2 декабря 1988 года. г. Москва. Святослав Степанович Григорьев

Что из себя представляла «Утка по-чешски»? Что ж — большая овальная тарелка, покрытая глянцевой коричневой подливкой, ломтики печеных яблок, кисловатый брусничный акцент, а в качестве гарнира — тушеная капуста и рассыпчатый картофель. Само мясо оказалось настолько мягким, что буквально отходило от кости и таяло во рту. Что-что, а готовить в ресторане «Прага» умели, и, в отличие от сервиса, повара не зря ели свой хлеб — работая на славу. Ах да. К блюду Русик принес мне рюмку бехеровки. То ли в подарок, то ли она шла в комплекте.

Пообедав, я отлучился на пять минут к администратору. Стильный усач было подумал, что я снова чем-то недоволен, но мне всего лишь нужно было сделать звонок. Вова не сразу согласился приехать, но когда узнал, что произошла неприятность с его сестрой, сперва попытался выяснить, что именно случилось. А когда я отказался отвечать по телефону, пообещал прилететь через полчаса. Собственно, после чего я и вернулся за стол к Алисе, которая как раз перешла к сладкому под полусладкое вино.

— Позвонил Вове, он скоро приедет, — сказал я девушке, брови которой в удивлении поднялись вверх. Реакция была понятной, потому я пояснил: — Алис, он твой старший брат, а я не могу быть рядом с тобой двадцать четыре на семь. Поэтому мы должны поставить его в известность о том, что случилось с Лехой.

— Он же вспылит и наделает глупостей! — надула губы Алиса. — Неужели нельзя было сперва меня спросить?

— Помнишь, вчера ты говорила мне про то, что я похож на стену? Своей надежностью? — спросил я девушку. Та, подумав, кивнула, впрочем, по дернувшемуся кончику носа было понятно, что она все равно недовольна. — Так вот, именно этим мужчина отличается от пацана. Пацан оставляет проблемы на самотек, а мужчина их решает. И мне не надо советоваться с тобой, чтобы тебя защитить. Мы с Вовой большие мальчики, и самое худшее, что может быть для нас — это быть в неведении происходящего с нашими близкими. Понимаешь, о чем я?

Девушка помолчала немного, но все же кивнула, правда взгляд её оставался немного колючим.

— Кроме того, как ты себе представляешь: если я не скажу другу о возможной опасности по отношению к его семье? А если что-то случится? Он мне потом что на это скажет?

— Ой! Ладно, — пожала Алиса плечами и отломила вилкой кусочек штруделя. — Мог бы просто сказать, что это такой способ проявить заботу. Главное, чтобы брат не наломал дров сам. Он может, поверь. Так что ты уж проследи.

Я, конечно же, пообещал, что попробую удержать Вову от глупостей, хотя у самого на уме были совершенно другие мысли. Глупостью было бы спустить ситуацию на тормозах. Да, вполне можно было бы посоветовать Футболисту дождаться завтра и поговорить с Ржавым, когда тот протрезвеет. Скорее всего, Леха осознает свой косяк и извинится. Но где гарантия, что, выпив вновь некоторое время спустя, он не выкинет еще более идиотский фокус, уже фатальный? Во всяком случае, рисковать и полагаться на случай я не хотел. Вопрос потенциальной опасности надо было решать раз и навсегда. Не жалея психику друга. А потому — подводить нужно было Вову к более жесткому решению вопроса.

Все это время, пока я размышлял, мы непринужденно общались с девушкой на отвлеченные темы и пили вино. Пока внутрь зала не ворвался синем вихрем взмыленный брат Алисы в иностранном голубом спортивном костюме легендарной фирмы «Адидас». Следом за ним бежал испуганный администратор.

— Ты как? Нормально? — плюхнувшись на стул у нашего столика, с беспокойством посмотрел Вова на сестру, а потом перевел на меня встревоженный взгляд. — Чо за кипишь, Славян?

— Это ко мне, — с извинением во взгляде посмотрел я на администратора и развел в стороны руки. — Напряженный день у друга. Принесите нам и нашему гостю еще бутылочку красного.

Дождавшись, пока усач нас покинет, по дороге что-то шепнув стоящему у стойки у двери Русику, я посмотрел на Вову.

— В общем, случилась неприятность, Вова. Когда я подъезжал забрать Алису от вашего подъезда, стал свидетелем сцены, в которой твой друг Ржавый тащил твою сестру за руку в свою машину помимо ее воли.

— Чо, бля? — рыкнул Футболист, отчего пожилая парочка за соседним столиком испуганно дернулась и недовольно покосилась в нашу сторону.

