Санитарный грузовик медленно тащился по разбитому Варшавскому шоссе, где недавно отгремели бои, в сторону Юхнова. Угрюмов лежал на носилках, укрытый старым одеялом, которое пожертвовали госпиталю партизаны. Голова майора государственной безопасности была замотана бинтами. Сквозь повязку проступала розоватая сукровица. Левая рука, перевязанная и зафиксированная лубком из двух дощечек, покоилась поверх одеяла неподвижно, как чужая. Правая, сжимавшая пустую пистолетную кобуру, временами вздрагивала. Майор даже в забытьи не хотел расставаться с оружием, но сержант госбезопасности Савкин, отвечавший за его охрану, предусмотрительно забрал командирский «ТТ», чтобы в бреду Угрюмов, чего доброго, не начал стрелять.

Валя по-прежнему сидела на ящике у изголовья между Угрюмовым, впавшим в забытье, и мертвым комиссаром Липшицем. Ее правая нога, перевязанная выше колена, ныла и пульсировала, но девушка старалась не обращать внимания на боль. Главное, что кость уцелела. Значит, можно и перетерпеть. Другие раненые терпели же как-то.

— Водитель, осторожнее! — все-таки крикнула она в сторону кабины, когда грузовик подпрыгнул на очередном ухабе, и по кузову прокатилась сильная дрожь, отдавшись болью в ее ране.

Рядом с Валей, свернувшись калачиком на подвернутой шинели, лежал забинтованный пес Афганец. Он выглядел неважно. Насколько вообще овчарка может выглядеть плохо: высунул язык, дышал тяжело, почти не двигался, экономя силы. Но его умные глаза были открыты. Пес смотрел на Угрюмова, и в этом взгляде было что-то странное, почти человеческое. Словно бы пес пытался прочитать мысли контуженного майора.

«Афганец тоже потерял много крови, — подумала Валя, погладив овчарку по голове. — Но жить будет. Сильный пес. Его организм сильнее, чем у некоторых людей…»

Она вспомнила тех, кого убили немцы, кто не выжил. Вспомнила опять Машу и других погибших вокруг за последнее время. Особенно остро она переживала гибель тех, кого хорошо знала. Мертвый Липшиц, лежавший перед ней, всю дорогу напоминал о том, что жизнь на войне прерывается внезапно.

И сейчас, когда грузовик мерно покачивался на ухабах, а за бортами проплывал серый, еще не проснувшийся до конца весенний лес, Валя думала о том, что война — это не только пули и взрывы. Это еще и проверка на прочность. Кто-то ломается сразу, кто-то держится до конца. А кто-то, как Ловец или как вот этот контуженный майор госбезопасности, или такие, как комиссар Липшиц, оказываются крепче стали.

Внезапно майор государственной безопасности открыл глаза. Но, он словно бы никого вокруг не замечал, а лишь таращился на собаку.

* * *

Полина потом не помнила, как они выбрались из той проклятой избы. В ее памяти остались лишь отдельные эпизоды, вырванные из реальности, как куски разорванной кинопленки: сильные руки Ловца, сжимающие тампон на ране у Клавдии; темная кровь, сочащаяся сквозь пальцы; бледное лицо боевой подруги; и собственные пальцы, нашаривающие пульс. Слабый, нитевидный, но он все-таки был!

— Жива! — выдохнула Полина.

И в голосе ее в тот момент прозвучало такое облегчение, что Ловец на мгновение поднял на нее глаза. В них была благодарность. Чистая и искренняя благодарность без тени той отстраненности, которая обычно стояла между ними в последнее время. И Полина запомнила этот взгляд, как запоминают последний луч солнца перед тем, как наступает тьма.

Они вынесли Клавдию на руках. Ловец нес ее сам, отказываясь от помощи, прижимая к груди, словно боялся, что если передаст кому-то, то она исчезнет, растворится в ночном воздухе, как утренний туман. Полина шла следом, держа санитарную сумку и вглядываясь в темноту леса, где все еще мог таиться враг. Где-то сзади Смирнов с бойцами добивал остатки немецкого гарнизона в деревне. Очереди стихали, сменяясь одиночными контрольными выстрелами.

