Мы ехали уже долго. Ночь тянулась медленно, дорога петляла между деревьями, а лес вокруг был одинаковый — чёрный, глухой, без знакомых ориентиров. Я внимательно всматривался в каждый поворот, каждый куст, пытаясь выцепить хоть что-то знакомое. Бесполезно.

Сзади зашевелился Воробей. По характерному кряхтению я понял — спина у него болела знатно.

— Слушай, Шельма, — прохрипел он. — Я всё понять не могу. Как ты вообще Багирой стала?

Я краем уха слушал, но глаз с дороги не сводил.

— А всё просто, — начала, как всегда в своей нагловатой манере, Шельма. — Я в туалет ночью захотела, а гадить там, где сплю, не приучена. Пошла искать угол подальше. В итоге нашла технологический туннель. Пролезла через него в соседний цех. Сижу на горшке, слышу багирин голос. Она же сенс была, запалила, что кто-то ошивается в цехе. Завязалась драка. Ну я её даром и обездвижила. Затащила обратно в кислотный цех, растворила. Всё.

Воробей помолчал недолго, потом добавил:

— Ладно, а пороть-то нас зачем было? У меня до сих пор такое чувство, будто мне задницу молотком отбили.

Я услышал, как Шельма коротко усмехнулась.

— А ты думаешь, у меня выбор был? — огрызнулась она. — Откажись я — и всё. Образ Багиры рассыпался бы сразу. А Багира, если ты не заметил, любила пороть. Это было частью её репутации. Я должна была соответствовать.

Она сделала паузу и добавила уже холодно, почти без эмоций:

— Так что скажи спасибо, что я старалась не усердствовать. Была бы там настоящая Багира — ты бы сейчас не сидел в машине. Ты бы лежал в бараке, пластом, и не то что говорить — дышать нормально не мог бы. И точно бы не ехал прочь от Завода.

В салоне повисла тишина. Я почувствовал, как напряжение чуть спало. Все всё поняли. Без лишних слов.

— И ещё, Воробей, — добавила Шельма. — Не сектанты это, а муры, про которых мы не знали. Они рабов продают другим мурам. Ну или работают в связке, я не поняла. Меня, то есть Багиру, отправляли, чтобы я партию рабов передала другим мурам. Но те рабы совсем замученные были. Тебя Воробей ждала та же участь. Выжали бы из тебя все соки, а потом продали внешникам на органы. Так что ты мне вдвойне благодарен должен быть. Вы сами-то не поняли еще, что это не сектанты. У сектантов нет такой координации и слаженности, как у ЧОПа какого-нибудь. Все в одинаковой форме, караулы, патрули, четкая субординация. Одежда у всех одинаковая, как в военной части.

Ответа не последовало. Все были согласны с её словами.

Мы ехали долго. Лесные дороги путались, дробились, снова сходились. Фары выхватывали из темноты то одинаковые стволы, то знакомые, почти родные повороты — и каждый раз оказывалось, что это обман, очередной клон дороги, ведущий в никуда.

В салоне машины все молчали. Воробей пару раз хотел что-то сказать, но осекался, только смотрел в боковое стекло. Студент дремал урывками, вздрагивая на кочках.

И вот, когда уже начало казаться, что дорожный лабиринт бесконечен, дорога вдруг изменилась. Не резко — наоборот, почти незаметно. Появился знакомый уклон, характерный изгиб, старая знакомая колея. Машина мягко выкатилась из леса, и перед нами раскрылось расчищенное поле, посреди которого — тёмная громада ТЭЦ, с бетонными силуэтами стен и башен.

И в ту же секунду воздух перед внедорожником вспорола пулемётная очередь. Комья земли взметнулись перед самым капотом, трассеры прошили ночь, оставив после себя глухое эхо. Я ударил по тормозам, машина встала как вкопанная.

Точно! — мелькнуло в голове. — Мы же не УАЗике.

Я медленно потянулся к ручке двери. Открыл. Вылез, не делая резких движений. Поднял руки. Сделал пару шагов влево от машины и замер, глядя в сторону тёмных бойниц.

