Присцилла Нгуен сидела в монохромной белой приемной, где пол был отделан мраморной плиткой в тон. Она пришла сюда впервые и не знала, что и думать об этом странном месте. Она тяжело вздохнула, покачивая в воздухе ногой. Ее взгляд блуждал, задерживаясь на других посетителях. Некоторые зычно храпели в углу, с пяти утра дожидаясь, пока загадочная маленькая вьетнамка, живущая за Кухайо на Гавайях, примет их.

Присцилла старалась не думать о том, что ждет ее дома. Они с мужем затеяли ремонт пляжного домика с зеленой дверью. Она не сказала ему, зачем на самом деле ей надо на остров Кауаи. Никому не сказала: ни ему, ни сестрам, ни отчиму Аню. Хотела, чтобы это была только ее поездка. Потому что она мать, и ей нужны ответы на великое множество вопросов.

Завибрировал телефон, она увидела несколько сообщений от старшей дочери, Чарли.

«Прости, что наорала на тебя на прошлой неделе».

«Я просто не хочу, чтобы ты вмешивалась».

«Мне 18. Я не знаю, чего хочу от жизни».

«Я не ты».

Присцилла вздохнула. И как ее угораздило стать именно такой матерью, какой она поклялась никогда не становиться? Позади нее двое спорили на французском. Она кое-что поняла из их разговора, потому что пару лет прожила в Париже, открыв там еще один бизнес. Там жила соосновательница ее стартапа, Лили, с мужем Джеймсом. Лили все еще руководила тем проектом и, да, по-прежнему уходила в коды с головой. Присцилла не сдержала улыбку: молодые спорили, кто и чем жертвует каждый день, обвиняли друг дружку в неумении любить. Девушка сказала парню, что собирается узнать у вьетнамки-прорицательницы, суждено ли им быть вместе, а парень ответил, что она дурочка, только деньги зря потратит — все гадалки шарлатанки. Будь на месте этой девушки Присцилла и знай она об этой гадалке тогда, в молодости, она бы тоже полетела на Кауаи спросить про какого-нибудь парня. Но ей уже пятьдесят три, ей нужно задать другие вопросы, совсем о другой любви.

Часы пробили десять, молоденькая администраторша подняла взгляд от стола и скучающим голосом назвала имя Присциллы. По приемной прокатилась волна стонов, толпа хлынула к столу ассистентки, требуя сказать, когда наступит их очередь. Это были новые клиенты, съехавшиеся со всех концов мира, чтобы утолить нездоровое любопытство и поглядеть на провидицу. Правда, всех отвлекла вода — самое синее море, что они когда-либо видели. Пейзаж портили только китайские гиды — размахивали флажками, загоняя потных туристов обратно в автобусы, — да безвкусно одетые молодожены, приехавшие на Гавайи в свадебное путешествие, они заполонили пляжи и танцевали что-то вроде танца хула — делали невинные на взгляд белого человека и оскорбительные для коренного населения острова движения.

— Оно вообще того стоит?

— 약속이있는 줄 알았는데![9]

— Tôi đợi lâu lắm rồi![10]

— ¡Solo tengo una pregunta![11]

Постоянные клиенты — матери, которые летят на Кауаи с пересадкой на Оаху, — наоборот, не отвлекались на самую прозрачную воду в их жизни. Им не терпелось получить ответы на вопросы, на которые не отвечали ни многочасовые молитвы, ни медитации, ни самые щедрые подношения Будде. Матери приезжали спросить женщину о будущем их детей и внуков и о том, посмотрят ли когда-нибудь их мужья на них иначе. Больше всего им хотелось узнать, найдут ли они свое счастье — которое не в детях, — даже если их с детства учили ничего не просить для себя. Потому что ни их матери, ни матери их матерей своего счастья так и не нашли.

Но Маи Зыонг нашла. И Ли Минь Зыонг. И Оань Зыонг.

Теперь пришел черед Присциллы найти свое.

Присцилла встала, надела туфли, разгладила летнее платье в цветочек и закинула сумку на плечо. Волнуясь, она прошла в дальнюю комнату без окон. Открыла дверь и увидела вьетнамку — неопределенного возраста, с густыми черными волосами, как у матери и бабушки. Мать умерла пару лет назад, и Присцилла все еще горевала, не могла отпустить их непростые отношения. Горе не проходило, как Присцилла ни старалась облегчить его.

Войдя, она вздрогнула при виде отражения в стекле шкафа — готова была поклясться, что оттуда на нее посмотрела мать. Вглядевшись, она увидела собственное лицо — лицо женщины пятидесяти трех лет. Из-за морщин она приняла свое отражение за образ матери. Она встряхнула волосами и решила на этом не зацикливаться.

Присцилла села напротив прорицательницы и нервно прокашлялась. Она не знала, на каком языке заговорить — на английском или вьетнамском? Таинственная хозяйка придвинула к ней коробку с бумажными платочками, Присцилла не сдержала смешок.

— Едва ли мне пригодятся платочки, — по-английски сказала она.

— Посмотрим, — ласково ответила женщина по-вьетнамски, потому что узнала в Присцилле землячку, хоть клиентка и была вьетнамкой другого типа. — Ты здесь впервые?

— Да. Моя мать приезжала к вам раз в год на протяжении почти десяти лет. — Присцилла усмехнулась. — Это так странно, вы выглядите как моя ровесница. Мама говорила, вам должно быть около ста лет.

Женщина молчала; она лишь перетасовала колоду игральных карт и разложила их, ни разу не взглянув, закрыла глаза, позволила теплому гавайскому солнцу наполнить ее. Она впустила в себя потоки энергии. Открыв глаза, провидица пристально поглядела на Присциллу:

— Что ты хочешь узнать, ти?

Присцилла помедлила, глубоко вдохнула и открыла рот, готовая задать единственный вопрос, крутившийся у нее в голове последние восемнадцать лет. Тот, ради ответа на который она преодолела почти пять тысяч километров. Тот, что не давал ей уснуть по ночам и заставлял ворочаться, не смыкая глаз, до рассвета.

Присцилла спросила прорицательницу, как вьетнамка вьетнамку, будут ли ее дочери…