сказал м-р Блум. – Пятеро маленьких детей.

– Для жены тяжелый удар, – прибавил м-р Кернан.

– Еще бы, – согласился м-р Блум.

Теперь можете радоваться.

Он поглядел на свои ботинки, наваксенные и начищенные. Она пережила его, потеряла мужа. Для нее он мертвее, чем для меня. Всякий должен кого-нибудь пережить. Говорят умные люди. Женщин на свете больше, чем мужчин. От души ей сочувствую. Ваша ужасная потеря. Надеюсь, вы скоро последуете за ним. Это только вдовы индусов. Пожалуй, выйдет за другого. За него. Нет. Впрочем, кто знает. Вдовство не в моде с тех пор, как умерла старая королева. Везли на лафете. Виктория и Альберт. Панихида во Фрогморе[61]. Но в конце концов она таки сунула себе в шляпу фиалки. Суетна до глубины души. Всё ради тени. Принц-супруг даже не король. Самое главное был сын. Что-то новое, на что можно было надеяться, непохожее на прошлое, по которому она тосковала. Она никогда не вернется. Кто-нибудь должен уйти первым: один, в землю; и больше никогда не лежать в ее теплой постели.

– Как живете, Саймон? – тихо сказал Нед Ламберт, пожимая руку. – Целую вечность вас не видел.

– Отлично. Что слышно в богоспасаемом городе Корке?

– Я был на бегах в Корк-парке в понедельник на Светлой неделе, – сказал Нед Ламберт. – Всё те же гроши. Жил у Дика Тайви.

– А как почтенный Дик?

– Между ним и небом нет ничего, – ответил Нед Ламберт.

– Вот так раз! – сказал м-р Дэдалус со сдержанным удивлением. – Дик облысел!

– Мартин хочет сделать сбор в пользу детей, – сказал Нед Ламберт и показал пальцем вперед. – Два-три шиллинга с носа. Чтоб не дать им помереть, покуда не выяснится со страховкой.

– Да, да, – нерешительно сказал м-р Дэдалус. – Вон тот впереди, это старший?

– Да, – сказал Нед Ламберт, – рядом с братом жены. А позади него Джон Генри Ментон. Он подписался на фунт.

– Я так и думал, – сказал м-р Дэдалус. – Я не раз говорил бедняге Пэдди, чтоб он за него держался. Джон Генри лучше многих.

– Как это так вышло? – спросил Нед Ламберт. – Пил, должно быть?

– Многие хорошие люди пьют, – сказал м-р Дэдалус, вздохнув.

Они остановились у двери часовни. М-р Блум стоял за мальчиком с венком, смотрел на его гладкие, прилизанные волосы и тонкую морщинистую шею над новеньким, чистеньким воротничком. Бедный мальчик. Он был при том, как отец? Оба без сознанья. В последнюю секунду приходят в себя и узнают в последний раз. Сколько еще дел было! Я должен О'Грэди три шиллинга. Понял ли бы он? Носильщики внесли гроб в часовню. В каком конце голова?

Через секунду он вошел вслед за другими, щурясь в полумраке. Гроб стоял на помосте перед алтарем, по углам – четыре высокие желтые свечи. Всегда перед нами. Корни Келлехер положил на два передних угла по венку, сделал мальчику знак стать на колени. Провожающие стали на колени, каждый у своего пюпитра. М-р Блум стоял позади у купели и, когда все опустились на колени, осторожно выронил из кармана неразвернутую газету и опустился на нее правым коленом. Он осторожно повесил свою черную шляпу на левое колено и, держа ее за поля, набожно склонил голову.

Причетник с медным ведром, в котором что-то было, вышел из дверей. Священник в белом вышел вслед за ним, оправляя одной рукой епитрахиль, прижимая другой маленькую книжку к своему жабьему брюху. Кто будет читать эту книжку? Я, сказал поп.

Он остановился у гроба, и священник, плавно квакая, начал читать свою книжку.

Патер Коффи. Я знаю, что его фамилия похожа на гроб[62]. Domineamine. А морда у него толстая. Командует всем. Мускульный христианин[63]. Горе тому, кто на него косо взглянет: священник. Ты – Пётр. Он лопнет сбоку, как овца в клеверном поле, говорит про него Дэдалус. Брюхо у него как у отравленной дворняги. До чего смешные выражения этот человек придумывает! Хххн: лопнет сбоку.

Non intres in judicium cum servo tuo, Domine[64].