Деревня горела. Избы, которые не успели сжечь немцы, теперь полыхали ярким пламенем, выбрасывая в небо снопы искр. И от этого пожарища стало светло, как днем. А за избами стелился плотный дым, сносимый ветром к реке. И там, в этом дыму, скрылся Зибер, добить которого Ловец забыл, полностью переключившись на раненую Клаву.

* * *

Угрюмов метался в бреду. И ему снился странный сон. Он стоял на высоком холме, поросшем ковылем, и смотрел вдаль. Внизу, в долине, выгоревшей на солнце, двигались колонны бронетранспортеров. Но не таких, какие он видел у немцев, а других, низких и приземистых с большими колесами и маленькими башенками. Над ними кружили огромные стрекозы из металла с красными звездами. Но, насколько знал Угрюмов, таких машин не было даже в мечтах советских авиаконструкторов довоенной поры. Какое-то отдаленное сходство просматривалось лишь с автожирами, вроде «А-7». И все это двигалось на восток, в сторону достаточно высоких гор, чьи заснеженные вершины сияли на горизонте.

А рядом, чуть поодаль, стоял незнакомый молодой боец с автоматом неизвестной конструкции, оснащенным изогнутым рожком магазина. Да и одет он был в какую-то странную форму: на голове плотно сидела панама, гимнастерка имела короткие рукава, с пятнистым рисунком, похожим на камуфляж, но не на тот, что выдавали перед отправкой на боевые задания ОСНАЗу в 41-м. И на плечах у неизвестного военного красовались погоны защитного цвета с двумя звездочками.

Угрюмов поинтересовался:

— Ты кто?

— Свой я. Советский лейтенант Андрей Кондрашов из разведки мотострелков, — ответил тот.

— Где мы? — спросил Угрюмов, и голос его прозвучал глухо, словно издалека.

— В Афганистане, — ответил незнакомец. — В тысяча девятьсот восемьдесят восьмом. Здесь я воевал до того, как попал к вам, погибнув и став собакой.

— Афганистан? — Угрюмов удивился.

Он попытался вспомнить эту страну. Далекую, азиатскую, с дикими горами и пустынями. Вроде бы царская Россия когда-то там воевала, да и по границам там гоняли басмачей уже при советской власти… Тут Угрюмов вспомнил, что уже прочитал в смартфоне Ловца о том, что и советские войска воевали там в будущем долгие годы. Хотя, все это казалось каким-то абсурдом.

— Почему вы здесь воюете уже столько лет и никак не можете победить? — спросил он.

Кондрашов усмехнулся. Горько, одними уголками губ.

— Врага не одолеть, Петр Николаевич. Потому что настоящий враг Советского Союза — не в этих горах и ущельях. Враг — у нас самих внутри. Он засел в Москве, в самых главных кабинетах. Потому что все со времен Хрущева в стране пошло наперекосяк. Вот враги и расплодились.

— Я читал уже об этом у Ловца в смартфоне. Но до сих пор не понимаю, зачем надо было в тот Афганистан лезть так глупо? А если полезли, то почему же не воевали, как следует, на полное уничтожение противника, а все только «выполняли интернациональный долг» и оглядывались на «мнение мирового сообщества»? — признался Угрюмов.

Голова его раскалывалась, мысли путались, не желая складываться в связную картину.

— И не надо пока понимать, — лейтенант шагнул ближе к нему, положил руку на плечо. — Вы отдыхайте, Петр Николаевич. Я буду рядом.

Кондрашов внезапно растаял, как утренний туман. А вместо него из темноты выступила овчарка с очень умными глазами. Та самая. Афганец, пес Ловца. Только теперь он смотрел на Угрюмова в упор.

«Ты слышишь меня?» — раздался в голове Угрюмова голос. Не собачий лай, не рык, а именно голос — низкий, усталый голос лейтенанта Кондрашова.

— Слышу, — прошептал Угрюмов и сам не поверил, что слышит собаку. Но… Он, действительно, слышал.

