Когда Ковалева хоронили, Ловец забрал себе его винтовку, — последнюю исправную из тех трех «СВТ» специальной серии, которые им выдали по приказу Угрюмова на полигоне под Можайском при выходе в рейд. С удлиненным стволом, с более мощным оптическим прицелом и с возможностью прикручивать глушитель, имеющийся в комплекте к этому штучному снайперскому оружию. Ловец бережно взял уникальную «Светку», каждая деталь которой была тщательно обработана вручную. А еще эта винтовка хранила в себе память о погибшем друге.
Потери отряда были на этот раз очень тяжелыми. Ковалев запомнился Ловцу спокойным, уравновешенным, рассудительным человеком, опытным охотником, умевшим читать лес, как открытую книгу. Лейтенант Горчаков, который тоже погиб, запомнился вечно хмурым, чем-то озабоченным, немного ворчливым, но очень профессиональным сапером, надежным, как скала, что он и показал в последнем бою, прикрыв хвост колонны, погибнув, но удержав позиции. Горькое сожаление вызывала у Ловца и смерть разведчика Суслова, молодого сибиряка, сына охотника, так и не успевшего получить письмо от невесты, которое он очень ждал. И гибель Гаспаряна, который вечно подшучивал над всеми, но обладал отменной реакцией и завидной ловкостью. Да и потеря многих других бойцов из отряда, защищавших колонну, как и гибель многих раненых, тоже легла на сердце Ловца тяжелым грузом.
Похороны погибших были краткими, без долгих речей и митингов. Пленные немцы вырыли братскую могилу в мерзлой земле на небольшом пригорке у леса. Хоронили без гробов. Замотали тела в плащ-палатки, опустили в яму, сложив в ряд. Комья еще не оттаявшей земли глухо стучали по брезенту. Кто-то тихонько прослезился, кто-то незаметно перекрестился, кто-то шепотом выругал проклятую войну сквозь зубы.
— Прощайте, братцы, — сказал Ловец. — Мы за вас отомстим.
Как раз к похоронам подошло настоящее подкрепление. Две роты стрелкового полка прислали по распоряжению генерала Новосельского, как только ему доложили, что случилось с колонной. С ротами прибыли батарея сорокапяток на конной тяге и взвод саперов, которым дали задание чинить мост. Командовал подкреплением капитан Иван Ермаков — коренастый, с прокуренными усами, в потертой шинели. Он сразу нашел Ловца, представился, коротко кивнул на свежую братскую могилу, потом на остовы сгоревших машин на дороге и сказал:
— Лихие ребята полегли. Жалко ваших бойцов. Но немцев они побили много. Не дали им прорваться через шоссе.
— Не дали, — согласился Ловец.
Потом он попросил:
— Вот что, капитан, просьба такая. Санитарную колонну надо бы побыстрее довести до Юхнова. В трех уцелевших грузовиках — раненые, которые на ногах не стоят. Среди них майор государственной безопасности Угрюмов, начальник Особого отдела Западного фронта. Так что придется поторопиться. Везти нужно или в объезд взорванного моста. Или переправлять через реку по льду. Сделаете?
Ермаков кивнул:
— Сделаем. Рухнул только один пролет моста. Значит, починим быстро. Мы по рации сообщили. С той стороны реки уже материалы везут, и тоже саперы вот-вот подтянутся. Так что разбейте пока лагерь и подождите.
— Нет, некогда мне ждать, — Ловец покачал головой. — Мне надо срочно организовать поиск неприятеля в южном направлении. У немцев в плену моя Клавдия… Мой старший санинструктор. Я должен ее вернуть. Да и немецкого диверсанта необходимо догнать.
Опытный Ермаков понимающе посмотрел, сразу понял, что не просто санинструктор эта женщина для майора Епифанова, но не стал задавать лишних вопросов. А Ловец попросил воспользоваться рацией. И с помощью раненого Ветрова, который, тем не менее, не утратил ясности сознания для шифрования, как и навыков работы ключом, передал Жабо информацию о предателе в его штабе.
К полудню Ловец собрал остатки отряда на поляне у леса. Уцелевших и сохранивших силы после ночного боя осталось немного: всего двадцать шесть человек, кто мог держать оружие и идти дальше. Остальные, — еще двадцать восемь бойцов, выжившие, но раненые и контуженные, — отправлялись в Юхнов вместе с остатками санитарной колонны.