Где-то наверху что-то щёлкнуло, потом в воздухе появился негромкий зудящий звук. Дрон. Он подлетел быстро, уверенно, завис передо мной, потом сместился, описывая круг вокруг машины. Красный огонёк скользнул по корпусу, по колёсам, по салону.

— Выходите, — тихо сказал я, не оборачиваясь. — Все. Медленно. Чтобы нас видели.

Двери открылись одна за другой. Воробей, Студент, Шельма вышли и встали на поле чуть поодаль друг от друга. Дрон ещё несколько минут кружил, сканировал, зависал. Потом поднялся выше и застыл над крышей внедорожника.

И тогда из динамика над стеной раздался голос:

— Проезжайте.

Я сел обратно за руль. Завёл двигатель. Медленно повёл машину вперёд. Перед нами начал опускаться подъёмный мост, перекрывая ров перед бетонной стеной. Я въехал в ворота стаба и только теперь позволил себе выдохнуть. Мы дома.

Машину сразу сдали на осмотр и пошли по своим комнатам. Из комнаты — сразу в душ. Я долго мылся. Смывал с себя запах Завода, кислоты, бегунов, ночного леса. Затем — столовая. В столовой собрались уже все вчетвером, сели за один стол и начали молча поглощать пищу. Только Воробей хмыкал, потирая спину.

— Всё-таки… — начал он и замолчал.

Шельма даже не посмотрела в его сторону.

— Скажи спасибо, что ходишь, — спокойно сказала она. — Была бы настоящая Багира — ты бы сейчас не ел.

Вдруг к нашему столу подошел посыльный.

— Термит, — сказал он. — Гренадер ждёт. Сейчас.

Я быстро доел и пошел к Гренадёру. Его кабинет не изменился. Всё тот же стол, карта кластеров, отметки, железная кружка с чаем. Сам он сидел, откинувшись на спинку кресла, и смотрел на меня внимательно.

— Садись, — сказал он. — Рассказывай.

Я рассказал. Коротко. Без приукрашивания. Про то, как нашли нужый кластер и залутались. Про то, как потеряли УАЗик. Про Завод, про метки.

Гренадер слушал, не перебивая.

— Значит так, — сказал он, когда я закончил рассказ. — УАЗ списан. Трофеев нет. Людей ты привёл обратно. Живых.

Он посмотрел мне прямо в глаза.

— Это не провал, Термит. Это опыт. Дорогой, сука, но полезный.

Я кивнул.

— Но, — продолжил он, — в следующий раз так не будет. Ты либо приносишь хабар, либо не идёшь вообще. Стикс не любит романтиков.

— Понял, — ответил я.

— Ты говорил про клеймение, — вспомнил Гренадер. — Покажи.

Я засучил рукав кофты.

— Такое вижу впервые, — задумчиво сказал Гренадер, глядя на моё предплечье. — Сходика-ты к Йоду, пусть посмотрит. Всё, свободен, больше не задерживаю.

Сразу же после разговора с Гренадером я зашел к знахарю и показал клеймо. Тот усадил меня на стул и как в прошлый раз начал водить руками над моей головой. В этот раз водил долго. Затем отшел, сел за стол напротив и сказал:

— Интересный случай. С таким я еще не сталкивался. Но про этот дар знаю. Теперь ты связан невидимой нитью с хозяином дара. Дальность действия связи не знаю, но думаю, что не больше километра.

— А может мне это клеймо прижечь, или кожу срезать? — спросил я у Йода.

— Не поможет, — ответил он. — У тебя клеймо сейчас внутри, как и твой собственный дар. И метка эта активируется, когда ты окажешься на расстоянии срабатывания клейма. Чтобы избавиться от метки — нужно уничтожить хозяина, другого способа нет. Но ты метку срежь, чтобы не маячить, когда неожиданно встретишь хозяина. Стикс такой, он тебе обязательно устроит встречу с ним.

— Тогда другой вопрос. Хозяин клейма сам его должен ставить?

— Нет. Тебе же его рисовали пастой. Вот тот кто пасту зарядил, тот и хозяин.

После разговора со знахарем я сразу обошел всех членов команды и сказал, что клеймо нужно срезать на всякий случай, чтобы не светить им лишний раз. Затем сразу пошёл в санчасть, где меня встретила медсестра в белом халате.

