После того как Катарина потеряла сознание, я осторожно поднял её на руки, убрал пистолет в карман и вышел из церкви. Пару звонков нужным людям, и вопрос с зачисткой места был решён. Чёртов детектив так долго возился с моими бумагами и не отпускал меня, что к тому моменту, когда телефон зарядился достаточно, чтобы я смог проверить приложение для отслеживания, Катарина уже направлялась к церкви.

Опоздай я ещё на несколько минут, и этот ублюдок успел бы на ней жениться. Какого хрена вообще происходило? Прежде чем вынести свою бесчувственную невесту из церкви, я забрал его бумажник, а теперь, сидя в такси, просматривал содержимое. Он был её так называемым женихом. Его имя фигурировало в документах при её поступлении в лечебницу, но до сегодняшнего дня я о нём даже не вспоминал.

Итак, это Иван Маркович. Точнее, был им. Теперь это просто тело на полу, которое скоро расчленят и спрячут профессионалы. Я сфотографировал его удостоверение и отправил Джаде, чтобы она пробила его по полной.

Затем опустил взгляд, чтобы полюбоваться Катариной. Она сладко спала, прижавшись ко мне. Блядь, как же мне не хватало ее. Даже за то короткое время, что мы были в разлуке, я успел чертовски по ней соскучиться.

Она меня не вспомнила. Кто-то снова накачал ее наркотиками. Я подозревал это еще когда увидел ее снаружи «Святой Обители» во время пожара. В ее глазах был тот самый отрешенный взгляд, который не предвещал ничего хорошего. В чем Катарина всегда была хороша, так это в своей проницательности. Она не просто видела всё вокруг, она видела дальше того, что люди хотели ей показать. Она видела суть.

Но женщина в заляпанном кровью свадебном платье в церкви не видела ничего. Она не была собой, и где-то в груди защемило от мысли, что ее разум снова затуманен. Она снова была одна, заперта в собственной голове — и это после того, как я пообещал, что она больше не будет одинока. Кто бы ни накачал ее, он пытался выставить меня лжецом. И я этого так не оставлю.

Как только мы доберемся домой, нужно будет выяснить, почему Блэквуд и эта нечестивая троица недоумков из «Святой Обители» так долго держали ее взаперти, не убивая, или, учитывая их методы, не обрюхатили и не пустили на органы после родов. В истории Катарины Дмитровой не было никакого смысла.

Мы ехали на такси через весь город. Я держал ее на руках. Чертова пуля, которой так удачно зацепил меня тот мудак в церкви, засела где-то в бедре. Явно не задела ничего жизненно важного, раз крови было немного, так что я ее проигнорировал. Снова пошел снег. Величественные улицы Турина светились оранжевым светом фонарей на фоне мрачного неба и падающих снежинок. Мы остановились у шумного отделения скорой помощи, и я отправил сообщение старой армейской подруге.

Через полчаса я уже вносил девушку в смотровую; Филиппа — одна из тех, с кем я служил целую вечность назад, — закрыла дверь и смерила меня взглядом.

— Ты не звонишь, не пишешь, а потом присылаешь эсэмэску с парковки, что тебе нужна помощь с раненой женщиной? Масс, ты ведь в курсе, что в больнице есть свои правила, да?

— Которые не распространяются на эту пациентку, — огрызнулся я; мое терпение, истощенное дерьмом последних дней, грозило вот-вот лопнуть. — Она получит всё необходимое, и прямо сейчас, или я выйду в зал ожидания и прикончу любого, кто стоит перед ней в твоей гребаной очереди. Ясно?

Филиппа вздохнула.

— Более чем. Как думаешь, зачем я тайком провела тебя сюда? Клади ее на кушетку.

Я осторожно опустил Катарину на застеленную бумагой кушетку в углу и накрыл ее ладонь своей, чтобы сохранить хоть какой-то физический контакт во время осмотра.

Филиппа с любопытством покосилась на этот жест, но мудро промолчала, измеряя Катарине пульс и давление.

— Она под воздействием какого-то препарата. Довольно сильного. Седативного, возможно?

— Раньше она была на ногах и спокойно ходила, — добавила я, надеясь, что это поможет.

— Возможно, у неё выработалась некоторая устойчивость к препарату, но в итоге он всё равно подействовал. Что ещё она принимает? Есть какие-нибудь лекарства на постоянной основе?

— Какое-то время она принимала карбидопу и леводопу.

Филиппа нахмурилась.

— У неё диагностирована болезнь Паркинсона?

Я покачал головой.

Филиппа укоризненно цокнула языком.

— Тогда какого черта ей вообще назначили эту комбинацию? Это буквально может вызвать психоз у пациентов, которым препарат не нужен. Спутанность сознания, проблемы с памятью, провалы во времени, кошмары, паранойя, голоса в голове — и это еще не всё...