«Я тоже из будущего, — сказал пес. — Только из другого. Не из того, откуда Ловец. Из 1988 года, где СССР еще существовал. Долгая была война в Афганистане. И мы никак не могли победить. Потому что не воевали в полную силу, а сиськи мяли, выполняя „интернациональный долг“ ограниченным контингентом сил и средств. Причем, сами же себя ограничили. Хорошими наши руководители хотели казаться в глазах тех самых наших врагов, которые назывались „мировым сообществом“. А это самое сообщество вражеское только и мечтало о том, чтобы Советский Союз развалить изнутри без всякой войны между НАТО и странами Варшавского договора. Потому натовцы разжигали войну в Афганистане, как могли. Вот мы свою экономику и надорвали, да бесцельно тысячи советских солдат в Афгане положили. Посылали наши командиры солдат против душманов в горы, в ущелья, в засады, на верную смерть. А генералы сидели в Ташкенте и Душанбе, и спокойно пили там чай. Ну, а враги хотели, чтобы народ наш всем этим возмутился. И все у врагов получилось, развалили они вскоре Советский Союз изнутри. Об этом рассказал мне Ловец».

— Но почему так вышло? — спросил Угрюмов. — Почему нельзя было тогда победить?

«Потому что войну нельзя выиграть, если не знаешь, зачем именно ты воюешь. Нельзя воевать в пол силы, — ответил пес. — Нашим солдатам говорили: вы защищаете южные рубежи на дальних подступах, вы боретесь с империализмом, вы помогаете афганскому народу построить светлое будущее. А сами афганцы нас ненавидели. Они не хотели строить будущее, а хотели продолжать жить по своим старым порядкам. И потому они считали нас оккупантами. Понимаете, Петр Николаевич? Мы сами так себя там поставили из-за собственной нерешительности и ограниченности задач. А полумерами обойтись было нельзя. Мы не проиграли на поле боя. Но, не победив политически, мы проиграли стратегию».

Угрюмов молчал, переваривая услышанное. Голова его гудела, мысли рассыпались, но одно он понял твердо: собака, которая лежит сейчас рядом в санитарном грузовике, — это пес только с виду. А внутри — это человек. Русский человек, лейтенант Кондрашов, погибший в той странной и непонятной войне, которая еще только должна была случиться в далекой стране через десятки лет после того, как закончится эта страшная война с Германией.

— Значит, ты не овчарка внутри, а лейтенант Андрей Кондрашов? — уточнил он.

Пес ответил мыслями:

«Да. Я погиб в засаде под Кандагаром. А очнулся в теле немецкой овчарки. И теперь я здесь. Вместе с Ловцом. Он говорит, что мы оба — попаданцы. Только он человек, а я — пес».

— И что вы хотите? — спросил Угрюмов, чувствуя, как снова проваливается в темноту забытья.

«Выиграть эту войну с Германией, — послал мысль Афганец. — Но не так, как ее выиграли в той истории, которую мы оба знаем. А лучше: быстрее и с меньшими потерями. Чтобы не повторилось потом того, что случилось в Афганистане. Чтобы народ не разучился верить своей армии. Чтобы Советский Союз не потерял лучших людей на фронтах, не надорвался и не развалился через полвека…»

Голос затихал, растворялся, а Угрюмов все пытался ухватиться за его нить, но темнота смыкалась вокруг, и он провалился в беспамятство.

* * *

В кузове грузовика Валя задремала на своем ящике, когда неожиданно услышала голос Угрюмова. Майор госбезопасности метался в горячке и бредил. Говорил громко, отрывисто, словно спорил с кем-то невидимым.

— Афганистан… — бормотал он. — Восемьдесят восьмой… Пес… Человек…

Валя встрепенулась, наклонилась к нему, положила ладонь на лоб — горячий, сухой. Температура поднялась, рана воспалилась.

— Тихо, товарищ майор, — прошептала Валя, пытаясь его успокоить. — Все хорошо. Мы скоро доедем.

Надо было срочно менять повязку, промывать, но в грузовике не было возможности. К счастью, они уже подъезжали к Юхнову. Едва проехали посты, как водитель направил машину прямиком к госпиталю.