— Не ори! В приличном месте, а не дома, — поморщилась Алиса, но, не устояв перед требовательным взглядом брата, раздраженным тоном пояснила: — Стояла, ждала Славу. Тут мимо проезжал Леша со своими дружками — Витька вроде, Осипов еще там был. Двух других не помню. Ну, остановился, Леха вышел, начал спрашивать, кого жду, местный ли у меня парень.

— А его это почему ебет? — набычился Вован.

— Не знаю. Он пьяный был, — пожала плечиками девушка и, вздохнув, продолжила: — Ну, начал звать куда-то с ним поехать. А когда я отказалась, взял за руку и потащил в тачку. Я упиралась как могла, но он здоровый. Про тебя говорила, ему как об стенку горох. Ладно Слава подоспел!

— Вот гандон! — бахнул кулаком по столу Вова.

Я успокаивающе положил ладонь ему на руку, параллельно отмаяковав встревоженному Русику, что все нормально и чтобы тот не дергался.

— Ты не кричи, Вован. А то они еще ментов вызовут. Алисе мало приключений сегодня, что ли? — надавил я на братские чувства в надежде привести Вову к порядку. — Пойдем, покурим. Основное ты услышал. Так что нам надо остыть.

Я поднялся на ноги, потянув Вову под локоток. На дорожку подмигнул Алисе:

— Ты не скучай. Выбери нам по паре тортиков с собой. Мне «Птичье молоко» и «Прагу». Мы скоро.

Алиса ничего не ответила, только лениво потянулась к фужеру.

— Не, он ахуел? — прошипел мне в ухо Вова, когда мы спускались по лестнице вниз.

— Ахуел. Ты мне лучше скажи. Чо у вас происходит с ним? — спросил я.

Мы как раз вышли на свежий воздух и встали чуть сбоку от входа в ресторан возле урны. Вечерний московский холодок тут же обжег лицо.

— Да ничо не происходит, чо? — буркнул Вова эмоционально. Похлопал себя по карманам олимпийки, достал пачку «Винстона», вытащил сигарету и отправил в рот. — Я делами занимаюсь. Бабки собираю, адвокату нашего старшего, что ща сидит, передаю. Леха как со смерти Хавчика забухал — так только и пьет.

— Тебя с собой не зовет?

— Еще как зовет. Но ты правильно тогда сказал — надо дела делать. Вот я и делаю. А он все пьет и обижается, что я с ним гонять по кабакам отказываюсь, — Вова прикурил и сделал глубокую затяжку, выпустив клубы дыма в серое небо. — Но только причем тут мелкие обидки и сестра моя?

— При том, что он теперь главный у вас в городе, а не просто твой друг. А еще при том, что он, как ты говоришь, бухает. А неожиданная власть и водка — это опасное сочетание. Плюс ты же сейчас в группировке вашей второй после Ржавого?

— Ну, типа того.

— Ну и вот. Думаешь, мало желающих занять твое место? Кто короля гуляет, тот и собирает с него ништяки. Дуя в уши. Знаешь такую поговорку? — посмотрел я на Вову с иронией.

— Не знаю. Слышь, да мне вообще похуй! Он мою сестру за руку куда-то тащил! У моего, блядь, подъезда! Я бля буду ща ебало ему раскрошу!

— Ты не вкуриваешь, брат. Он больше не твой друг. Он твой старший. Нет, друг тоже. Но то что старший — это важнее. Причем не твой старший, а вообще в городе. Раскрошишь ебало старшему — покусишься на его авторитет. Это дорога в один конец, выбора у него не останется, — покачал я головой.

Вова замер, брови его собрались у переносицы, и он с сомнением посмотрел на меня.

— Ты это типа чо? Схавать мне предлагаешь просто?

— Я не говорю «схавать». Я говорю: решать дело мордобоем — не вариант, — пожал я плечами, сунув руки в карманы джинсов. — А варианта два. Либо забыть, попробовав поговорить с ним на трезвую и ждать, что, когда он нажрется, он снова что-нибудь исполнит. Алиса-то у него всегда на виду. Либо… решать вопрос окончательно.

Сказав последние слова, я приоткрыл рот и выдохнул облачко пара. На Москву опускались ранние зимние сумерки, и температура стремительно падала.

— Да ну, брось. Ты же не про…

— Ну, ты прикинь ситуацию. Ты с ним поговоришь по трезвяку. Ему это явно не понравится. Плюс он затаит обиду и на Алису, и на меня. Подумает — мы тебе рассказали, пожаловались. Потом нажрется раз, нажрется два. Поделится со своими собутыльниками. Те его обиды поддержат, — я поднял взгляд на друга. — Догадываешься, что может быть дальше?