Ловец не стал скрывать цель нового похода.
— Мне нужны добровольцы, — сказал он, глядя на усталых бойцов. — Немцы взяли в плен Клавдию. Я иду ее выручать и постараюсь ликвидировать того вражеского диверсанта, который сбежал. Кто хочет идти со мной — шаг вперед.
Никто не остался на месте. Все шагнули. Ловец усмехнулся — горько, одними уголками губ. Потом проговорил:
— Мы идем на поиски нашей соратницы. Нашей Клавдии, которая не боялась вытаскивать раненых под вражескими пулями. А теперь настал наш черед отплатить ей добром, вытащить ее из лап немцев. И еще мы должны найти и обезвредить немецкого диверсанта Зибера.
Смирнов и Панасюк тут же деловито начали командовать остатками своих взводов, распределяя боеприпасы, оперативно позаимствованные у интендантов капитана Ермакова. Только разведчики, оставшиеся без командира, выглядели осиротевшими.
И тут к ним, увидев построение, подошел Баягиров с левой рукой на перевязи и туго перебинтованным заново левым плечом.
— Чодо, ты как? — спросил Ловец.
— Хочу пойти на охоту, — сказал таежник.
— А ранение не помешает? — Ловец с сомнением посмотрел на него.
Баягиров покачал головой:
— Не помешает, товарищ командир. Левая рука уже лучше. Я могу стрелять правой. А левой могу винтовку придерживать. И идти могу. Нога у меня выздоровела.
— Хорошо, нам как раз нужен опытный охотник на место Ковалева, — Ловец посмотрел на Чодо. — Будешь пока в разведвзводе за главного. Справишься?
Баягиров ответил загадочно:
— Справлюсь. Мне дух предка сказал. Надо идти на помощь Клавдии.
Ловец приказал:
— Сбор через пятнадцать минут. К оружию возьмите глушители. У кого остались.
Ловец достал карту, принялся внимательно изучать южное направление: леса, болота, редкие деревеньки. Немцы могли затаиться в любом месте. Вроде бы, теперь там находился тыл. Но в этом тылу пока не было ни советских войск, ни советской власти. А вот остатки немецких частей точно имелись. Тщательную зачистку там еще не проводили, потому что Красная Армия, прорвавшись по Варшавскому шоссе от Юхнова, в этом месте слишком быстро ушла дальше на запад. И непонятно, куда этот мерзавец Зибер увел Клавдию? А то, что она попала в лапы именно к нему, попаданец почему-то даже не сомневался.
— Коля, — внезапно раздался женский голос за его спиной.
Он обернулся. Полина стояла в двух шагах, бледная, с осунувшимся лицом, с черными кругами под глазами. Ушанка сбита на затылок, ватная телогрейка в копоти, на рукаве — чья-то кровь. Санитарная сумка через плечо, на поясе — трофейный пистолет «Парабеллум» в кобуре.
— Чего тебе? — спросил Ловец. Голос его прозвучал жестче, чем он хотел.
— Я тоже пойду с вами, — сказала Полина решительно, глядя в глаза Николаю. — Я пригожусь. В походе могут быть раненые. И Клава… Она же моя боевая подруга. Я должна ее выручить.
Ловец посмотрел на нее долгим взглядом и проговорил:
— Полина, это не женское дело. В лесу, когда мы догоним немцев, будут бои. Мы не знаем, сколько их там. Может быть, нам самим придется уходить от погони, прятаться, голодать.
— Я не боюсь, — ответила она твердо. — Вспомни, Коля, я прошла с тобой от деревни Иваники до Поречной. Я побывала в плену у немцев. Я защищала раненых в недавнем бою на дороге, стреляя из пистолета. Я имею право быть рядом с тобой.
Он хотел возразить, но передумал. В ее лице было что-то такое, отчего у него сжалось сердце. Не от жалости к ней, а от понимания, что эта женщина тоже полюбила его. Может даже не меньше, чем Клавдия.
А она все смотрела на него своими ясными глазами и думала о том, что боится его потерять. А еще она очень хотела искупить свою вину перед ним, выдуманную ею же самой, когда не пошла за ним тогда, в Поречной. Отчего, как ей казалось, ее место заняла Клавдия.
