Глава 35. Михаил

Матвей бегает по квартире с веревочкой, на конце которой завязан шуршащий фантик. Нежук гоняется за примитивной игрушкой, дрифтует, врезается в стены, мебель, топчется по игрушкам.

Запыхавшись, ребенок встает на месте, дергает веревочку. Фантик взлетает наверх вместе с котом, который эпичным сальто переворачивается в воздухе и мягко приземляется на все четыре лапы.

– Папа, ты видел? – сын ловит мой смеющийся взгляд своими расширенными счастливыми глазенками.

– Видел, сын! Жгёт Нежук!

– Жги еще, Нежук! – хохочет Матвейка, снова дергая вверх фантик.

Сидя с Настеной в обнимку на диване, слушаем как заливается ребенок, улыбаемся сами. Кайф. Я пьяный от счастья – столько знаменательных событий за день.

– Знаешь, Настена, я только недавно понял, что детский смех лучше всякой музыки.

– Согласна.

Пересаживаю любимую женщину себе на колени. Зарываюсь в шелковые черные волосы, наслаждаюсь ее легким цветочным запахом. Руки медленно скользят по плавным изгибам. Впервые за несколько недель дышу сегодня свободно. Месяц мозгового штурма с людьми, которым я доверяю как себе, наконец закончился, и я скинул с себя ярмо в виде назойливого Беляева. Человеку, которому однажды я неосмотрительно позволил запустить свои щупальца в мою фирму и миллиард раз потом пожалел об этом.

Но сегодня все. Беляева послали в пешее эротическое и с подобающими почестями. Не без помощи Настиного брата из дерьма этого я вылез. Вот у кого золотые мозги, заточенные под железо.

– Женька у тебя гений, Настена. Он меня так выручил, ты даже не представляешь. Я ведь чуть фирму не потерял. Но теперь все. Проблема решена.

– У фирмы были проблемы? Почему мне не рассказал?

– Не хотел волновать. Хватит тебе отца–одиночки и мальчика… Двух, – добавляю, глядя на Нежука, что притаился за углом и ждет Матвея, чтобы выпрыгнуть на него и вызвать новый приступ детского смеха. – Тете Наташе даже не говорил, чтобы тоже не переживала.

– Миша! – укор застывает в глазах моей девочки. – Я же видела, что ты не в себе. Места не находила, нервничала. Думала ты жениться не хочешь, жалеешь, что поторопился с предложением, сказать боишься что передумал, а ты… У–у, медведь бесчувственный, – шлепает меня ладонью по руке, что бесцеремонно лезет по бедру под платье.

– Прости, уберечь хотел.

– Пожалуйста, Миша… – Настя обхватывает ладонями мое лицо. Хмурясь, в глаза заглядывает, – давай больше без тайн?

– Обещаю. Больше никаких тайн.

– Точно?

– Точно–точно, – целую стрекозу в нос, чтобы точно не сомневалась.

– Тогда ответь мне на пару вопросов.

Прокручиваю в голове о чем может Настена спросить. Вроде других косяков нет, если только до нее. Так это было ДО нее, значит, не считается.

– Слушаю.

– Миша, ты знал, что Инна придет? Почему приехал с работы раньше и так вовремя?

– Охрана позвонила. Инка с полудня возле дома барражировала, ждала, когда вы гулять пойдете, а ребята ее заметили, доложили.

– Ты знал, что она придет? За ней следили?

Сказать правду или соврать? Признаться, что я, почти двухметровый детина – ревнивый дурак?

И все же я только что обещал ничего не скрывать.

– Следили за вами с Матвеем…

– Зачем?!

– Чтобы никто тебя у меня не посмел забрать, – глухо признаюсь и прячу лицо в ее волосы как провинившийся ребенок.

– Ты серьезно? – Настена выпутывает меня из своих волос, в глаза заглядывает. И улыбается – не верит. Через секунду становится серьезной: – Нам угрожает опасность? Это из–за проблем на фирме?

– Нет, Настена, – спешу успокоить свою девочку. – Вам с Матвеем ничего не угрожает, честно. Просто я тебя жутко люблю и ревную, особенно когда Серега о тебе спрашивает. Ну и появление Инны я не исключал, фотографию парням показал, чтобы в курсе были.