— Блядь! — зло выругался Вова и наотмашь запустил горящий алым окурок куда-то в сторону урны. Не попал.

— Нет. Если хочешь, забирай Алису и свою бригаду и перебирайся ко мне в Долгопрудный. Я тебе хлебную тему найду…

— Да ты ебанулся? — злобно зыркнул на меня Футболист. — Это мой город и мой район. Я что, как лох какой-то, буду от проблем ныкаться? Перед сестрой и пацанами позорится?

Вова нервно потянулся в карман, дрожащими от возбуждения пальцами снова достал раскрытую пачку и закурил.

— Значит так! Если хочешь помочь — забери пока Алису к себе. Скажи, ближе к ночи я за ней заеду. Ждите меня.

— Если надумал, с собой бери только самых близких. И лояльных.

— Надумал, — дернул головой Вова щелчком отправив недокуренный бычок в сторону урны. На этот раз попал.

— Ты уверен? Может, тебе помощь нужна? — спросил я уже в спину удаляющегося Футболиста.

Тот развернулся и, хмыкнув с грустной улыбкой на лице, ответил:

— Водки пару бутылок купи. Очень поможешь!

Повернулся на ходу ко мне спиной и нырнул на заднее сиденье «девятки» цвета мокрый асфальт. Тачка резко сорвалась с места, а за ней — припаркованная позади «пятерка». Я остался стоять на тротуаре, провожая их взглядом, поднял глаза на темнеющее небо и пошел обратно в тепло ресторана. Звёзд было совсем не видать.

2 декабря 1988 года. г. Москва. Роман Георгиевич Ребко

Дверь в квартиру Кисляка оказалась не заперта — приоткрытая створка чернела узкой щелью, пропуская в коридор запах табака, алкоголя и чего-то кислого. Рэмбо, сжимая в кармане куртки ТТ, стволом развернутым ко входу, осторожно толкнул дверь. Бесшумно, мягко ступая берцами по линолеуму, скользнул внутрь. За ним двигался Вова, тоже держа руку в кармане. Замыкал шествие светловолосый Шиша, аккуратно, без щелчка, притворив за собой дверь и накинув цепочку на всякий случай.

Быстро и без лишних слов осмотрели кухню — пусто, ванна — пусто, туалет — пусто. Прошли в зал. В нос ударил железный запах крови.

— Вов, — тихо позвал Роман, привлекая внимание друга, и мотнул головой в сторону спальни.

Парни переглянулись и шагнули внутрь. Посреди комнаты, неестественно раскинувшись на линолеуме, лежал Витя Кисляк — глаза остекленевшие, лицо серое. Рядом, откинувшись на спинку стула, замер Котя. Широко раскрытые глаза парня, еще недавно ясные и голубые, сейчас потускнели, потеряв всякий цвет, будто кто-то выключил свет изнутри.

Вова наклонился, прижал два пальца к сонной артерии Коти. Молча поднял голову и коротко кивнул Роману. Тот уже проверял пульс у второго.

— Готовы, оба, — констатировал Роман, выпрямляясь. Голос его был пуст, как и глаза.

— Эх, Вася, Вася… — покачал головой Вова. Он уже знал, что именно этот веснушчатый рыжий пацан оказался тем самым наводчиком на его хату. Третий из домушников, Федор, раскололся до жопы, едва они прижали его к стенке. Взгляд Вовы упал на газету, валявшуюся на столе рядом с телом Коти. Пододвинув рукой, оторвал уголок с корявыми каракулями. Прочитал. Помолчал несколько секунд, потом сунул в карман и прошептал, скорее в пустоту, чем для кого-то конкретно:

— Жаль пацана.

— А это, по ходу, Кисляк, — Рэмбо кивнул на распластанное тело уголовника. — Пырнул дважды, а потом словил две пули. Вторая — в сердце.

Он аккуратно перешагнул через лужу крови, присел на корточки рядом с Котей. Мельком осмотрел входные раны, потом взял со стола карандаш и осторожно, словно хирург скальпелем, приоткрыл им горловину мешка, который сжимали пальцы мертвого парня. Мешок был туго набит деньгами.

— А это наши бабки, — констатировал Роман, мельком глянув на Вову.

— Деньги с мешком забираем. Остальное не трогаем, — распорядился Вова, оглядывая комнату цепким взглядом. — Ментам анонимный звонок сделаем, пусть забирают. После через Славу-летёху заберем Котю и похороним по-человечески.