— Хорошо, Поля, — сказал он наконец, смягчившись. — Иди собирайся. Только имей в виду: я не смогу тебя защитить, если внезапно начнется бой в лесу…
— Я не прошу защиты, — перебила Полина.
Она развернулась и пошла прочь, но на полпути остановилась, обернулась и проговорила:
— Коля… Я знаю, что ты любишь Клавдию. Я не собираюсь становиться между вами. Я просто хочу помочь. И я надеюсь, что может быть, когда-нибудь ты меня простишь.
Она ушла, чтобы собраться. Ловец посмотрел ей вслед, потом отвернулся и опять уставился в карту. После контузии мысли его все еще путались и скакали: о Клавдии, о Полине, о погибших, о мести Зиберу. Но попаданец все-таки заставил себя сосредоточиться на главном: «Надо перехватить этого эсэсовца. Клава ждет помощи. И я найду ее. Обязательно».
В это же время, километрах в восьми от места боя в южном направлении, Франц Зибер проклинал все на свете. Засада на советскую колонну провалилась. Его группа охотников, — те, кого он собирал по крупицам, лучшие из лучших, — была уничтожена. Тильд, Штайнер, Бергер, Петраускас, Мяги, Беккер, Шкловский и остальные, — все погибли. Даже собаки, и те не вернулись из боя. Он один остался среди деморализованных солдат разбитого батальона гауптмана Кранца, которые чудом уцелели, вовремя отступив в лес.
Зибер, конечно, выслал разведку, но доклады не радовали.
— Герр гауптштурмфюрер, — к нему подошел молодой ефрейтор с испуганными глазами из разведгруппы. — Русские подтянули резервы. Шоссе надежно перекрыто. Нам не пробиться на этом участке.
— Я верю. Русские быстро учатся воевать, — процедил Зибер.
Он и сам поднялся на небольшой холм, стоял там на пригорке и смотрел в бинокль на Варшавское шоссе, где двигались маршевые колонны пехоты и обозы с артиллерией. Русские опомнились, подтянули силы, запечатали дыру, через которую можно было прорваться, пересечь дорогу с юга на север.
«Плохо, — подумал Зибер. — Очень плохо. Мы в окружении».
— Сколько вас осталось всего? — спросил он у фельдфебеля Бруно Векслера, который оказался главным командиром среди солдат разбитого батальона, когда перебили всех офицеров.
— Двадцать семь с теми, кто оставался в деревне, герр гауптштурмфюрер. И еще двенадцать раненых. Рации разбиты. Боеприпасов мало.
Двадцать семь солдат в строю. Всего один взвод! Обычные пехотинцы, деморализованные потерями, голодные, потерявшие надежду. С ними не пробьешься к своим дерзкой атакой через шоссе. С ними придется пробираться осторожно и медленно лесами, болотами, прятаться, обходить русские заставы.
— Собрать всех, — приказал Зибер. — Построить.
Через пять минут весь взвод, оставшийся от батальона, стоял перед ним — грязные, обмороженные и обветренные, с опущенными глазами люди, призванные на Восточный фронт из разных концов Германии. Они ждали, что скажет этот странный человек, появившийся среди них так некстати в форме противника. Впрочем, он уже успел сменить одежду на обычный немецкий офицерский пехотный мундир. Запасной комплект оказался в одном из деревенских домов среди вещей покойного гауптмана Кранца. Вот только, размер не пришелся в пору, был побольше. И потому на нем все висело, придавая неряшливый вид. Впрочем, это обстоятельство только добавляло Зиберу злости.
— Солдаты, — сказал он, и голос прозвучал твердо. — Мы попали в тяжелое положение. Русские перекрыли шоссе. Прорваться к своим с боем прямо сейчас у нас не получится. Нас слишком мало, а боеприпасы на исходе.
Он сделал паузу, оглядел их потемневшие лица, обмороженные носы и уши, стиснутые зубы.
— Но это не значит, что мы сдадимся. Мы будем пробиваться на север в обход и просочимся мимо русских постов там, где нас не ждут. Это займет больше времени. Но мы обязательно выйдем к своим. Я обещаю вам это.
— А если не выйдем? — спросил кто-то из заднего ряда.
Зибер усмехнулся:
— Тогда мы умрем, как храбрые солдаты. Умрем за фюрера и Германию с оружием в руках. Без плена и без позора. Кто со мной?