Чувствуют себя более важными, когда над ними молятся по-латыни. Заупокойная месса. Траурные вуали. Почтовая бумага с черной каймой. Имя в церковной книге. Холодно тут. Должно быть, хорошо питается, сидит тут всё утро в темноте, потопывает ножками, ждет следующего, пожалуйста. И глаза как у жабы. С чего у него так брюхо вспучило? У Молли пучит живот от капусты. Воздух здесь такой, может быть? Точно у него брюхо полно газов. Тут, должно быть, чертовски много газов. Мясники, например: становятся как сырые бифштексы. Кто это мне рассказывал? Мервин Браун[65]. Под сводом Сент-Вербэрга[66] чудесный старинный орган, сто пятьдесят, иногда приходится делать дырки в гробу, чтобы газ вышел, и поджигать его. Так и дует оттуда: голубой. Вдохнешь его раз, и каюк.

Коленная чашечка у меня болит. Ой! Вот так лучше.

Священник достал из ведра, поданного причетником, палку с набалдашником и помахал ею над гробом. Потом он перешел на другую сторону и опять помахал. Потом он вернулся и положил ее обратно в ведро.

Всё точно написано: он обязан так делать.

Et ne nos inducas in tentationem[67].

Причетник отвечал пискливым дискантом. Я часто думал, надо брать в услужение мальчиков. Так лет до шестнадцати. Потом, разумеется…

Кажется, это была святая вода. Сыпал из нее сон. Должно быть, ему здорово надоело махать этой штукой над любым трупом, какой ему ни притащат. Не мешало бы ему посмотреть, над кем он машет. Каждый день свежая порция: мужчины средних лет, старухи, дети, умершие от родов женщины, бородатые мужчины, лысые дельцы, чахоточные девушки с крошечными, воробьиными грудями. Круглый год он говорил одни и те же слова молитвы над ними и кропил их водой: сном. Теперь Дигнэма.

– In paradisum[68].

Сказал, что он переселился в рай или находится в раю. Говорит это над каждым. Скучное занятие. Но должен же он что-то говорить. Священник закрыл свою книжку и ушел в сопровождении причетника. Корни Келлехер отворил боковые двери, вошли могильщики, опять подняли гроб, вынесли его и поставили на тачку. Корни Келлехер дал один венок мальчику, а другой зятю. Все вышли вслед за ними через боковые двери на свежий, серый воздух. М-р Блум вышел последним, засовывая газету в карман. Он строго смотрел в землю, покуда тачка не свернула налево. Металлические колеса мололи гравий с резким скрежещущим криком, и стадо грубых сапог топало за тачкой по аллее могил.

Та-ри, та-ра, та-ри, та-ра, ти-ру. Батюшки, здесь нельзя петь.

– Могила О'Коннелла, – тихо сказал м-р Дэдалус.

Кроткие глаза Пауэра глянули на вершину величавого конуса.

– Он покоится, – сказал он, – среди своего народа, старый Дан О. Но сердце его погребено в Риме. Как много погребено здесь разбитых сердец, Саймон!

– Ее могила вон там, Джэк, – сказал м-р Дэдалус. – Вскоре я лягу подле нее. Да призовет Он меня к Себе, когда Ему будет угодно.

Он съежился и начал тихо плакать про себя, слегка спотыкаясь на ходу. Пауэр взял его под руку.

– Ей там лучше, – сказал он мягко.

– Я надеюсь, – сказал м-р Дэдалус, слабо всхлипывая. – Надеюсь, что она на небесах, если они существуют.

Корни Келлехер вышел из рядов и пропустил процессию вперед.

– Какая грустная история, – вежливо начал м-р Кернан.

М-р Блум закрыл глаза и дважды грустно наклонил голову.

– Все уже надевают шляпы, – сказал м-р Кернан. – Я думаю, мы можем сделать то же самое. Мы последние. Это кладбище прямо ловушка.

Они надели шляпы.

– Его преподобие читал мессу слишком быстро, как по-вашему? – сказал м-р Кернан неодобрительно.

М-р Блум строго кивнул, поглядел в быстрые, налитые кровью глаза. Таинственные глаза, проникающие в тайну глаза. Кажется, масон: не наверно. Опять рядом с ним. Мы последние. В одной лодке. Надеюсь, он еще что-нибудь скажет.

М-р Кернан прибавил:

– Богослужение в протестантской церкви на Маунт-Джером гораздо проще, производит больше впечатления, должен признаться.

