Весенняя ночь начала апреля, пахнущая талым снегом и прелой землей, опустилась на Варшавское шоссе. Колонна машин отряда Ловца ползла на восток, выставив приборы затемнения на фары — получались узкие щелочки света, едва освещавшие разбитое дорожное полотно и регулярно выхватывающие из темноты остовы сгоревшей техники, торчащие по обочинам. В открытых кузовах тряслись бойцы, сжимая оружие. В санитарных грузовиках под брезентовыми тентами стонали раненые.
От Калугово до Юхнова им предстояло преодолеть чуть больше полусотни километров. Не так уж много для автотранспорта в обычных условиях, когда есть хороший асфальт и приемлемая видимость. Но не тогда, когда над дорогой висит ночной туман, а дорожное полотно представляет собой кашу из грязи и таящего снега, накиданную толстым слоем поверх ям, воронок от снарядов и мин, а также прочих колдобин, встречающихся на дороге почти повсеместно.
Ловец сидел в кабине головного грузовика рядом с молоденьким водителем, держа рядом с собой винтовку «СВТ» с оптикой. Афганец лежал у его ног, кое-как забившись в тесное пространство. Положив морду на лапы, пес пытался спать под гул мотора. Впереди, метрах в двадцати, в тумане в слабеньком свете затемненных фар маячила корма броневика Угрюмова.
— Ветров, свяжись с Угрюмовым, — сказал Ловец в открытое заднее окошко кабины своему радисту, сидевшему в кузове. — Пусть увеличит скорость. Слишком медленно ползем.
Радист передал, и вскоре скорость движения увеличилась, но не сильно. Тяжелый головной броневик с накладными гусеницами на задних колесах все равно ехал не быстро.
Ловец глянул на карту. Они недавно проехали Людково и приближались к мосту через речку Пополта, а это означало, что до Юхнова оставалось не более тридцати километров. Но, странное дело, навстречу перестал попадаться транспорт. Хотя, обычно, войска перегоняли как раз в темное время суток. И на душе у Ловца было тревожно. К тому же, вдоль дороги на некотором удалении что-то горело, а подальше и вовсе то с одной, то с другой стороны были видны отсветы ночных боев: осветительные ракеты и вспышки выстрелов. Немцы из 12-го армейского корпуса явно не сидели в окружении, сложив руки и приготовившись сдаваться в плен. Они продолжали воевать, пытаясь прорваться к дороге, чтобы соединиться со своими по другую ее сторону. Ведь стремительно наступающие вдоль шоссе советские части разрезали немецкую группировку на две части. Большая часть осталась севернее от дороги, отойдя к линии Ключи — Тыновка — Хорошилово. А меньшая удерживала деревни Карпово и Сицкое южнее трассы. По докладам выходило, что немцев там здорово прижали, отогнав от дороги, но непонятно, насколько далеко на самом деле?
Франц Зибер лежал в снегу на обочине, вжимаясь в замшелую кочку, и смотрел в бинокль на дорогу. Слева и справа в лесу затаились его люди. Все в советской десантной форме, с советским оружием, с советскими документами. Две собаки в намордниках тоже прижимались к земле, повинуясь командам своих дрессировщиков и не издавая ни звука. Даже Торн, обычно немного беспокойный из-за своей хромоты, замер, чувствуя напряжение хозяина.
Прошло уже шесть часов с того момента, как они миновали пост советских десантников в Долгом. Шесть часов, за которые Зибер успел пересечь линию шоссе, найти окруженцев, договориться с ними и подготовить засаду. Шесть часов смертельного риска, когда одна ошибка, — не тот поворот, не тот ответ патрульному, слишком громкий лай собаки, — могла стоить жизни им всем.
Но они прошли. Потому что Зибер был лучшим: он всегда так считал, ставя себя выше других.
Шифровка пришла почти сразу после того, как они отошли от поста у Калугово. Радист Акель Мяги, прижав наушники к ушам, слушал долго, записывая цифры карандашом в блокнот на коленке. Потом он расшифровал сообщение и повернул к Зиберу бледное лицо. В свете тусклого пасмурного дня оно казалось восковой маской.
— Герр гауптштурмфюрер, сообщение от штурмбанфюрера Хорстера.
