— И когда нам ждать отца Варгаса? — спросил я Павла.

Мы ужинали в закрытой столовой, предназначенной исключительно для трех человек, правивших лечебнице в святых одеждах, — тех самых, кого Катарина называла нечестивой троицей. Роскошная комната с темными панелями, бархатными стульями и начищенным серебром.

Церковь за это место не платила; готов был поставить на кон свою репутацию. На самом деле, я не до конца понимал, насколько настоящая Церковь вообще осведомлена о «Святой Обители». Любопытное открытие.

— Ему нужно показать директору территорию. Бенедикту нравится лично проверять, всё ли в порядке и заперты ли наши более буйные пациенты в одиночных камерах в целости и сохранности. — Павел деликатно рыгнул. Я без конца подливал ему вино, и, похоже, оно наконец возымело эффект. — Несмотря на внешний вид, «Святая Обитель» приносит весьма неплохую прибыль. Выигрывают все: акционеры получают деньги, а Варгас, Бенедикт и я можем продолжать нашу работу, как Вы понимаете...

— А пациенты? — мягко съязвил я, но собеседник был уже слишком пьян, чтобы заметить подвох.

— Они спасены, или, по крайней мере, становятся хоть для чего-то полезными, вместо того чтобы грешить там, в мире. — Он икнул и поднялся, отправившись на поиски воды.

Отец Бенедикт на ужин не явился. Слабительное, подсыпанное ему в кофе сегодня днем, продолжало терзать кишечник. Какая жалость.

Сделав глоток красного вина, я отметил про себя, что это изысканный винтаж. Нечестивая троица «Святой Обители» явно не привыкла экономить.

Позволив мыслям блуждать по событиям минувшего дня, я понял: убивать время здесь в ожидании Варгаса раздражало, но добраться до него в другом месте было бы практически невозможно.

Однако мне не терпелось убраться отсюда, учитывая информацию, раскопанную всего пару недель назад. Уволившись из «Коль Москин», итальянского спецназа, я начал ворошить прошлое матери. Выяснил место ее работы, но понять, кто тогда стоял у руля, оказалось сложнее. Поиски зашли в тупик, пока старый друг не нашел зацепку. Фаби Карроцца... ныне покойный миллионер, обрюхативший мою мать и сославший ее подальше. Но он, блядь, сдох, так и не назвав место, куда ее отправил. Требовалось методично перетрясти список его коллег и знакомых — вдруг кто-то помнит больше. Может, помощница, оформлявшая документы о госпитализации, или что-то в этом роде. Я делал шаг вперед и два назад, сгорая от потребности продолжить поиски, но торчал здесь, на работе. Бродил призраком по коридорам этого проклятого места, ожидая, когда появится моя гребаная цель.

Бродил по коридорам и наблюдал за ней.

Катарина Дмитрова.

От одной мысли о ней по телу разливался жар, смешанный с мучительным любопытством. Раньше, в кабинете Бенедикта, я едва не потерял над собой контроль. Она боялась меня и одновременно не боялась вовсе. Абсолютно нормальная и очаровательно безумная в равной степени. Благословлённая ангелами и ведущая беседы с дьяволами. Я никак не мог её понять, но одно было ясно: в «Святой Обители» с ней обращались плохо. И всё же, если верить её досье, именно она проливала кровь; её считали жестокой и непредсказуемой.

Интересно. А я уже очень, очень давно не встречал никого интересного.

Больше всего она напоминала мне мать. Женщину, от которой отвернулся весь мир. Искал ли кто-нибудь Катарину? Хватился ли бы ее кто-то, если бы она исчезла?

Эти мысли крутились у меня в голове, пока Павел возвращался к столу. Тяжело опустившись на стул, он сел на своё место. Я вопросительно приподнял бровь, отмечая, сколько времени его не было.

Лицо у него раскраснелось.

— Прошу прощения, что заставил ждать. У пациентки возникли проблемы со сном. Ей потребовалось... помочь устроиться. — Он усмехнулся, его глазки-бусинки забегали. Все лицо стало розовым, как ветчина, которую мы только что съели.

Во мне разлилось темное предчувствие.

— Какая пациентка? — Пальцы сжались на ноже рядом с тарелкой. Я уже представлял, как вонзаю лезвие в мясистую шею. Белая скатерть так красиво окрасилась бы брызгами артериальной крови.

— Никто из тех, кого ты знаешь, — заверил он. — Ты ведь пока знаком только с Катариной, верно? Она особый случай. Трогать запрещено. Любимица директора.

Я прищурился, гадая, что, черт возьми, это значит.

Павел вздохнул и откинулся на спинку стула, на губах заиграла улыбка. Что, блядь, он делал те двадцать минут, что отсутствовал?