Блум осторожно согласился. Язык, конечно, совсем другое дело.

М-р Кернан сказал торжественно:

– Я есмь воскресение и жизнь. Это хватает за сердце.

– Определенно, – сказал м-р Блум.

Может быть, и сердце, но какое до всего этого дело тому, в ящике шесть на два фута, пятками на маргаритках? Не за что хватать. Средоточие всех чувств. Разбитое сердце. В сущности, всего-навсего насос, перекачивающий ежедневно тысячи галлонов крови. В один прекрасный день он закупоривается, и – конец всему. Сколько их тут лежит кругом: легких, сердец, печеней. Старые, ржавые насосы: ну их к черту! Воскресение и жизнь. Раз ты мертв, ты мертв. Эта идея о Страшном суде. Всех вытащат из гробов. Лазарь, иди вон! И он пришел шестым и проиграл скачки. Встань. Страшный суд. Все начнут тогда искать свои печени, легкие и прочее барахло. Попробуй найди всё в одно утро. Пыли на вес пенни в черепе. В весе пенни двенадцать граммов. Монетный вес.

Корни Келлехер поравнялся с ними.

– Всё идет как по маслу, – сказал он. – Что?

Он поглядел на них выпученными глазами. Плечи как у полицейского. Ну тебя с твоим трам-тарарамом.

– Как и следовало ожидать, – сказал м-р Кернан.

– Что? А? – сказал Корни Келлехер.

М-р Кернан успокоил его.

– Кто это там сзади, с Томом Кернаном? – спросил Джон Генри Ментон. – Мне его лицо знакомо.

Нед Ламберт оглянулся.

– Блум, – сказал он. – Мадам Мэрион Твиди, та, что пела, то есть поет. Она его жена.

– Совершенно верно, – сказал Джон Генри Ментон. – Я давно ее не видел. Она была красивой женщиной. Я танцевал с ней, постойте-ка, шестнадцать, семнадцать невозвратных лет тому назад, у Мата Диллона, в Раундтауне. Хороший был кусочек.

Он оглянулся.

– Кто он такой? – спросил он. – Чем он занимается? Кажется, он по писчебумажной части? Помнится, мы с ним как-то повздорили за игрой в шары.

Нед Ламберт улыбнулся.

– Верно, – сказал он, – служил у Висдом Хели. Вояжером по промокательной бумаге.

– Господи, – сказал Джон Генри Ментон, – как она могла выйти за такого болвана? Она тогда была бедовая баба.

– И сейчас такая, – сказал Нед Ламберт. – А он сборщик объявлений.

Большие глаза Джона Генри Ментона устремились вперед.

Тачка свернула в боковую аллею. Тучный господин, скрытый кустарником, благоговейно снял шляпу. Могильщики притронулись к козырькам.

– Джон О'Коннелл, – сказал м-р Пауэр, довольный. – Он никогда не забывает друзей.

М-р О'Коннелл молча пожал всем руки. М-р Дэдалус сказал:

– Вот я и опять посетил вас.

– Мой дорогой Саймон, – сказал смотритель кладбища тихим голосом, – я вовсе не хочу, чтобы вы были моим клиентом.

Поздоровавшись с Недом Ламбертом и Джоном Генри Ментоном, он пошел рядом с Мартином Кэннингхэмом, поигрывая за спиной двумя ключами.

– Слышали историю, – спросил он их, – про Молкэхи из Кума?

– Я не слышал, – сказал Мартин Кэннингхэм.

Они как по команде склонили свои цилиндры, а Хайнз подставил ухо. Смотритель зацепил большими пальцами золотую часовую цепочку и конфиденциально нагнулся к их пустым улыбкам.

– История начинается с того, – сказал он, – что однажды туманным вечером двое пьяных явились сюда на могилу какого-то их друга. Они заявили, что его зовут Молкэхи из Кума, и им указали, где он лежит. Долго блуждали они в тумане, покуда наконец не нашли могилу. Один из них читает по буквам имя: Теренс Молкэхи. Другой поднимает голову и видит статую Спасителя, поставленную вдовой покойного.

Смотритель посмотрел на памятник, мимо которого они шли. Потом продолжал:

– И говорит, поглядев на священное изображение: ни капли сходства! Какой же это, говорит, Молкэхи, что ты мне рассказываешь?

Вознагражденный улыбками, он отстал и заговорил с Корни Келлехером; он взял у него бумаги, перелистал их и просмотрел на ходу.