Я узнал её сразу. Комната Шельмы, тот вечер, когда мы остались вдвоём под действием спирта и животных рефлексов. Тогда она зашла в неподходящий момент. Сейчас — ничего. Лицо спокойное. Ни намёка на то, что мы уже знакомы. Будто мы вообще никогда не пересекались.

Я показал руку. Повернул кисть так, чтобы клеймо было хорошо видно.

— Хочу срезать, — сказал я.

— Хорошо, — спокойно ответила медсестра и достала ампулу из шкафчика.

— Лайт-спек, — сказала. — Высшего качества. Счёт Гренадеру предоставлю.

Я раньше такой не колол. Я вообще еще ни разу никакой спек не колол. Дорогое удовольствие. Игла вошла легко. И почти сразу мир изменился. Не резко — мягко, как будто кто-то повернул регулятор насыщенности. Цвета стали ярче, контуры — чётче, мысли — лёгкими. Тело наполнилось тёплой, спокойной эйфорией.

— Теперь ничего не почувствуешь, лучше любого обезбола, — сказала медсестра.

Она положила на стол скальпель. Я взял его и начал срезать кожу. Кожа поддавалась легко и безболезненно, будто это вообще не моя рука, а учебный манекен. Спек делал своё дело. Я аккуратно шёл по периметру выжженного рисунка клейма, снимая верхний слой, как старую наклейку.

В этот момент дверь открылась. Студент застыл на пороге, глаза расширились. Картина, видимо, выглядела жёстко: я спокойно, почти лениво, срезаю кожу со своей руки, а на лице — ни тени боли.

— Подожди минут пять, — сказал я буднично, не поднимая головы.

Он молча кивнул и сел на кушетку боком, отвернувшись.

Я закончил. Положил кусок кожи на лоток. Скальпель положил рядом на стол. Медсестра тут же обработала рану, наложила повязку, забинтовала всё аккуратно.

— Готово, — сказала она.

Я встал, проверил, как сгибается рука. Всё в норме.

— Твоя очередь, — сказал Студенту и вышел.

Когда я вышел из санчасти, коридор показался непривычно длинным и каким-то… мягким. Шаги звучали глухо, будто я шёл не по бетону, а по плотному ковру. Лайт-спек ещё держал. Поднялся на второй этаж, к себе. Закрыл дверь, присел на кровать, потом просто лёг, не раздеваясь, закинув забинтованную руку на грудь.

И вот тут мысли наконец начали сладываться в нормальный порядок. Мы выжили. Это была первая и главная мысль. Мы вышли из плена Завода. Не красиво, не с победным маршем, без трофеев, без добычи, без УАЗика, но все выбрались живыми.

Да, теперь на нас висит это проклятое клеймо. Даже не висит — спряталось. Связь осталась, и я это понимал слишком хорошо. Где-нибудь потом, в другом стабе, или на дальнем кластере, когда будем лутаться, оно может напомнить о себе в самый неподходящий момент. Но это потом.

Сейчас — мы не в клетке. Не под прицелами автоматов. Не под прессом чужой воли. Сейчас у нас есть крыша над головой, стены и относительная безопасность. А по меркам Стикса это уже почти счастье.

Я смотрел в потолок и ловил себя на том, что не кручу в голове худшие сценарии. Обычно мозг работает именно так: а если, а вдруг, а что будет, когда… Сейчас — нет. Мысли текли ровно, спокойно. Лайт-спек делал своё дело не хуже любого психотерапевта. Всё плохое как будто отодвинулось на задний план, перестало давить.

Я не чувствовал вины. Не чувствовал страха. Даже злости не было. Только усталость и странное, почти непривычное ощущение, что на данный момент всё сложилось правильно.

Живы — значит, разберёмся, — подумал я.

Эта мысль показалась настолько правильной, что я даже усмехнулся. Глаза сами собой закрылись. Тело расслабилось, будто наконец получило разрешение выключиться.

Лайт-спек не только обезболил. Он приглушил тревогу, сгладил острые углы воспоминаний, оставив только главное: мы выбрались. А дальше… дальше будет видно. С этой мыслью я и уснул — быстро, глубоко, без снов.