Он смотрел на них, и постепенно в глазах солдат начало загораться что-то. То ли надежда, то ли какой-то азарт. Те, кому нечего терять, всегда идут за смелым командиром.
— Я с вами, герр гауптштурмфюрер! — выкрикнул молодой ефрейтор, тот самый, с испуганными глазами, который только что ходил в разведку. Его звали Фриц Грубер, он был призван из Баварии, и ему было всего девятнадцать лет. А Зибер быстро запоминал верных людей. Этот ему сразу понравился.
— И я! И я! И я! И я! — поддержали другие молодые солдаты.
Молодежь явно была за Зибера. Сомневались, поглядывая со скептицизмом в глазах, только старики, вроде Бруно Векслера, плотного, с лицом бульдога, и Герхарда Пфальца, тщедушного субъекта с вечной спичкой в зубах. Но Зибер не собирался спускать им с рук сомнения в его компетенции.
Готовясь к выходу в трудный поход, Полина укладывала санитарную сумку — бинты, вату, йод, ножницы, лекарства и все остальное, что могло пригодиться в пути. Руки у нее дрожали от волнения, но она заставляла их слушаться.
«Спокойно, — уговаривала она себя. — Ты нужна. Ты пригодишься. Не раскисай».
Она прекрасно знала, зачем идет. Не только Клавдию выручать. Она хотела быть рядом с Ловцом. Хотела, чтобы он увидел — она тоже сильная, тоже смелая, тоже достойна его любви. И если Клавдия вдруг не вернется, — а такое на войне случается часто, особенно с женщинами, попавшими в плен к немцам, — то она будет рядом. Чтобы утешить. Чтобы заменить. Чтобы…
«Нет, — одернула она себя. — Не смей так думать. Клава жива. Она освободится из плена и вернется. А ты просто помогаешь. Сама ведь побывала в плену. И ничего. Смогла выкрутиться».
— Готова? — Ловец заглянул в кузов уцелевшего грузовика, где она собиралась.
— Да, Коля, — Полина подняла на него глаза. — Иду уже.
Он кивнул, отвернувшись. И пошел дальше.
«Холодный, — подумала она. — Словно ледышка. Вся его душа сейчас там, в том лесу, где Клава. А я — пустое место для него».
Она вздохнула, застегнула сумку, перекинула через плечо. Вытащила тяжелый пистолет из кобуры, проверила, как учили ее десантники в Поречной, когда там приходилось обороняться в окружении без Ловца.
«Сойдет, чтобы подстрелить какого-нибудь немца, — решила она. — В крайнем случае, можно застрелиться, но лучше бы не пришлось».
Она вылезла из кузова. Николай уже стоял перед бойцами. Рядом с ним — Смирнов, Панасюк, Чодо. Все в маскхалатах, с оружием и с вещмешками за спиной.
— Выходим, — сказал Ловец. — Идем цепочкой. Чодо и Смирнов — в головном дозоре, я — за ними, потом остальные. Панасюк замыкает. Полина, держись в середине. В бой без команды не вступать. Задача — найти следы немцев, выследить их и освободить Клавдию.
Они двинулись в лес на юг, пошли по следам немцев, отходя от шоссе все дальше и углубляясь в чащу по старой просеке. Ловец шел и думал о Клавдии — о ее улыбке, о ее глазах, о том, как она сказала ему перед выездом из Калугово: «До встречи, Коля». Он не ответил тогда. Не успел. А теперь не знал, успеет ли вообще.
«Я найду тебя, — пообещал он мысленно. — И больше никогда не отпущу».
А сзади шла Полина и смотрела на его широкую спину, на автомат за плечом, на винтовку покойного Ковалева в руке. И думала о том, что судьба — странная штука. Она отвела ее от него тогда, в Поречной. А теперь свела снова в самый трудный и рискованный момент.
«Может, это знак? — подумала девушка. — Может, я не должна была тогда отдаляться от него? Может, если бы я пошла в тот раз с ним, все бы осталось между нами по-прежнему?»
Но ответа не было. Только мерный шаг идущих впереди и сзади от нее бойцов. Только хруст снега под ногами, снова примороженного весенним морозцем. А вокруг — только тишина леса. И неизвестность впереди.