– Всё это нарочно, – объяснил Мартин Каннингхэм Хайнзу.

– Я знаю, – сказал Хайнз, – знаю.

– Чтоб подбодрить, – сказал Мартин Каннингхэм. – По доброте душевной, не что иное.

М-р Блум подивился на толстое брюхо смотрителя. Все стараются быть с ним в хороших отношениях. Приличный человек этот Джон О'Коннелл, настоящий крепкий парень – как в объявлении о ключах Киз: не бойтесь, никто не пройдет, все виды пропусков отменены. Habeas corpus. Надо будет после похорон заняться этим объявлением. Я, кажется, написал «Болс-бридж» на том конверте, которым я накрыл письмо к Марте, когда она вошла и помешала мне. Надеюсь, оно не попало в ящик для неотправленных писем. Не мешало бы побриться. Седая колючая борода. Это первый признак, волосы седеют, и настроение портится. Серебряные нити в серых волосах. Смешно это, быть его женой. Откуда у него только взялась смелость сделать девице предложение? Переезжай ко мне, будем жить на кладбище. Соблазняет. Сначала ее, должно быть, захватило. Ухаживать за смертью. Ночами тени бродят, а кругом лежат мертвые. Тени кладбища, когда зевают могилы, и Даниэль О'Коннелл, несомненно, потомок; кто это утверждал, что он был удивительно плодовитый человек и притом великий католик, точно гигант во мраке? Блуждающий огонек. Газ из могил. Должен отвлекать ее внимание, чтобы она вообще забеременела. Женщины особенно возбудимы. Рассказывать ей в постели историю о привидениях, чтобы она заснула. Ты когда-нибудь видела привидение? А я да. Была непроглядная ночь. Часы только что пробили двенадцать. Здорово целуются, если их как следует взвинтить. Шлюхи на турецких кладбищах. Если поймать молодой, можно всему научить. Тут можно подцепить молодую вдовушку. Мужчины это любят. Любовь среди могил. Ромео. Приправа к удовольствию. В царстве смерти мы живы. Оба конца сходятся. Муки Тантала для бедных мертвецов. Запах поджариваемого бифштекса для голодных, грызущих корку. Появляется желанье. Молли хотела у окна. Как-никак у него восемь детей.

Многих на его глазах опускали в могилу, вот тут они лежат вокруг него, поле за полем. Священные поля. Было бы больше места, если бы хоронили стоя. Сидя или на коленях не годится. Стоя. Если случится землетрясение, покажется голова и простертая ввысь рука. Всю землю надо разбить на соты: прямоугольные клетки. А в какой он чистоте его содержит: подстриженная трава и бордюрчики. Свой сад майор Гэмбл называет Маунт-Джером[69]. Так оно и есть. Надо бы посадить мак. Китайские кладбища с исполинскими маками дают самый лучший <..>, мне Мастянский говорил. Ботанический сад как раз напротив. Кровь, просачиваясь в землю, дает новую жизнь. Тот же принцип, что у евреев, убивавших, говорят, христианских мальчиков. У каждого своя цена. Хорошо сохранившийся, жирный джентльменский труп недавно скончавшегося Вильяма Вилькинсона, бухгалтера-эксперта, три фунта тринадцать и шесть. С благодарностью.

Во всяком случае, почва чрезвычайно жиреет от трупного удобрения; кости, мясо, ногти, костехранилища. Ужасно. Зеленеют и розовеют, разлагаются. Моментально гниют в тощей сырой земле. Худые старики покрепче. Становятся солеными, что ли, вроде сыра. Потом чернеют, сукровица из них сочится. Потом высыхают. Мертвые головы. Клетки, или как их там, конечно, продолжают жить. Изменяются. Фактически вечная жизнь. Ничем не питаются, питаются собой.

Только червей, должно быть, чертовски много. Земля, наверно, прямо кишит ими. Прямо голова крюжится. Те чюдные маленькие девочки на пляже. А он довольно весело взирает на всё это. Испытывает чувство превосходства, когда видит, как других закапывают раньше его. Интересно, как он относится к жизни, острит: согревает себе сердечную полость. С бюллетенем. Спэрджон вознесся в небо сегодня в четыре часа пополуночи. Одиннадцать часов пополудни (конец занятий). Еще не прибыли. Пётр. Сами мертвые – мужчины наверняка – хотели бы услышать какую-нибудь остроту, а женщины – узнать, какие нынче моды. Сочную грушу или дамский пунш, горячий, крепкий и сладкий. От сырости. Надо же когда-нибудь посмеяться, тогда уж лучше так. Могильщики в «Гамлете». Показывает глубочайшее знание человеческого сердца. По поводу мертвых нельзя шутить по меньшей мере два года. De mortuis nil nisi prius[70]. Сначала пусть кончится траур. Трудно представить себе свои похороны. Что-то вроде шутки. Прочтите объявление о вашей смерти – говорят, будете дольше жить. Дает новую зарядку. Новый контракт на жизнь.