— Голоса в голове? — перебил я.

Филиппа кивнула.

— Такая комбинация может спровоцировать психотический срыв, от которого некоторые так и не оправляются. Вызвать симптомы, похожие на психоз; это колоссальный риск. Зачем она их принимала? Кто вообще мог такое выписать?

— Я не знаю, ясно? Я не знаю почему, но я это выясню. Она какое-то время их не пила и казалась в норме, — ответил я. Если не считать голосов.

Филиппа подошла к ящику и достала шприц и жгут.

— Я возьму полный анализ крови и проверю на всё, что только смогу придумать. Для начала. Кроме того, поставлю капельницу с физраствором. У нее обезвоживание, и, возможно, она не ела несколько дней.

От этих слов живот скрутило. Тот ублюдок в церкви морил моего ангела голодом. Лишал ее еды и воды, держал взаперти — и это после того, как она провела в таких же условиях три гребаных года. В груди заклубилась черная ярость, такая же холодная и темная, как дым, поднимавшийся над горящей «Святой Обителью» и уносивший с собой все улики преступлений Павла, Варгаса и Бенедикта.

— Что я могу сделать? — хрипло спросил я.

Филиппа настороженно посмотрела на меня. Я нависал над ними, сжимая кулаки так сильно, что на ладонях выступила кровь.

— Иди и немного остынь. Возьми кофе или ледяной воды. Попробуй матча из кафетерия. Мы здесь надолго, — резко бросила Филиппа.

Я отвернулся. Раздражение не оставляло мне ни малейшего желания отвечать вежливо. Я успел сделать всего два шага, когда она рявкнула:

— А ну стой! Ты являешься в чёртову больницу, истекая кровью… Это что вообще? Ножевое ранение? И даже не думаешь дать себя осмотреть?

Я опустил взгляд на своё бедро. Точно.

— Это не ножевое ранение, — невозмутимо ответил я. — Огнестрел.

Очевидно, пока я стоял над Катариной, кровь уже натекла лужей вокруг ботинка.

— Масс. — Казалось, терпение Филиппы было на исходе. Она встала прямо передо мной и смерила меня взглядом с головы до ног. — Что ты творишь? Ловишь пули? Мотаешься по городу с женщиной без сознания? Я даже не буду спрашивать про сутану или следы пожара... Ты всё еще занимаешься этим дерьмом? Тебе по-прежнему плевать, выживешь ты или умрешь?

На последнем слове её голос дрогнул. Она всегда была такой — слишком эмоциональной. Доброе сердце, скрытое под оболочкой хладнокровного и рассудительного врача.

— Не плевать. Я здесь, потому что мне, наконец, стало не плевать, — тихо ответил я.

Филиппа вздохнула.

— Месть?

Я покачал головой.

— Она. Эта женщина. Она мне небезразлична — настолько, что...

Я не знал, как закончить фразу. Это был фундаментальный сдвиг, затронувший саму душу. Я так долго жил с пустотой внутри, зная, что конец всегда находится на расстоянии одной фатальной ошибки. И по большей части радовался осознанию того, что жизнь скоротечна, переменчива, и в любой момент всё может закончиться.

До этого момента.

Она небезразлична мне настолько, что я хочу жить.

— Кто она? — с любопытством спросила Филиппа.

— Моя ответственность, — услышал я собственный голос. — Моя забота. Моё спасение. Моё исцеление. Моя.

Филиппа изогнула бровь, глядя на спящее лицо Катарины.

— Должно быть, она особенная, раз смогла пробиться сквозь твое дерьмо и заставила взяться за ум.

— В смысле?

— Жизнь дана живым. А теперь я займусь этой пулей, чтобы сегодня ночью спать спокойно, зная, что сделала всё возможное и дала тебе шанс хоть раз в жизни пожить по-настоящему… с женщиной, которую ты любишь.

Люблю?

Филиппа усадила меня в кресло рядом с койкой Катарины и засуетилась, готовя всё необходимое для обработки огнестрельного ранения. Я изучал лицо моего спящего ангела.

Любовь. Вот, значит, что это за пугающее, драгоценное чувство в груди, где сплелись воедино надежда и страх. Любовь.

— Так, без стонов, иначе будет только дольше, — предупредила Филиппа, подкатывая столик с инструментами и свой стул. Похлопала по краю койки рядом с рукой Катарины. — Ногу сюда.

Я послушно выполнил приказ. Она отодвинула полы сутаны.

— Ладно, чтобы скоротать время, я хочу знать. Какого хрена ты вырядился как священник из ада?

К моменту, когда я покинул больницу Филиппы, был уже поздний день. Снег снова прекратился, но по белым улицам бродили лишь редкие смельчаки. Было чертовски холодно. Я одолжил в больнице одеяла, чтобы укутать Катарину, но оставлять ее на улице надолго было нельзя. Ей нужна была теплая постель, горячая еда и огонь в камине.