— Ствол жалко, — констатировал Роман, кивнув на «Макаров», валявшийся на полу в лужице крови.

— А что поделать? — пожал плечами Вова, разворачиваясь полубоком. — На нем теперь труп.

Он быстро, но спокойно рассовал пачки купюр по карманам куртки, потом взял и вывернул наизнанку мешок, после чего протянул Шише.

— На, сожжешь потом. На нем кровь.

Шиша молча кивнул и сунул тряпицу за пазуху фуфайки.

— Уходим по одному, с интервалом в две минуты, — скомандовал Вова.

Парни молча кивнули. Первым скользнул к выходу Шиша. Через паузу — Вова. Только Рэмбо задержался на пороге спальни. Он еще раз пробежался глазами по комнате: трупы, застывшая поза Коти, газета с оторванным уголком. Сделав шаг к столу, Рэмбо перевернул «комсомолку» сложил вдвое и кинул в угол комнаты на стопку валяющихся в беспорядке книг. Вроде ничего не забыли, ничего лишнего не оставили. Порядок. Он бесшумно вышел, прикрыв за собой дверь.

Через десять минут парни стояли и курили у белой «девятки», припаркованной сбоку в стороне от дома Кисляка, в тени голых тополей. На заднем сиденье, пристегнутый к дверной ручке, сидел водила домушников — Федор. Глаза его бегали, лицо было мокрым от пота, несмотря на декабрьский холод.

За рулем, высунув руку с сигаретой в открытое окно, сидел молодой парень, недавно прибившийся к афганцам, — Гена по прозвищу Крокодил. За «речку» он попал под самый занавес компании, меньше года назад, но свой след, и не только в душе, война оставила и на нём. Был он троюродным братом Рэмбо, а потому тот сразу взял шефство над пацаном, раз уж сам привел его в бригаду Вовы Сержанта.

— Чо с этим делать будем? — кивнул в сторону машины Роман, выпуская холодный воздух изо рта в ночное небо. Глаза его были пусты, в голосе чувствовалась безразличность к происходящему.

— Да чо делать? — пожал плечами Сержант, затягиваясь. — С Геной в лес его свозите. Припугните, чтобы из города валил и молчал. Да и хрен с ним. Не гасить же его теперь.

— Хорошо, — спокойно ответил Роман.

Но в глубине его рыбьих глаз на долю секунды что-то мелькнуло. Впрочем, спрашивать, что именно, никто не стал. Парни молча кивнули друг другу, докурили и разошлись.

Рэмбо прыгнул на переднее пассажирское сиденье «девятки» и посмотрел на своего родственника. Молодое, симпатичное, где-то даже смазливое лицо с короткой темно-русой прической повернулось к нему, обнажая некрасивый рваный шрам, тянувшийся от уголка губ через всю левую щеку. За такой шрам Гену и прозвали Крокодилом. Ну еще и за подходящее имя, наверное.

— Куда щаш? — спросил он, слегка шепелявя, западая на букву «с». Рукопашная схватка в «зелёнке» лишила парня не только красоты, но и нормального голоса.

— По Дмитровке, за Красную горку, — ответил Рома, берясь за верхнюю ручку. — Там покажу.

— Пацаны! Я ж всё сказал, блин! Куда вы меня? Я ж никому ничего, а? — послышался с заднего сиденья ноющий голос Федора.

Впрочем, братья не ответили. Ни один, ни второй. Только Роман коротко глянул в зеркало заднего вида, и в этом взгляде Федор прочитал ответ на свой вопрос. И замолчал, испуганно вжавшись в сиденье.

* * *

— Пацаны! Я всё понял уже! Ну в натуре! Я — могила! — умоляюще, снизу вверх посмотрел на Романа и Гену Федор.

Стоял он в свежевскопанной — правда, совсем неглубокой — яме. В руках у домушника была штык-лопата, а рядом из земли торчал лом. В воздухе, в этом покрытом непроглядной тьмой лесочке, явственно чувствовался запах жженой соляры — декабрь, землю пришлось «греть».

— Долго провозились, — тихо проговорил Рэмбо. — Держи его на мушке, — скомандовал Крокодилу.

Гена кивнул и поднял сжимаемый в руке ТТ, направив ствол в грудь Федору. Тот вздрогнул, но смотреть на черную дыру дула не стал — уставился в землю под ногами.

Рома сделал шаг к краю ямы, навис над домушником, и заговорил спокойным, почти домашним голосом:

— Надеюсь, ты всё понял? Никому и ничего? — Пауза. Тишина. Только мотор «девятки» мерно тарахтел за спиной. — Лопату кидай сюда.