– Сколько у вас на завтра? – спросил смотритель.

– Двое, – сказал Корни Келлехер. – В половине десятого и в одиннадцать.

Провожающие разбились на группы и, осторожно обходя могилы, выстроились по обе стороны ямы. Могильщики принесли гроб и поставили его передним концом на край ямы, обвязав веревками.

Хоронят. Мы Цезаря пришли похоронить[71]. Его мартовские или июньские иды. Он не знает, кто тут есть, а ему и плевать.

Что это там за тощий тип в макинтоше? Кто это такой, интересно знать? А в конце концов, не всё ли равно. Вечно встречаешь кого-нибудь, о ком меньше всего думаешь. Человек может всю жизнь прожить в одиночестве. Ну да, может. Только надо иметь кого-нибудь, чтобы зарыл тебя, когда ты умрешь, впрочем могилу можно самому вырыть. Что мы и делаем. Только люди хоронят. Нет, муравьи тоже. Первое, о чем думаешь. Похоронить мертвеца. Вот Робинзон Крузо был верен природе. А Пятница и похоронил его. Пятница всегда хоронит Четверг, если вдуматься.

Бедный Дигнэм. В последний раз лежит на земле в своем ящике. Подумать только, какое количество ящиков – зря расходуют лес. Насквозь изъеден. Надо бы изобрести изящные носилки с этаким спуском, так и спускать их. Так-то так, только будут претензии, чтоб не хоронили с чужих носилок. Этакие чудаки. Положите меня в родную землю. Пригоршня пыли из Святой земли. Только мать и мертворожденного ребенка можно хоронить в одном гробу. Понимаю, что это значит. Понимаю. Чтобы оберегать его как можно дольше даже в земле. Дом ирландца – его гроб. Бальзамирование в катакомбах, мумии, тот же принцип.

М-р Блум стоял далеко позади, со шляпой в руке, считая обнаженные головы. Двенадцать. Со мной тринадцать. Нет. Тот, что в макинтоше, тринадцатый. Роковое число. Откуда он, черт побери, взялся? В часовне его не было, я готов поклясться. Дурацкое это суеверие насчет тринадцати.

Из хорошего, мягкого материала у Неда Ламберта костюм. Красноватый оттенок. У меня был в этом роде, когда мы жили на Ломбард-стрит. Он был когда-то франтом. По три раза в день менял костюм. Надо дать Мессиасу перелицевать мой серый костюм. Фу-ты! Он же крашеный. Его жена – я забыл, он не женат – или хозяйка могла бы для него вытаскивать нитки.

Гроб исчезал из виду, люди, стоящие на мостках над могилой, широко расставив ноги, спускали его. Они потянули, готово: и все без шапок. Двадцать.

Пауза.

Если бы мы все вдруг стали кем-нибудь другим.

Вдали закричал осел. Дождь. Совсем не так уж глуп. Говорят, никто никогда не видел мертвого осла[73]. Стыдятся смерти. Прячутся. Бедный папа тоже ушел.

Мягкий, сладкий ветерок обвевал обнаженные головы шепотом. Шепот. Мальчик у изголовья могилы двумя руками держал венок, спокойно глядя в черную открытую яму. М-р Блум встал позади дородного доброжелательного смотрителя. Сюртук хорошо сшит. Всех разглядывает – должно быть, примеривает, кто следующий. Да, покой надолго. Больше ничего не чувствовать. Только ту секунду чувствуешь. Чертовски, должно быть, неприятно. Сначала невозможно поверить. Ошибка, должно быть: кто-нибудь другой. Обратитесь в дом напротив. Подождите, я еще не хочу. Я еще не… Потом затемненная комната смерти. Света требуют. Вокруг шепчутся. Не хотите ли священника. Потом беготня, суетня. Делириум, всё, что ты всю жизнь скрывал. Борьба со смертью. Сон у него какой-то неестественный. Нажмите на нижнее веко. Следят, не заострился ли у него нос, не отвалилась ли у него челюсть, не пожелтели ли у него пятки. Убирают из-под головы подушки, пусть кончается на полу, всё равно ничего не поделаешь[74]. Дьявол на картине «Смерть грешника», показывающий ему женщину. Помирает, до того хочется обнять ее в рубашке. Последний акт «Лючии». Ужель тебя я не увижу? Бац! умирает. Наконец-то[75]. Еще немножко поговорят о тебе: забудут. Не забудьте помолиться о нем. Помяните его в ваших молитвах. Даже Парнелла. Потом очередь за ними: один за другим валятся в яму.