— Читай, — Зибер не повысил голоса. Он вообще редко повышал голос на подчиненных. Это он считал признаком слабости.
— Агент Хорстера, внедренный в штаб русского майора Жабо, доложил: отряд Ловца сегодня вечером будет сопровождать колонну раненых из Калугово в Юхнов. Пятнадцать санитарных грузовиков и сильное охранение. Хорстер приказывает организовать перехват на участке шоссе у реки Пополта. И еще… — Мяги замялся.
— И еще что? — голос Зибера стал холоднее.
— Хорстер приказывает соединиться с нашими войсками, которые остались в окружении южнее шоссе. Остатки 131-й пехотной дивизии. Они должны поддержать нас огнем, а мы должны помочь им прорваться через шоссе.
Зибер обдумывал новости несколько секунд. Потом взял карту, развернул ее на советской сумке-планшете, и внимательно вгляделся, нашел реку Пополта, пересекающую Варшавское шоссе. Там находился мост. Если его взорвать вместе с головной машиной, а потом подорвать и замыкающую, то колонна не сможет ни получить помощь, ни прорваться вперед. А развернуться ей будет почти невозможно. И тем, кто поедет в этой колонне, останется только сражаться или умирать.
— Передай Хорстеру: «Принято. Работаю». И запроси координаты окруженцев, пароли и частоты для связи с ними.
Франц не стал задавать лишних вопросов. Не спросил, кто этот агент в штабе Жабо? Как он там оказался? Откуда у Хорстера такие агенты, и почему русские до сих пор не раскрыли его сеть? Зибер не любил проявлять любопытства. Он просто делал свою работу. Зибер старался не размениваться на лишнюю рефлексию. За время службы он хорошо уяснил, что на войне нужно четко выполнять приказы командиров. И желательно не задавать лишних вопросов.
Они снова надели лыжи и двинулись вперед через лес, обходя русские посты по опасным болотам, где наст еще держал, но под ним уже вовсю чавкала весенняя жижа. Зибер шел первым, широкие охотничьи лыжи несли его почти бесшумно. За ним, вытянувшись цепочкой, — остальные. Собаки были уже без намордников, чтобы могли вовремя учуять опасность. Они бежали сбоку, принюхиваясь к ветру.
— Герр гауптштурмфюрер, — прошептал Беккер, догоняя его. — Торн беспокоится. Чует что-то впереди.
Зибер поднял кулак. Отряд замер. Он достал бинокль, всмотрелся в серую мглу утреннего леса. Метрах в двухстах на просеке двигались фигуры. Русские. Патруль. Восемь человек. Шли расслабленно, с автоматами на ремнях за спиной. Видимо, чувствовали себя в безопасности.
— Игнатьев, Шкловский, — позвал Зибер. — Ваш выход.
Оба ряженых белоэмигранта вышли вперед, поправили форму, тоже убрали оружие за спину. На лицах — никакого волнения. Только легкая усталость людей, которые «долго блуждают в лесу». Игнатьев даже придумал историю: идут в штаб с донесением от разведки батальона. Ничего особенного. Рутина войны.
— Пошли, граф, — сказал Шкловский. — Смотрите им в глаза и улыбайтесь. Большевики любят, когда свои им улыбаются. Это их сразу расслабляет. А хмурый вид их, наоборот, бесит.
Они вышли на просеку. Командир советского патруля, молодой сержант с веснушчатым лицом, поднял руку и крикнул:
— Стой! Кто идет?
— Свои! Хто же исчо? — Игнатьев специально говорил с небольшим украинским акцентом — так говорили многие в его родном городе, в Ростове-на-Дону. — Батальонная разведка. Разведывательный взвод. Идем в штаб с донесением.
— Документы, — сержант протянул руку.
Игнатьев показал красноармейскую книжку, партбилет, удостоверение. Шкловский — свои. Сержант рассматривал внимательно, сравнивал фотографии с лицами. Остальные стояли поодаль, но оружие в боевое положение из-за спин не перекидывали.
— Ладно, — сержант вернул документы. — Проходите. Только осторожнее. Говорят, немцы за шоссе снова забаловали. Отсюда до них километров пять.