– Глупый мой, ревнивый Медведь, – выговаривает Настена, но по глазам вижу – довольная. – А я все голову ломала, откуда ты узнал про Инну. Думала, удачное совпадение, что ты рано приехал. Что за документ ты ей отдал?

– Копию решения суда о лишении ее материнских прав и запрете приближаться к нашему ребенку ближе пятисот метров. Так что больше не придет.

– Жалко ее.

– Не стоит жалеть, – со сталью в голосе останавливаю любимую. – Как вспомню где и как мой сын раньше жил… – закипаю, едва память подкидывает картинку той халупы, в которой даже едой не пахло, – убить ее готов. Ее счастье, что догадалась мне малыша оставить. Как подумаю что с ним могло быть… Понимаешь, Насть, меня тетя Наташа не бросила, когда мама умерла, одна растила, а тут мать родного сына на произвол судьбы… Без объяснений, без всего! Что мешало ей сообщить мне что рожать собралась? Не нужен был – зачем тянула столько лет? Бабку родную больную бросила…

Кулаки непроизвольно сжимаются. Не понимаю Инну и понимать не хочу. Курица безголовая.

Настена кладет свои ладошки на мои сжатые в кулак. Расслабляет, поглаживая, успокаивает.

– Зато теперь бабушка под присмотром, а главное – Матвей с нами. Наш.

– Наш.

Наш отдышался и снова бегает с котом наперегонки.

– Слышала – Матвей меня сегодня впервые папой назвал. Так неожиданно было. Даже не думал, что это будет так приятно.

– А меня мамой. И я тоже счастлива.

Тремся носами друг об друга.

– Еще вопросы будут?

– Будут. Мы сегодня утром с Матюшкой протирали пыль и…

– И?

– Нашли одну штуку…

Не понимаю о какой штуке идет речь. Вроде ничего неприличного дома не держу. То есть держу, но… Девайсы, какие есть, надежно спрятаны в чемоданчик с кодовым замком, а сам он глубоко в шкафу…

– М?

– Камера. Вон там.

Настена указывает точно на полку, где спрятана камера. Я уже давно о ней забыл, потому что ни к чему она ни здесь, ни в детской.

– Объяснишь? – опасные нотки появляются в голосе моей девочки.

– Это было еще при Олесе. Нет–нет, – поясняю быстро, замечая нехорошие всполохи в глазах невесты, – я не за ней подглядывал, точнее за ней, но только чтобы знать как она за Матвеем присматривает. Честно! И то я не ее увидел, а тебя! В тот вечер, когда ты первый раз осталась здесь ночевать…

– Ах ты!

С шипящим свистом, стиснув зубы, втягиваю в себя воздух, потому что только что острый локоток самки дикобраза воткнулся мне между ребер.

– Больно!

– А ты думал приятно будет? Ты подглядывал! Маньяк!

– Настя!

Рычу, потому что вот–вот сорвется Настена и тогда мне не поздоровится. Эта пигалица из меня продолжает вить веревки, приручать. Я с ней чувствую себя таким же плюшевым, как игрушечный медвежонок, с которым спит Матвей. Показушно грозно рычу, но быть плюшевым мне чертовски нравится.

И ничего умного не придумываю, кроме как впиться в ее сладкие губы своими. Она, распахнув глазищи, недовольно мычит, бьет меня кулачком по плечу, но мне ее удары что слону дробина.

Я маньяк? Пусть буду маньяк. И целую ее соответствующе – одержимо. Жестко, собственнически сминаю ее губы, врываюсь в рот языком. Удары меняются на поглаживания, недовольное мычание превращаются в стоны, глаза прикрыты дрожащими от желания ресницами. Льнет ко мне телом, моя кошечка, завелась девочка.

– Папа, папа, давай маму вместе будем облизывать! – взбирается на меня сын и язычком слюнявит Настину щеку с другой стороны.

Смеемся все вместе, отлипая друг от друга. Целуем Матвея с двух сторон. Каждый раз, когда сын произносит слово "папа", на сердце словно волшебный эликсир капает. Вот он – смысл жизни – бегает по квартире с любимым рыжим другом, хохочет, глазами огромными зелеными на мир с любопытством смотрит. И женщина любимая рядом, без которой жить, оказывается, не могу.