Ныне мы молимся за упокой его души. Надо надеяться, вам не плохо и вы не в аду. Славная перемена воздуха. Со сковородки жизни в огонь чистилища.

А сам-то он думает о яме, которая его ожидает? Говорят, если вздрогнешь на солнце, значит вспомнил. Кто-то прошел по ней. Первый звонок. Скоро и тебе. Моя в том конце, напротив Фингласа, купил себе там место. Мама, бедная мама, и маленький Руди.

Могильщики взялись за лопаты и стали наваливать тяжелые комья глины на гроб. М-р Блум отвернулся. Что, если он еще жив? Фу! Черт возьми, до чего это паршиво! Нет, нет. Он мертв, конечно. Конечно, он мертв. В понедельник умер. Надо издать закон, чтобы для верности прокалывали сердце или проводили в гроб электрический звонок или телефон и чтоб было какое-нибудь отверстие для воздуха, прикрытое полотном. Сигнал бедствия. Три дня. Летом это довольно долго. И как только уверенность, что всё, – моментально от них избавляться.

Глина падала глуше. Уже начинается забвение. С глаз долой, из сердца вон.

Смотритель отошел на несколько шагов и надел шляпу. Хватит с него. Провожающие успокаивались один за другим и скромно надевали шляпы. М-р Блум надел шляпу и поглядел вслед дородной фигуре, быстро удалявшейся по лабиринту могил. Спокойно, уверенный в себе, шел он по полям скорби[76].

Хайнз что-то заносит в записную книжку. А, фамилии. Да ведь он их все знает. Нет: подходит ко мне.

– Я записываю имена, – шепнул Хайнз. – Как вас зовут по имени? Я не помню точно.

– Л, – сказал м-р Блум, – Леопольд. И запишите также Мак-Коя. Он меня просил.

– Чарли, – сказал Хайнз, записывая. – Я знаю. Он когда-то работал во «Фримэне».

Действительно работал, до того, как устроился в морге у Луиса Бэрна. Превосходная идея для врачей – вскрытие трупов. Находят то, что, им кажется, они знают. Он умер во вторник. Его выгнали. Удрал с деньгами за несколько объявлений. Чарли, ты мой душка[77]. Вот почему он меня просил. Ну, ладно, не беда. Всё в порядке, Мак-Кой. Спасибо, старина; премного обязан. Пусть остается со своим обязательством: ничего не стоит.

– Послушайте, – сказал Хайнз, – а вы не знаете того парня, в этом, того парня, что стоял там, на нем еще был этот…

Он поглядел по сторонам.

– Макинтош. Да, я его видел, – сказал м-р Блум. – А где он теперь?

– Мак-Интош, – сказал Хайнз, записывая. – Я его не знаю. Это его фамилия?

Он отошел, глядя по сторонам.

– Нет, – начал м-р Блум, обернулся и остановился. – Слушайте, Хайнз.

Не слышит. Что? Куда он пропал? Ни следа. Что за чушь! Кто-нибудь видел? Ка е эл эл и. Стал невидимым. Господи Боже мой, что с ним случилось?

Седьмой могильщик остановился подле м-ра Блума и поднял свободную лопату.

– Ах, простите!

Он поспешно отошел в сторону.

Глина, коричневая, влажная, стала видима в яме. Она поднималась почти через край. Насыпь влажных комьев росла всё выше, росла, и могильщики бросили лопаты. Снова все на несколько секунд сняли шляпы. Мальчик прислонил свой венок к углу: зять свой – к куче. Могильщики надели шапки и понесли облепленные землей лопаты к тачке. Потом слегка постукали ими о землю – чисто. Один нагнулся и снял с лопаты длинный пучок травы. Другой отделился от товарищей и медленно пошел, держа на плече свое синеблещущее оружие. Еще один молча сматывал у изголовья могилы канат, на котором спускали гроб. Его пуповина. Зять, отвернувшись, сунул ему что-то в свободную руку. Безмолвная благодарность. Сожалею, сэр: беспокойство. Кивок. Знаю. Это вам.