Убей ублюдка. Пусти ему кровь. Можно отрезать ему яйца и скормить их ему же перед смертью... своего рода альтернативная терапия, чтобы он подавился.

Но тогда отец Варгас никогда не назначит свой визит, и мне не покинуть это место. Работа — прежде всего. Всегда.

— Она особый случай, — повторил он. — Честно говоря, ее могли бы выпустить давным-давно, если бы не инцидент с ее подругой.

Немного подумав, я рискнул:

— Мирой?

Павел моргнул.

— Она рассказала тебе о Мире? Значит, ей нужно скорректировать дозировку лекарств. Она не должна помнить ничего из того, что произошло.

— А что случилось?

— О, ничего нового. Мира была уличной девчонкой, очередной жалкой болгарской крысой, с которой Катарина здесь подружилась. Она была беременна, в шестнадцать лет, не меньше. Просто уличный мусор. Оказалась здесь, а не на улице — редкая удача для такой девки.

Я слушал его, позволяя гневу клубиться вокруг меня, словно дыму, наслаждаясь им. Сейчас действовать нельзя. Я приму меры позже. Этот человек не покинет «Святую Обитель» живым, решил я.

— И?

— И не оценила оказанной милости, — Павел коснулся щеки, наверняка бессознательно. Там виднелся тонкий шрам. Значит, Мира всё-таки смогла его достать. Хорошо.

— Она находилась в одиночной палате, когда начались роды. Роды были тяжелыми; и она, и ребенок скончались.

Я смотрел в глаза Павлу в тот самый момент, когда прозвучала ложь. Лгун из него был никудышный. Взгляд скользнул в сторону, застыв где-то вдалеке.

— Катарина тяжело это перенесла. Обвинила персонал и здешних врачей. Не понимала, что иногда случаются несчастные случаи.

— Конечно. У вас, похоже, непропорционально высокое число беременных пациенток. — Трудно было игнорировать количество молодых женщин, некоторые из которых были едва ли не девочками, но явно находились в положении.

Павел пожал плечами.

— Многие падшие женщины приходят в Церковь за помощью, когда им больше некуда идти.

Я кивнул.

— Но это не Церковь. Это частное предприятие, не так ли?

Добродушное выражение лица Павла стерлось, когда до него дошел смысл моих слов, но я натянул улыбку, стараясь выглядеть как можно более безобидно.

Отчасти это сработало, но я всё равно заставил его понервничать.

— И всё же для местного сообщества должно быть большим утешением иметь место, куда люди могут обратиться в трудные времена, — добавил я, чтобы сгладить углы.

Он энергично закивал.

— Именно! Мы ведь не поощряем внебрачные связи. Мы просто помогаем разгребать последствия.

Разгребать последствия. В этой формулировке крылось нечто совершенно отвратительное.

Я кивнул.

— Да благословит вас Бог, отец, и всех в «Святой Обители». Пусть вы пожнете все последствия своих усердных трудов.

Я стоял на осыпающемся балконе возле столовой и курил. Павел снова исчез, а Бенедикт, вероятно, всё еще восседал на толчке. Ночь выдалась морозной. Снег укрывал деревья и землю. Вскоре должна наступить весна, но так близко к горам никогда не знаешь наверняка, когда она придет. Турин — величественный город. Погода здесь разительно отличалась от неаполитанской, где прошло мое детство.

Размышления о беременных пациентках вытащили на поверхность мысли о матери. Тема, на которой я редко позволял себе зацикливаться. Но здесь, в «Святой Обители», она била по больному.

Погружение матери в безумие началось с устройства на сталелитейный завод в городке под Неаполем. Какое-то время всё шло хорошо. Она всегда была религиозной, благочестивой и богобоязненной. Молилась каждый день, никогда не пропускала службу, и всякий раз, ловя на себе ее взгляд, я на яркое, сияющее мгновение верил, что, может быть, тоже смогу стать хорошим.

А потом случилась беременность. Отца давно не было в живых — погиб на службе за границей. Мать ни с кем не встречалась; это было попросту невозможно. Дом, работа, забота обо мне. В этом заключалась вся ее жизнь, и ни единой жалобы. Затем беременность. Окружающие стали смотреть на нее иначе, а заодно и на меня. Больше не сын героя войны — сын шлюхи. От нее отворачивались в церкви и игнорировали на улице. Молча, все как один, местные жители вычеркнули ее из своей жизни. Вскоре у нее остался только я.

Сколько бы я ни спрашивал, имя отца оставалось тайной. Твердила лишь, что это ее позор и она понесет его в одиночку. Как бы то ни было, давление ударило и по мне. Начались драки, пришло умение быстро наносить урон, чтобы сравнять счет. Школа сменилась прогулами ради того, чтобы избежать стычек, а потом случился арест.