— Ага! — Федя приободрился, с облегчением выдохнул и швырнул лопату к ногам своих пленителей. — Да конечно, понял, пацаны! Я никому! Ваще! Я ж, блин, в нату…

Он тараторил, как заведенный, почти выкрикивая слова, захлебываясь собственной скороговоркой. Рома спрыгнул в яму. Федор даже не заметил — продолжал сыпать обещаниями, глядя куда-то в сторону Гены, в ствол.

А потом договорить не смог.

Вместо речи изо рта раздался сипяще-хрипящий звук.

За секунду до этого Рома плавным, быстрым отработанным шагом зашел за спину домушнику. Одним отточенным, слитным движением накинул на горло гитарную струну как удавку, подбил жертве ноги и принялся душить.

В тишине ночи слышались только хрипы задыхающегося, лязганье затвора — Гена передернул ТТ на всякий случай — и ровный гул мотора «девятки». В кино кажется, что душить это быстро, однако на самом деле этот процесс может занять и пять, и шесть минут.

Роме хватило четырех, после чего в лесу остался слышен только мотор.

— Вова же шказал отпуштить? — удивленно прошепелявил Гена, опуская ствол, и снимая курок с боевого положения. На его молодом, изуродованном шрамом лице застыла тень недоумения. Не то чтобы ему было жалко Федора — просто приказ есть приказ.

Рэмбо не ответил сразу. Он нагнулся, двумя пальцами прижался к сонной артерии трупа, потом с другой стороны, убедился — пусто. Скинул шнур тут же — возле тела. Движения — спокойные, хозяйственные. Будто домашними делами занимался.

— Он разболтает, — пояснил наконец Роман, выпрямляясь. — Может, не сразу. Выпьет — и разболтает. Дружбану какому, бабе под настроение. А потом пойдут слухи, а за слухами — менты.

Парень нагнулся и вытянул ноги Федора так, чтобы они лежали ровно вдоль края. Тело послушно заняло свое последнее пристанище. Рэмбо говорил, не поднимая глаз, будто разговаривая сам с собой:

— Вова добрый. Не понимает, что происходит. Слава вот понимает. А Вова — нет. — Он выпрямился, глядя на Гену в упор пустыми, холодными глазами. В глубине этих глаз была только тьма. — Бери лопату.

Худощавый брюнет легко выпрыгнул из ямы наверх.

— Щаш, — кивнул Гена. Нагнулся, схватился за черенок, вонзил штык в рыхлую кучу земли.

— Мы на войне, Ген, — сказал Роман после короткой паузы. Он стоял чуть поодаль, глядя в непроглядную тьму лесопарка. Сосны черными свечами уходили в небо, где сверкали звезды. — И там были. И здесь теперь, на войне.

Новая лопата полная земли отправилась в яму. Еще одна.

— Я в одном из первых рейдов за речкой тоже пожалел пастушка. Молодой совсем — лет десять. Обещал, что не скажет…

Рома замолчал.

В глубине его пустых глаз неожиданно запылали два костерка — отблески давней боли, которую он, казалось, похоронил навсегда. Голос стал тихим, почти шепотом:

— В итоге из одиннадцати бойцов нашей «зелёной» разведгруппы вернулось двое. Девять двухсотых. За пастушка.

Гена замер с лопатой в руках. Стоял, опустив черенок, и смотрел на брата. В глазах его горела ненависть — нет, он не ненавидел Романа. Просто такие истории не могли не разжечь в памяти пацана воспоминаний оттуда. Свои собственные. Которыми он ни с кем старался не делился.

Повисла тишина. Только гудел мотор.

— Работай, Гена. Поздно уже, — одернул брата Роман. Голос его снова стал ровным, пустым. — А Вова пусть не знает. И спит спокойно.

Он достал фляжку со спиртом, открутил крышку и сделал короткий глоток.

— А мне…— на моем кладбище… Одним больше, одним меньше. Всё равно.

Гена молча вонзил лопату в землю. Месиво из грязи, гари и мелких комьев полетело в яму, глухо ударяясь о тело. Рэмбо стоял рядом и смотрел в черное небо. И звезды смотрели на него в ответ. Возможно даже, девять из них он когда-то знал лично.

Никогда такого не было и вот опять! Человек из нашего времени, чудесным образом перемещённый в предолимпийский 1979 год, вдруг оказывается не председателем колхоза и не следователем по особо важным делам. Он попадает в тело скромного футболиста московского «Спартака» Владимира Никонова. Замерли вокруг люди, светятся экраны теле.

https://author.today/work/282836.