Клавдия очнулась от того, что кто-то грубо тряс ее за плечо. Голова раскалывалась так, словно в ней поселилась целая бригада кузнецов, каждый из которых бил своим молотом. Во рту был привкус крови, а перед глазами все плыло — серые пятна сменялись черными, потом снова серыми. Она попыталась сесть, но сильные руки прижали ее обратно к чему-то твердому и колючему.

— Лежать, большевистская сука! — услышала она по-русски, но с таким характерным акцентом, что сразу поняла — прибалт.

Она заставила себя открыть глаза. Над ней нависало красное потное лицо с толстыми губами и маленькими поросячьими глазками. На левом рукаве шинели — нашивка ефрейтора. Рядом стояли еще двое — молодой рыжеватый парень со злыми глазами и пожилой унтер-офицер, который лениво ковырял в зубах спичкой.

— Очухалась, — сказал унтер по-немецки и сплюнул. — Живучая.

Клавдия попыталась освободиться, но поняла, что руки у нее связаны за спиной веревкой, а ноги — у щиколоток. Она лежала на подтаявшем снегу. Вокруг стояли деревья и виднелись голые кусты края леса, за ними — дорога, где все еще продолжался бой. Там горели машины, строчили пулеметы, взрывались гранаты, кричали люди.

«Как я здесь оказалась?» — мысли ее путались, не желая собираться в связную картину.

А потом она вспомнила взрывы. Те самые первые, когда фугасы рванули впереди на мосту, и сразу же — в середине и в хвосте колонны. Она оказалась в зоне подрыва второго фугаса. Машина, где она сидела рядом с водителем, — молодым парнем, которого звали Костей, — перевернулась. Клава ударилась головой, на какие-то секунды потеряла сознание. А когда очнулась — все на дороге уже превратилось в настоящий ад. Горели машины, свистели пули, рвались снаряды, орали люди.

* * *

«Вытащить раненых!» — это была первая и единственная мысль, которая возникла у нее тогда.

Клавдия огляделась. Она выпала из кабины. А грузовик, в котором она ехала, перевернулся от взрыва на левую обочину и лежал в кювете кверху колесами. Клава знала, что в кузове были раненые. Но прямо перед ней в перевернутой и помятой кабине лежал, скрючившись и истекая кровью, Костя, водитель. Он был без сознания, голова разбита, но, кажется, живой, раз дышал.

Клавдия решила первым делом вытащить его. Он был небольшого роста и сухощавый. И она решила, что справится быстро. Санитарная сумка осталась при ней. Наскоро забинтовав голову Косте, девушка вытянула его из помятой кабины, перекинула руку раненого через свое плечо и потащила прочь от дороги.

А Костя, как оказалось, мог переставлять ноги, хоть и с трудом. Это вселяло оптимизм. У нее самой в голове шумело после контузии, перед глазами двоилось, но она упрямо двигалась вперед, туда, где совсем недалеко виднелся в отсвете пожара, начавшегося на шоссе, силуэт подбитого советского танка. Т-34, горелый и ржавый, с разорванными гусеницами, но все еще массивный, бронированный. Подходящее укрытие от пуль и осколков.

«Хорошее место, — подумала она. — За танком безопасно. Туда можно будет оттащить и остальных раненых. Тех, кто еще жив после переворачивания грузовика».

Она не понимала, что совершает ошибку. Клавдия не знала, что немцы наступают именно с юга. Ее контуженный мозг отказывался нормально соображать, а инстинкты кричали только одно: «Надо спасать раненых! Скорее в укрытие! За танк!»

И она потащила Костю туда. За подбитым танком просматривалась относительно ровная и сухая площадка там, где сгорело топливо, вытекшее из боевой машины. Вокруг стреляли, но они добрались быстро, не попав под пули. И Клавдия, усадив раненого за танком, уже собиралась снова идти к шоссе за остальными. Там, возле перевернутого грузовика, осталась и ее санитарная сумка. Но тут из-за деревьев с края леса выскочили серые фигуры. В свете пожарища их было отлично видно. Их было много — человек двадцать в шинелях, с автоматами, с карабинами, в касках. Они бежали к дороге, перемахивая через подтаявшие сугробы и придорожные канавы.

Клавдия замерла на секунду. Голова у нее все еще кружилась после контузии. Но до нее все-таки дошло страшное: прямо на нее шли немцы. Она хотела выхватить свой «Вальтер». Но вдруг вспомнила, что отстегнула ремень, на котором висела тяжелая кобура с пистолетом, когда спала по пути в кабине грузовика. И оружие осталось там.

Она собралась бежать назад, к шоссе, но было поздно. Двое немцев вынырнули из-за подбитого танка и наставили на нее карабины.

— Стой на месте! — крикнул один по-русски, но с сильным прибалтийским акцентом. — Стоять будешь — жить будешь!

Она не послушалась, рванулась в сторону. Но второй, который по-русски не говорил, уже кинулся к ней и схватил за руку. Клавдия попыталась вырваться, ударить, укусить. Но тут подоспел тот самый прибалт. Двое мужчин схватили девушку за руки, быстро связав их каким-то шнурком, который оказался у прибалта в кармане. Костя, все еще оглушенный, ничем не мог ей помочь. И она боялась, что его просто застрелят. Но его тоже подхватили немцы и потащили в лес. А Клава все еще пыталась упираться и звать на помощь.

— Ого, какая злая стерва! — засмеялся прибалт, молодой рыжеватый солдат с желтыми прокуренными зубами. — Хорошая будет нам подстилка сегодня.

Клавдия продолжала сопротивляться, пока чья-то тяжелая рука не ударила ее так сильно по голове, что мир в глазах взорвался тысячей осколков, а потом наступила тьма.

