«Дневник освобождения моего отца» – это глубокое раскаяние за годы, прожитые в упрямом самодовольстве. Я была уверена, что все делаю правильно, но с возрастом пришли и сомнения. Теперь я вижу, что в молодости была самонадеянной эгоисткой и, конечно же, наделала много ошибок. Даже если Всевышний даст мне возможность вернуться в прошлое, я откажусь. Боюсь, что сгорю от стыда за присущее мне тогда себялюбие.
До сих пор не сгореть от стыда и продолжать жить мне помогает склонность к рефлексии. Друзья в шутку называют меня самоаналитиком и самопрогрессором. Они говорят, что мои сильные стороны – это умение разбираться в себе и расти над собой. Признаться, я тоже думала, что эти две вещи – единственное, что мне хорошо удается. И если благодаря этим склонностям я как-то справлялась, почему не признать, что мне повезло? В этом было мое утешение. Но, оглядываясь назад, я понимаю, что в этом был и корень проблем.
В детстве я каждый день сидела под высоким деревом в начале деревни и не сводила глаз с дороги, ведущей в уездный центр. Я представляла мир, существовавший вдали от деревни. Всякий раз, когда раздавался гудок паровоза, я думала о Сеуле, куда направлялся поезд. Я мечтала уйти дальше всех, подняться выше других. Однако проживая беспокойную жизнь, я в конце концов поняла, что мне, дочери партизана, не суждено оказаться дальше и выше. И что причиной моей трагедии было вовсе не партизанское прошлое матери и отца. Причина скрывалась в самом неуемном желании быть дальше и выше.
Только после пятидесяти мне открылось, что необязательно стремиться вперед и ввысь. Что там нет ни счастья, ни красоты. Что желание расти над собой только препятствует росту.
Вернувшись на малую родину, я нашла тот прекрасный мир, которого не отыскала в Сеуле. Я не имею в виду только цветение вишни на берегу реки Сомчжинган, закаты на горном пике Панябон или море облаков у пика Ногодан. Я говорю о людях. Старушка, живущая по соседству, не одобряющая ни «шибко холодную» цветущую вишню, ни «шибко пустячный» цветущий кизил; хозяйка ресторанчика, что, несмотря на мои протесты, не перестает носить мне еду, потому что «не поем – и силы не будет»; старая обманщица с рынка, убеждавшая, что недозрелые овощи станут мягкими, стоит их отварить; хозяйка еще одного ресторанчика, отчитавшая меня за то, что я села за самым дальним от кухни столиком, хотя все места были свободны (оказалось, что у нее артрит), – этот мирок полон настоящих, живых людей. Неважно, что старушка на рынке меня обманула. Видно, дела у нее идут совсем плохо. Ей тоже нужно на что-то жить. Да и разве обманывать и ругаться не свойственно всем людям без исключения?
«Видно, совсем худо, поэтому он или она так и сделали». Коронная фраза отца. Когда я наконец приняла его объяснение, я увидела, как прекрасен наш мир. Жаль, что я не слушала его раньше.
Отец! Твоя дочь слишком долго жила неправильно. Но понять это почти в шестьдесят лет все-таки лучше, чем не понять вовсе, согласен? Я благодарна за то, что ты дал мне сильное, как у мужчины, тело, и внешность, которую сам оценивал на «верхний нижний». Я говорю это искренне и прошу простить мое прежнее высокомерие, грубость и глупость. Спасибо тебе, отец. Даже малые дети говорят эти простые слова, но я смогла произнести их только сейчас, когда мне почти шестьдесят, а тебя давно нет на свете. Но что я могу поделать? Ведь у меня твой характер. Эту книгу твоя недостойная дочь посвящает тебе, отец.