Но сначала мне было нужно кое-что еще. Что-то простое. Архаичное. Что-то эгоистичное.

Впрочем, по-другому я и не умел.

Наш пункт назначения светился оранжевым на белой стене занесенных снегом зданий. Огни пробивались сквозь небольшие окна церкви, приглашая замерзших прохожих зайти внутрь.

Войдя, я быстро зашагал по проходу; тяжелый запах ладана ударил в нос. Внутри было тихо, лишь несколько человек бесцельно бродили по коридорам. Я постучал в закрытую дверь часовни, и знакомый голос отозвался:

— Войдите.

Я толкнул дверь и боком внес Катарину, чтобы не ударить ее головой. Крошечная часовня была тускло освещена. Витторио, одетый в простую сутану, прервал молитву и выпрямился при моем появлении.

Он был лишь немного старше меня, но от него исходило то спокойное умиротворение, которого мне никогда не достичь.

— Масс? — произнес он, оглядывая меня и мою ношу. — Только не говори, что она без сознания.

— У нее был долгий день. Ублюдки накачали ее наркотиками. Злись на них, а не на меня, святой отец.

Я пронес ее по короткому проходу к алтарю.

Витторио смотрел на меня со страдальческим выражением лица.

— Ты упустил эту деталь, когда просил меня обвенчать вас. — Он покачал головой. — Я не могу поженить вас, пока она без сознания. Ей нужно очнуться, чтобы дать согласие.

— Она согласна, она просила передать тебе это перед тем, как отключиться. — Я вздохнул и устало улыбнулся Витторио, но попытка пошутить быстро угасла. — Честно говоря, она под наркотиками, и ни на что не согласится, пока они не выветрятся. Она меня даже не узнает... но мы не можем терять время. Ей нужно выйти за меня, чтобы я мог обеспечить ей безопасность.

— А зачем тебе жениться на ней? — спросил Витторио.

— Чтобы оставить ее себе. Мне нужно жениться на ней просто для того, чтобы она была моей. Витторио, она моя, а я ее. Я понял это в ту секунду, как увидел ее. На этом всё. Не заставляй меня приставлять пушку к твоей голове.

Витторио моргнул, ошеломленный моей пылкостью. Да, я прекрасно понимал, насколько я лицемер: час назад пристрелил двоих за попытку сделать то же самое — жениться на моей маленькой бродяжке без ее согласия... но я уже обрек свою душу на адское пламя... так что значит еще один грех?

Он изучил спящее лицо Катарины, а затем его взгляд скользнул к моим армейским жетонам у нее на шее, запутавшимся в волосах и едва заметным.

— Хорошо, я обвенчаю вас, но если ты лжешь, этот грех ляжет на твою душу, а не на мою.

— По рукам. Давай начнем.

Я перехватил Катарину поудобнее, прижимая к себе. Витторио встал за алтарь.

Он начал быстро читать молитву на латыни, истово крестясь и указывая на меня. Словно меня можно было очистить от грехов. Я давно оставил надежду на спасение. Оно было мне не нужно, да я его и не хотел. Я смотрел вниз на Катарину.

Мне была нужна только она.

— Что происходит? — пробормотала Катарина, сонно моргая.

Витторио покосился на меня, но я кивнул ему, чтобы он продолжал.

Она приходила в себя, но не до конца. Зависла где-то между сном и явью, пока наркотики тянули ее обратно во тьму.

Я крепче сжал ее в объятиях.

— Тебе это снится. Это всё просто сон.

Ее взгляд сфокусировался на мне лишь на мгновение, а затем веки снова закрылись.

— Продолжай, Витторио. Я всё еще могу прострелить тебе голову, — предупредил я друга.

Он фыркнул, но продолжил.

— Берешь ли ты в мужья этого мужчину? — обратился Витторио к Катарине, но она снова отключилась.

— Берет, и я беру ее в жены. Давай уже к финалу, святой отец, — поторопил я его.

Он покачал головой, снова перекрестился и кивнул.

— Властью, данной мне Богом, объявляю вас мужем и женой. Можешь поцеловать невесту… если сумеешь, — произнес Витторио.

Я посмотрел на своего спящего ангела. Моя маленькая бродяжка — упрямая, целеустремленная и полная такой непоколебимой, безжалостной надежды, что сама излучала свет.

Я наклонился, осторожно приподнял её лицо и коснулся губами её лба.

Поцелуй был целомудренным. Уважительным… единственной уступкой, на которую я был способен после того, как только что женился на ней без её ведома. Я был именно тем дьяволом, которым она всегда меня считала, и не мог заставить себя сожалеть об этом. Не сейчас, когда она была у меня на руках, а наши имена стояли рядом в брачном реестре. Ради того, чтобы удержать её, я бы сделал это снова.