— Спасибо, браток, — Шкловский улыбнулся, хлопнул сержанта по плечу. — Удачи вам, ребята!
Они прошли. Зибер, наблюдавший из укрытия, выдохнул. Еще один барьер взят. Русские доверчивы — это их слабость. Они верят своим. Они не ждут предательства от людей в собственной форме.
Окруженцев нашли после полудня. Они затаились в старом торфяном карьере, заросшем сосняком и березняком. Сто сорок семь человек — остатки батальона 131-й пехотной дивизии, отрезанные от основных сил вермахта при прорыве русских вдоль Варшавского шоссе. Несколько дней они держались без всякого снабжения, питаясь кониной — своих же лошадей, тянувших пушки, им пришлось пустить под нож. Но боевой дух у батальона еще оставался. Это были солдаты не из тех, кто сдается при первой возможности.
Зибер вышел к ним без оружия и с поднятыми руками. Его встретили тремя пулеметами «МГ-34», направленными с разных сторон. Ему явно не доверяли, хотя, пока подходил, он громко кричал по-немецки, что он свой.
— Я гауптштурмфюрер Франц Зибер, особая группа службы безопасности! У меня приказ! Не только от моего штурмбанфюрера, но и от генерала Вальтера Моделя! Мне срочно нужен ваш командир!
Наконец из-за спин солдат вышел гауптман. Худой немолодой высокий человек с лихорадочным блеском в глазах и с окровавленной повязкой на раненой левой руке. Но держался он прямо. Чувствовалась выправка старого вояки. Бертольд Кранц, командир 3-го батальона 431-го пехотного полка. Кадровый офицер старой школы.
— Документы, — сказал Кранц, не опуская своего пистолета «Парабеллум».
Зибер протянул удостоверение СС, приказ из штаба Моделя, предписание с подписью Хорстера. Кранц документы изучал долго, потом поднял глаза. В них не было доверия — только усталая готовность умереть, когда он проговорил:
— Объясните, герр гауптштурмфюрер, почему вы в русской форме? И почему я должен верить, что вы — не ходячая провокация русских?
— Вам мы радировали несколько раз секретным кодом. Но вы почему-то не отзывались. А верить вы мне должны, потому что я немецкий диверсант, а русские, знаете ли, не распознают умелых диверсантов, одетых в их форму, — Зибер усмехнулся. — Это я проверил на их патрулях сегодня утром. Что касается возможности провокации, то она была бы слишком сложной, герр гауптман. Чтобы подделать такие документы, печати и подписи, нужны агенты в штабе и недели работы. Проще здесь всех перестрелять издалека. Из орудий.
— Я не могу проверить ваши слова про секретный код. Наша последняя радиостанция вышла из строя, а последний радист убит. Но я имею право арестовать вас до выяснения всех обстоятельств, — сухо сказал Кранц.
— У вас что, есть время на это? — снова усмехнулся Зибер. — У вас есть два дня, не больше, а потом русские прочешут этот лес большими силами и перебьют всех, кто тут прячется. Вы хотите погибнуть так глупо?
Кранц молчал. Солдаты за его спиной переглядывались, сжимали оружие, готовые начать стрелять по команде.
— Я предлагаю вам не умереть и не сдаться, а послужить еще Германии, — продолжил Зибер. — Сегодня ночью по шоссе пойдет русская колонна. Там будут санитарные грузовики, танков нет, бронемашин — одна или две. Достаточно сильное охранение, но у нас есть сюрприз. Мы взорвем мост через реку Пополта, чтобы отсечь помощь со стороны Юхнова. А еще подорвем фугасы и ударим из засады. Вы прикроете наши фланги и не дадите русским разворачивать машины. Взамен я помогу вам после боя выйти через леса и болота к основным силам 12-го корпуса к северу от шоссе. А если даже кто-то из вас и погибнет в бою, то умрет не как крыса в норе, а как храбрый немецкий солдат.
Кранц опустил пистолет. Гауптман повернулся к своим людям, посмотрел на них — на грязные лица, обмороженные носы и уши, усталые глаза.
— Я спрашиваю вас, солдаты, — сказал он громко. — Кто хочет умереть в бою?