Постепенно моя жизнь покатилась под откос.

Владелец сталелитейного завода, этот гнилой уебок Фабио, упек ее в психиатрическую лечебницу после якобы попытки самоубийства на рабочем месте... По крайней мере, так он рассказывал. Я в это не верил. Не верил в тринадцать лет, когда всё случилось и меня в одночасье сослали жить к тетке, не верю и сейчас, спустя десятилетия после ее смерти.

Из больницы прислали ее дневник и письмо с известием: мать и мой нерожденный брат или сестра умерли при родах. Я поклялся себе, что однажды найду всех виновных и отправлю их в ад. Только это и помогло пережить первые годы после ее смерти.

Словно кто-то вырубил рубильник во всем мире, и с тех пор я жил во тьме. Десятилетиями существовал без единого луча света, без человека, которому было бы дело, жив я или мертв. До того момента я и не подозревал, что одиночество может ощущаться как клеймо на лбу, отрезающее тебя от остального мира. В те времена жизнь казалась ненужным бременем. Жестоким наказанием.

Видя беременных девочек, бродящих по территории института и получающих лечение от психических заболеваний, я гадал: если они исчезнут, многие ли вообще хватятся?

Они были в точности как я.

Никому не нужные.

Те, по кому не будут скучать.

Бродяжки. Все до одной.

После позднего ужина я шел по темным коридорам обратно в комнату. На верхних этажах было тихо, если не считать редких выкриков. Из-за некоторых дверей доносилось непрерывное бормотание. За другими стояла тишина, как в могиле.

Я шагал, отбрасывая длинную тень в лунном свете. В рясе священника я напоминал свой собственный худший ночной кошмар. Уже почти дошёл до середины коридора блока строгого режима, когда воздух прорезал жуткий крик.

Я остановился, застигнутый врасплох этим внезапным звуком.

Крик доносился из палаты впереди, справа. Я подошёл ближе. Во всех дверях были смотровые окошки из толстого ударопрочного стекла. Медленно отодвинув металлическую заслонку, закрывавшую стекло, я заглянул внутрь.

Поначалу я даже не сразу понял, на что смотрю. Белые простыни. Белая ночная сорочка.

Она что, парит в воздухе?

Потом она пошевелилась, и я понял, что это всего лишь игра света. Длинные волосы разметались по подушкам, простыни сбились вокруг обнажённых ног.

Катарина Дмитрова. Конечно, это она. С самой первой встречи казалось, будто между нами натянулась нить. Когда на улице в снегу она посмотрела на меня и сразу всё увидела. Настоящего меня. Монстра внутри. Эта связь притягивала нас друг к другу, снова и снова.

— Я открою дверь, святой отец, — сказал крепкий санитар. — Кэт иногда слишком бурно реагирует, и тогда ей нужно увидеть знакомое лицо. В последнее время её время от времени приходится будить по ночам. Когда приступ проходит, всё приходит в норму.

Кэт? Меня раздражала эта фамильярность.

— Заботу о мисс Дмитровой оставьте специалистам, — отрезал я и, как только дверь открылась, прошёл мимо него в палату.

Переступив порог, я бросил через плечо холодный взгляд.

— Закройте дверь. На замок.

— На замок? Но… раньше она бывала опасна для персонала…

— Для меня она не представляет опасности. А теперь шевелитесь и прекратите оспаривать мой авторитет, — скомандовал я.

Он тут же умолк и потянул на себя тяжёлую металлическую дверь. Она с грохотом захлопнулась за моей спиной, но Катарину этот звук, похоже, так и не вырвал из кошмара.

Впрочем, был ли это кошмар или приступ, я не знал. Подойдя к кровати, я остановился рядом. Она металась во сне, а простыни туго обвивались вокруг её напряжённого тела.

Она снова и снова шептала что-то на другом языке. На русском?

— Toï idva².

Не русский. Стоп, разве Павел не упоминал, что ее подруга Мира была болгаркой?

— Toï idva, — повторила Катарина, теперь уже разрывая ворот ночной рубашки.

Придется разбудить ее, пока она себя не покалечила.

— Катарина, тебе снится сон, — пробормотал я с мягкостью, о наличии которой в себе даже не подозревал.

Рука потянулась к ее пылающей коже. Девушка горела. Кожа была греховно гладкой. Безупречный мраморный ангел, которого нельзя касаться или осквернять запятнанными кровью руками. Она металась из стороны в сторону, оттягивая ворот ночной рубашки и обнажая легкую округлость груди.