Провожающие уходили медленно, без цели, боковыми тропинками, на минутку останавливаясь, чтобы прочесть имя на плите.

– Пойдем кругом, мимо могилы вождя[78], – сказал Хайнз. – У нас еще есть время.

– Пойдем, – сказал м-р Пауэр.

Они свернули направо, вслед за своими медленными мыслями. Беззвучный голос м-ра Пауэра сказал благоговейно:

– Говорят, его вовсе и нет в могиле. В гроб будто бы положили камни. Настанет день – и он вернется.

Хайнз покачал головой.

– Парнелл никогда не вернется, – сказал он. – Он лежит здесь, всё, что в нем было смертного. Мир праху его.

М-р Блум, никем не замеченный, пошел вдоль аллеи грустных ангелов, крестов, сломанных колонн, фамильных склепов, каменных надежд, молитвенно поднимавших очи горе, сердец и рук старой Ирландии[79]. Гораздо умней было бы все эти деньги потратить на помощь живым. Молитесь за упокой его души. А кто-нибудь в самом деле молится? Сунули в землю, и дело с концом. Как в угольную яму. Потом сваливают в кучу, чтобы скорей отвязаться. День всех усопших. Двадцать седьмого приду на его могилу. Десять шиллингов садовнику. Выпалывает сорные травы. Сам уже старик. Согнувшись пополам, щелкает ножницами. На пороге смерти. Покинувший. Ушедший из жизни. Как будто они это делают добровольно. Дали дуба, все до одного. Который сыграл в ящик. Гораздо интересней, если бы было сказано, кто они такие были. Такой-то и такой-то, каретник. Я был вояжером по линолеуму. Я платил пять шиллингов за фунт. Или у женщины, со сковородкой. Я чудно готовила тушеное мясо по-ирландски. Эклога на сельском кладбище названье стихотворенья чье это не то Вордсворта не то Томаса Кэмпбелла[80]. Обрел вечный покой, говорят протестанты. Как у старого д-ра Муррена. Великий врач призвал его к себе. Ну конечно, для них это божья пашня[81]. Чу́дная загородная дача. Всё заново оштукатурено и окрашено. Идеальный уголок, можно спокойно покурить и почитать Church Times. Брачные объявления без всяких прикрас. Ржавые венки висят на шестах, гирлянды из бронзовых листьев. Лучше бы превратить всё это в деньги. Впрочем, цветы поэтичней. А эти приедаются, никогда не вянут. Ничего не выражают. Иммортели.

Птица сидела, как ручная, на тополевой ветке. Точно набитая. Точно подарок на свадьбу, который нам преподнес гласный Купер. Кш! Ни с места. Знает, что тут нет рогаток, нечем в нее стрелять. Мертвое животное еще грустней. Мусинька-пусинька хоронит маленькую мертвую птичку на кухне в спичечной коробке, венок из маргариток и осколки пестрого стекла на могилу.

А это святое сердце: показывает. Нараспашку. Должно бы быть сбоку и красное, как настоящее сердце. Ирландская святыня или что-то в этом роде. Вид почему-то очень недовольный. К чему всё это? Может, птицы прилетят и будут клевать, как у того мальчика с фруктами в корзине[82], но он сказал нет, потому что они могли испугаться мальчика. Это Аполлон был.

Как их много. Все когда-то гуляли по Дублину. В бозе почили. Что ты ныне есть, тем некогда были мы.

Кстати, как их всех запомнить? Глаза, походка, голос, ну, голос, да: граммофон. Держите граммофон в каждой могиле или в каждом доме. После обеда в воскресенье. Поставь-ка бедного дорогого прадедушку. Краараак. Аллооалло чрезвычайнорад краак чрезвычайнорадвидетьвасопять аллоалло чревзра коптфс. Напоминает голос, как фотография лицо. Иначе как вы вспомните лицо через пятнадцать лет? Чье, например? Например, того парня, что умер, когда я служил у Висдом Хели.

Ртстстр! Камешки гремят. Обожди. Стоп.

Он напряженно заглянул в каменный склеп. Какое-то животное. Подожди. Вот оно бежит.