Повисла тишина. Потом один голос, хриплый, но не сломленный ответил:
— Я!
Потом — еще один. И еще. И еще.
— Мы прикроем, — сказал Кранц, поворачиваясь к Зиберу. — Мои солдаты полны решимости.
Зибер кивнул, вгляделся в лица солдат, измученных тяготами войны на холодных русских просторах. Внутри у него что-то дрогнуло. Но только на мгновение. Он задавил это чувство, как всегда, говоря себе, что жалость — это слабость. А слабость — это смерть.
Мост через реку Пополта был старым, еще дореволюционной постройки. Клепаные балки, каменные быки, деревянный настил — его сожгли в сорок первом, потом наспех восстановили, чтобы пропустить технику. Потом еще раз взорвали бомбами и снова починили. Теперь по нему проходили не только грузовики, а даже танки.
Стемнело быстро. Мартовские сумерки сгустились в черную ночь, когда туман поднялся от реки, затянув дорогу молочной пеленой. Зибер смотрел, как Петраускас и Отто Тильд скользят к мосту. Часовые — двое, грелись у железной бочки с углями, привалившись спинами к парапету. Тильд подполз бесшумно, замер в трех метрах от них, припал к земле. Он выждал, когда ближайший часовой отвернется в другую сторону, потом выскочил со штыком.
Тильд с разбега пырнул часового в спину. Бил сильно и точно, стремительным отработанным движением. Попал прямо в сердце, с силой провернув штык. Этот часовой даже не вскрикнул, упав замертво. Второй дернулся, схватился за автомат, но Петраускас тоже зашел со спины и уже был рядом. Его нож глубоко вошел под ребра, и тело второго часового обмякло, сползая на парапет. Раздался лишь тихий хрип умирающего. Обошлись без единого выстрела.
Петраускас работал быстро. Два заряда под быки, третий — под центральную ферму. Детонаторы на радиоуправлении — небольшой приемник на батарейках, спрятанный под балкой. Над водой протянулись тонкие провода антенны, но в темноте, да еще и в тумане их было не разглядеть. Зибер кивнул, когда минер и Тильд вернулись, вытирая руки от грязи и крови.
Петраускас доложил:
— Готово, герр гауптштурмфюрер. Рванет — полмоста в реку улетит. Ни одна машина не проскочит.
— А теперь заложить фугасы, — приказал Зибер.
Зибер принял меры для изоляции поля боя и после этого ждал в темноте, затаившись в сугробе у дороги под покровом тумана. Марево, висящее в ночном воздухе, ограничивало обзор парой сотен метров. Тем не менее, в бинокль он четко видел, как из-за клочьев тумана вынырнул броневик с крупнокалиберным пулеметом. За ним — грузовики. Много грузовиков.
— Не стрелять и не взрывать до моей команды, — приказал Франц. — Пропустить броневик на мост. Подорвать первым. Потом взорвать первый фугас и бить по середине колонны. Стрелять сперва по грузовикам с пулеметами, потом по санитарным машинам. Пусть они загорятся. Заодно и подсветят нам местность. Как только остановятся или попытаются удрать, взорвем второй фугас сзади колонны. А потом в суматохе мы ворвемся и устроим русским избиение. И я постараюсь найти Ловца и взять живьем.
Рядом под маскировочной сетью зашевелился гауптман Кранц, опытный артиллерист, лично командовавший батареей из своих двух пушек. Он сказал:
— Хорошо. Начинаем по вашей команде, герр гауптштурмфюрер.
Зибер кивнул. Он смотрел, как передний броневик прополз мимо, урча мотором, направляясь прямо туда, где минер фельдфебель Виктор Петраускас заложил фугас между двумя подбитыми и обгоревшими танками, застывшими по двум сторонам шоссе. Но броневик благополучно миновал это место, направляясь к мосту. За броневиком потянулись грузовики с бойцами. А потом — санитарные машины с красными крестами на бортах.
«Наплевать на раненых, — подумал вдруг Франц. — Это война. А раненые — такие же солдаты. Я тоже — солдат. Но я должен победить русских, если не хочу, чтобы они победили меня. Потому я должен действовать беспощадно».
Он поднял руку. И резко опустил, скомандовав открыть огонь:
— Feuer!