Литературовед жаждет тигриного прыжка в прошлое; книжный обозреватель – проблесков настоящего. Роман меж тем представляет собой рельефную карту времени, на которой борозды и отроги отмечают вторжение истории в индивидуальную жизнь или же ее красноречивое молчание. Таким образом, все романы историчны; но жизнеспособность полнокровного романа XIX века, «реалистического» романа, основывалась на протагонизме, то есть способности его главного героя вынести молниеносные удары истории и выжить в какой-то запоминающейся форме, которой вполне могла быть просто смерть (или ее американский эквивалент – провал). Такие хроники должны были пройти сквозь тройственное фолкнеровское горнило Опыта, Наблюдения и Воображения, причем сильнейшее из них триумфально проходили через все три.
Между тем, по мере стабилизации социального материала этих романов постепенно складывалось впечатление, что роман – это, по сути, жанр или фиксированная форма, подобная тем, которые ему предшествовали (и чей распад, по мнению Лукача, обусловил его возникновение). Был ли в таком случае континент «реалистической» литературы XIX века неким сплошным временным массивом, который можно пересечь, следуя непрерывной истории? Несомненным является то, что в XX веке этот гипотетический материк начал достоверно распадаться на множество архипелагов и отдельных островков. Мы продолжаем использовать этот общий термин, но каждый по-настоящему оригинальный или амбициозный роман ищет самостоятельного формального решения, даже если он претендует на то, чтобы читаться как роман в смысле XIX века.
Теперь уже привычное разделение между модернизмом и реализмом начинает уступать место некой новой расстановке, где массовая культура – категории «дорожных» книг и литературы с кассы супермаркета, заменившие старые жанры, – начинает процветать в оппозиции к предшествующей модернистской «классике» университетских гуманитарных курсов, в то время как под воздействием силового поля глобализации новая романная продукция начинает сортироваться по категориям национального происхождения, сталкивая нас с чилийскими и бангладешскими романами, африканскими романами и европейскими (как восточными, так и западными) продуктами, которые массово подстраиваются под среднее гринвичевское время гегемонического английского языка с американским рынком в качестве конечной цели.
В нижеследующих эссе я не планировал полноценного tour du monde[25] по этой новой мировой литературе. Кратко рассмотрев ситуацию, в которой она оставляет предположительно гегемоническую американскую разновидность, я едва коснулся еще более гегемонической Центральной и Восточной Европы. Тем не менее, я действительно удовлетворен вниманием, уделенным Восточной Европе прошлого, периода Второй мировой войны, а также работами, которые регистрируют более глубокую историю насилия в Японии и Колумбии.
Не означает ли это, что в противовес частной жизни модного сегодня автофикшена эти исторические романы так или иначе выдвигают на первый план публичное измерение жизни, ставшее проблематичным? В этом, по крайней мере, есть нечто более исторически специфичное, чем привычное противопоставление индивида и общества – последнее здесь стало более массивным и застывшим, чем киберпространство Гибсона, но также более глобальным, в то время как индивид, если и не охвачен пресловутой «смертью субъекта», то, по крайней мере, страдает от более недавних клише, именуемых овеществлением и фрагментацией.
Возможно, секрет в следующем: то, что является новым и характерным для сегодняшнего романа и определяет историческую уникальность обсуждаемых здесь произведений, заключается в том, что они стремятся писать коллективное (to write the collective) или, по крайней мере, зафиксировать кризис индивида, пытающегося это сделать. Даже национальное государство больше не задает координаты наших бесчисленных судеб, хотя оно все еще присутствует, чтобы запечатлеть свою неспособность это сделать: оставаясь национально-историческими в своей сингулярности, другие формы коллективности, остаточные или стихийно зарождающиеся, предлагают залечить брешь, которую, возможно, и не осознавали ее субъекты, пока она не была зарегистрирована в рассматриваемых здесь работах. Вместе с тем, для сколько-нибудь точного прочтения этих документов и этих симптомов требуется своего рода формализм, при условии, что это социальный или, еще лучше, материалистический формализм, способный обнаружить глубинную историчность, археологической транскрипцией которой являются эти произведения.
«Нет настоящего, – восклицал Малларме. – Нет; настоящего не существует… нет голоса Множества, нет ничего. Невежественен тот, кто объявляет себя своим современником». В этих романах мы начинаем слышать, пусть и слабо, голоса современников.
Эти эссе были написаны в основном для New Left Review и London Review of Books. Я собрал их вместе по предложению Перри Андерсона, с которым я разделяю формирующее влияние сартровского экзистенциализма и страсть к историческому роману и его проблемам. Поэтому для меня большое удовольствие посвятить ему результаты моей работы – в знак товарищества и восхищения.