Кровь ударила по венам, вскипая от жара. Иисусе. Может, я и впрямь дьявол. Я хотел прикоснуться к этой женщине. У меня уже давно не возникало такого желания. Всё это стало утомительным. Случайные связи и неловкие разговоры после. Цепляющиеся руки и пропущенные звонки. Притворство, будто я нормальный... Я больше не хотел иметь с этим ничего общего. С меня было довольно.

Но Катарина видела меня именно таким, какой я есть. Каким-то образом знала. Ее гладкая бледная кожа звала меня, и в этот миг мне хотелось оставить на ней отпечатки своих пальцев. Окрасить в красный цвет своими губами. Услышать, как она выкрикивает мое имя.

Интрижки с женатыми мужчинами? Я ни разу даже не целовалась.

Никогда прежде мне не встречался настолько неиспорченный человек. Её душа была кристально чистой, тело не знало близости, а сердце… одиноким. Таким же одиноким, как моё. Она не могла оставаться в этом месте. Оно её сломает. Она была особенной. Её нужно было защитить. Укрыть от всего. Спрятать от жестокого мира.

Можем забрать её с собой, когда будем уходить, — прошептал где-то в глубине сознания тихий дьявольский голос. Она могла бы стать нашей. У нас никогда не было никого, кого мы могли бы назвать своей. Живущий во мне дьявол оживился от одной этой мысли.

Ха. И Катарина ещё считала сумасшедшей себя. Она даже не представляла.

Ее никто не хватится. Никто за ней не придет. Она будет полностью твоей.

Отбросив эти мысли, я потянул ночную рубашку вверх, прикрывая грудь. Боже, худая как щепка. Девушке требовалась еда, солнечный свет, свежий воздух. Ей нужен реальный мир. Без него она умирала. Нужен кто-то, кто позаботится о ней... кто-то, кому она могла бы принадлежать.

— Катарина, проснись, micetta³. Это всего лишь сон.

Я коснулся её щеки, когда ей так и не удалось вырваться из кошмара. Её кожа оказалась мягкой, словно тончайшая дорогая ткань. Но она по-прежнему не просыпалась. Её накачали лекарствами? Я опустил руку к её шее и обхватил её пальцами, слегка сжав ровно настолько, чтобы затруднить дыхание. Под подушечками пальцев часто бился пульс. Жизнь и тепло. Впервые за долгое время они были так близко. Каково это — чувствовать себя настолько живым? — рассеянно подумал я, наслаждаясь ощущением её тонкой шеи в своей ладони.

Затем опустился на кровать рядом с ней. Мотылек, летящий на сияющее пламя.

Вдруг густые тёмные ресницы дрогнули и взметнулись вверх, а её взгляд впился прямо в меня.

— Toï idva. Он идет. Он идет... — лихорадочно зашептала она, широко распахнув глаза.

— Кто идет? — спросил я. Она говорила обо мне? О своем Люцифере?

— Он идет, Мира — он здесь. Он уже здесь, прячься. Прячься. — Она повернулась, чтобы посмотреть в угол комнаты, и лицо исказилось от ужаса.

А, значит, она всё еще блуждала в своих кошмарах. Но, если подумать, разве не все мы в них блуждаем?

А потом хлынули слезы, полились по щекам, словно кто-то открыл кран.

Я замер. Не знал, что, блядь, делать. Со злостью справляться легко. Ярость, насмешка, страх — всё это просто... но горе?

Меня охватила растерянность.

Я начал отстраняться как раз в тот момент, когда ее пальцы вцепились в рясу, притягивая к себе.

— Нет. Не оставляй меня одну. — Разрывающий сердце шепот мог расшевелить даже мертвый кусок камня в моей груди на месте, где когда-то билось сердце.

Ее мольба заставила застыть. Люди постоянно умоляли меня о пощаде, когда их судьба уже была куплена и оплачена. К отчаянным просьбам я привык. Но утешение? Никто никогда не просил у меня утешения. Никто не чувствовал себя в безопасности в моем присутствии. Сама мысль казалась смехотворной, и всё же в том, с каким упорством пальцы Катарины сжимали сутану, удерживая меня рядом в момент, который я, как знал, никогда не забуду, крылось нечто особенное.

Она приникла к моему боку, сползая вниз, пока голова не опустилась мне на колени, и тогда слезы начали пропитывать ткань насквозь. Я замер; дыхание застряло в груди, когда она задрожала от горя. Медленно, словно она была соткана из сахарной ваты и от одного неверного прикосновения могла полностью раствориться, я положил руку ей на голову. Волосы были как атлас.

Она плакала, а я был тому свидетелем.

Она была не одна... и впервые в жизни я тоже не был один.