Жирная серая крыса пробежала вдоль стены склепа, гремя камешками. Старожил: прадедушка: знает все ходы и выходы. Серое проползло под плинтус, свернулось под ним. Тут клад спрятать хорошо.

А кто тут лежит? Покоятся останки Роберта Эмери. Кажется, Роберта Эммета хоронили здесь при свете факелов[83].

Теперь хвост исчез.

Этакая бестия в одну минуту с тобой справится. Дочиста обгложет кости, плевать ей, кто и что. Обыкновенная пища для них. Труп – это испортившееся мясо. Ну а сыр что такое? Труп молока. Я читал в «Путешествиях в Китай»[84]: китайцы говорят, что белый воняет трупом. Сжигать лучше. Священники слушать об этом не хотят, хлопочут за конкурирующую фирму. Оптовые сжигатели и поставщики голландских печей. Эпоха чумы. Ямы с негашеной известью, сжигают дотла. Живодерня. Прах к праху. Или хоронить в море. Где это башня молчания парсов[85]? Съеден птицами. Земля, огонь, вода. Говорят, приятней всего тонуть. В один миг проносится вся жизнь. А снова возвращаться к жизни – нет. А в воздухе хоронить никак нельзя. С воздухоплавательной машины. Интересно, скоро ли распространится новость, когда спустят свежего? Подземное сообщение. Мы от них и научились. Нисколько бы не удивился. Регулярное здоровое питание для них. Еще и умереть как следует не успеешь, а мухи уже тут как тут. Учуяли Дигнэма. На вонь не обращают внимания. Белая, как соль, рассыпчатая трупная каша: на запах, на вкус как сырая белая репа.

Впереди мерцали ворота: еще отперты. Обратно в мир. Довольно. Всякий раз приближаешься на шаг. В последний раз, когда я тут был, хоронили миссис Синико[86]. Бедный папа тоже. Любовь, которая убивает. Даже разрывают ночами землю с фонарем, вроде того случая, что я читал, ищут свежепогребенных женщин или даже разлагающихся с открытыми трупными язвами. Сразу мороз по коже. Я явлюсь к тебе после смерти. Мой дух явится к тебе после смерти. Есть другой мир после смерти, называется ад. Я терпеть не могу тот другой мир, писала она. Я тоже. Еще много чего можно увидеть, и услышать, и почувствовать. Чувствовать подле себя живые, теплые существа. Пусть они спят в своих червивых постелях. До меня еще очередь не дошла. Теплая полнокровная жизнь.

Из боковой аллеи вынырнул Мартин Кэннингхэм, говоря что-то серьезное.

Стряпчий, я думаю. Я знаю его лицо. Ментон. Джон Генри, стряпчий, комиссионер по клятвам и присягам. Дигнэм часто ходил в его контору. Мат Диллон, давным-давно. Веселые вечеринки у Мата. Холодная дичь, сигары, бокалы. Поистине золотое сердце. Да, Ментон. Чуть не лопнул от бешенства в тот вечер на площадке для игры из-за того, что я налетел на него. Чистая случайность: мой косой бросок. С того момента он меня и невзлюбил. Ненависть с первого взгляда. Молли и Флуи Диллон под руку под кустом сирени, хохотали. Такие, как он, всегда смертельно обижаются, когда присутствуют женщины.

На цилиндре сбоку пролом. В карете, наверно.

– Простите, – сказал м-р Блум подле них.

Они остановились.

– У вас цилиндр слегка помялся, – сказал м-р Блум и показал. Джон Генри Ментон секунду смотрел на него, не шевелясь.

– Вот тут, – помог Мартин Кэннингхэм и тоже показал.

Джон Генри Ментон снял цилиндр, выправил складку и тщательно обтер ворс рукавом. Он снова напялил цилиндр на голову.

– Теперь всё в порядке, – сказал Мартин Кэннингхэм.

Джон Генри Ментон дернул головой в знак благодарности.

– Благодарю вас, – сказал он коротко.

Они пошли к воротам. М-р Блум уныло поплелся сзади, на расстоянии нескольких шагов, чтобы не подслушивать. Мартин поучал. Мартин может обкрутить такого болвана вокруг пальца так, что тот даже не заметит.

Глаза как у устрицы. Ничего. После еще пожалеет, когда поймет. Превосходство на моей стороне таким образом.

Благодарю вас. Как мы сегодня утром великолепны.

Анри Матисс, 1935 год, из серии «Улисс» из шести гравюр,

29,9 × 21 см