Но Угрюмов не слышал. Он продолжал бредить, и слова его становились все более бессвязными, пока вдруг не выпалил четко и ясно несколько вполне понятных фраз:

— Ловец — это снайпер из будущего! Он из две тысячи двадцать третьего! Он знает, чем кончится война! Знает, кто победит, кто возьмет власть после Сталина, а кто будет сидеть в тюрьме! Он все знает! И его пес тоже знает многое!

Валя замерла. На ящике напротив зашевелился Скоморохов. Молодой санинструктор, раненный в плечо, все это время сидел с закрытыми глазами и делал вид, что спит. Но после слов Угрюмова он резко открыл глаза и уставился на Валю.

— Ты слышала? — спросил он шепотом.

— Слышала, — так же тихо ответила Валя, чувствуя, как холодок пробегает по спине.

— Это бред, — сказал Скоморохов, но в голосе его не было уверенности. — Контузия. Майор сам не понимает, что говорит. В бреду сам с собой разговаривает. Это бывает у многих.

— А если не бред? — Валя посмотрела на Угрюмова, который снова затих, обмяк, закрыв глаза. — Помнишь, что говорили про Ловца? Что он необычный везунчик. Что знает такое, чего знать, вроде бы, не может. Что операции планирует так, будто видит будущее.

— Так он просто талантливый командир, — возразил Скоморохов, но голос его дрогнул.

— А пес? — Валя кивнула в сторону Афганца, который уже спал, положив голову на лапы. — Видел, как он смотрит? Не по-собачьи. Словно в самую глубину души заглядывает.

Скоморохов молчал, переваривая услышанное. Потом сказал:

— Ты это, Валя… Никому не говори. Если правда, то такие вещи знать опасно. Если бред, то зачем же людей пугать? Мы с тобой санинструкторы. Наше дело раненых спасать. А секреты государственной важности разгадывать нам ни к чему. А что майор ГБ в бреду несет — так кто ж его разберет? Может, сказки какие прочитал, а может, сам сказки сочиняет на досуге. Да и мало ли чего, вдруг он просто был в запое перед контузией?

— На таких должностях вряд ли запойных держат, — сухо заметила Валя.

— Ну, значит, сказок начитался, — уперся Скоморохов. — Ты главное — молчи. И всем скажи, что ничего не слышала. Поняла?

— Поняла, — кивнула Валя, хотя внутри у нее все клокотало от противоречивых чувств.

Она снова посмотрела на Угрюмова. Тот лежал с закрытыми глазами, дышал ровно, но лицо его под бинтами было бледным, болезненным. Сотрясение мозга давало о себе знать. Потом она снова перевела взгляд на Афганца. Пес спал, и во сне его лапы подрагивали, словно он бежал куда-то, догонял кого-то, но никак не мог догнать.

«Неужели Ловец из будущего? — подумала Валя. — И неужели же Афганец — это не пес, а тоже человек, только в собачьей шкуре? Разве такое возможно?»

Вдруг она вспомнила свою суеверную бабушку, которая верила в приметы, в духов, в загробную жизнь. Та часто говорила: «Мир не такой простой, каким кажется, внучка. Есть в нем вещи, которых наука не объяснит». Валя тогда смеялась, считала бабкины рассказы глупыми деревенскими сказками. А теперь…

Она перекрестилась украдкой, — непривычное дело для комсомолки, но бабушкина закваска давала о себе знать.

— Господи, помоги, — прошептала она. — Помоги Ловцу найти Клавдию. И помоги нам всем выжить.

— Ты чего это? — удивился Скоморохов, увидев ее крестное знамение. — Богу молишься? А атеизм?

— Атеизм — это когда войны нет, — ответила Валя. — А когда вокруг смерть — тут поневоле задумаешься.

Скоморохов уставился на нее, но ничего не сказал.

— Надо было идти с Ловцом, — проговорила она, обращаясь скорее к себе, чем к Скоморохову. — Может, там я бы больше поняла.

— Ты ранена, — напомнил тот. — И рана у тебя в ноге — это не шутка. В лесу с такой раненой ногой далеко не уйдешь.

— Знаю, — вздохнула Валя. — Потому и осталась.