* * *

Когда она очнулась, вокруг плясали отблески пламени, было холодно, пахло кровью и мочой. Ее, связанную, оттащили в кусты, подальше от дороги. Рядом стояли двое молодых немцев, которые ее скрутили. Третий, — унтер постарше, — стоял в отдалении и наблюдал за боем. Она немного понимала немецкий язык. Учила в школе, а потом практиковалась на войне, когда иногда ей приходилось оказывать помощь пленным.

— Скоро всех русских на дороге кончат, — сказал прибалту толстогубый ефрейтор, кивнув в сторону шоссе. — Тогда и займемся этой бабенкой.

— А если к ним придут на помощь, Оскар? — спросил прибалт.

Ефрейтор с красным лицом и толстыми губами ответил:

— Не придут, Алвис. Им сейчас не до нас. Русские наш корпус окружили к северу отсюда. Там сейчас мясорубка. Но там и все их силы.

Толстогубый наклонился к Клавдии, потрогал ее за грудь грязной ладонью и проговорил:

— Ничего девка, смазливая. Давно такой у нас не было.

Клавдия сжалась от отвращения. Она слышала достаточно страшных историй о том, что немцы делают с пленными женщинами. И не только слышала, а видела трупы в освобожденных деревнях. Женщин оккупанты насилуют, пытают, издеваются, вешают. И то, что они собираются с ней сделать, рисовалось в ее воображении самыми ужасными черными красками. Но внутренний голос, жесткий и злой, говорил: «Не сметь бояться! Ты советская комсомолка и старший санинструктор. Ты можешь умереть, но не можешь сдаться».

И она решилась на хитрость. Если ее развяжут, то можно попробовать убежать.

— Развяжите, — сказала она прибалту. — Я контужена. Мне нужна помощь. Я не представляю для вас угрозы.

Немцы переглянулись. Толстогубый ухмыльнулся, спросил прибалта:

— Что она говорит, Алвис?

Тот перевел, а она продолжала:

— Я медсестра, санинструктор. Спасала раненых. Развяжите…

— Это мы еще посмотрим, — сказал прибалт, но в этот момент у дороги что-то сильно взорвалось, и все трое отвлеклись.

Хитрость не удалась. Ее не развязали. А бой продолжался. Клавдия лежала в снегу по-прежнему связанная. Девушка прислушивалась к звукам стрельбы и мечтала о том, чтобы отряд Ловца победил, и Коля пришел прямо сюда, где она лежала на снегу совершенно беспомощная. Она представляла, как разлетятся головы этих троих немцев под его точными выстрелами.

Но, никто не приходил. Стрельба то затихала, то вспыхивала с новой силой. От шоссе доносились русские и немецкие боевые кличи, команды, ругательства, вопили от боли раненые. А потом что-то изменилось. Со стороны горящих машин стрельба усилилась. И, кажется, немцы начали отступать.

— Ложись! — крикнул унтер, и все трое попадали в снег, вжимаясь в сугробы.

Они почему-то не участвовали в сражении. Судя по всему, были дезертирами. Неявными, а такими хитрецами, которые предпочитали отсидеться во второй линии, пока другие идут в атаку. Мимо, метрах в десяти, пробежала группа немецких солдат. И вместе с ними почему-то бежал человек в форме советского десантника и в серой вязаной лыжной шапке. Это выглядело странно и необычно, потому что он не был похож на пленного, напротив, сам отдавал немцам команды. Клавдия не успела разглядеть его лицо.

— Отходим! — крикнул кто-то. — Приказ отходить! Скорее! К русским подошло подкрепление.

Толстогубый ефрейтор приподнялся, огляделся.

— Что с бабой? — спросил прибалт.

— Забираем с собой, — приказал унтер. — Пригодится, скажем, что в бою захватили, а позабавимся потом.

Клавдию подхватили, поставили на ноги. Веревки на ногах развязали, но тут же погнали в лес, на юг, подальше от дороги, где еще продолжали бить русские пулеметы.

* * *

Шли быстро, почти бегом. Клавдия спотыкалась чуть ли не на каждом шагу — ноги плохо слушались после контузии и связывания, голова кружилась. Немцы подгоняли ее, толкали в спину, ругались. Костю, раненого водителя, тоже подгоняли. Его, как ни странно, немцы не убили. И Клава с удивлением отметила значительное улучшение его состояние, раз уже шел сам и даже почти не спотыкался.

— Куда вы нас ведете? — спросила Клавдия у молодого прибалта, который шел рядом с ней.

— Молчать! — рявкнул он, но потом почему-то смягчился и добавил: — К нашим. Там разберутся.

Они вышли на поляну, где уже собралась небольшая группа отступающих — человек пятнадцать, не больше. Все в серых шинелях, некоторые раненые, перевязанные наспех кое-как. А посередине стоял тот самый человек в советской десантной форме — поджарый, жилистый, острые скулы, светлые глаза, злое выражение лица, серая вязаная шапочка на голове. Остальные держались с ним неуверенно, поглядывая с опаской.

— Кто такие? Кого тащите? — раздраженно спросил этот самый человек в советской десантной форме.

Немолодой унтер подошел к нему, козырнул.

— Герр гауптштурмфюрер, я командир охранного взвода Герхард Пфальц. Мы русскую санитарку в плен взяли. И еще одного. Водителя раненого. Может, вам пригодятся для допроса?

Тот тоже спросил:

— И где же ваш взвод, Пфальц?

— Все погибли в бою, герр гауптштурмфюрер Зибер. Остались только я, ефрейтор Оскар Берг и стрелок Алвис Линкявичус.

Человек в десантной форме поднял голову. Глаза у него были почти белые, и смотрели они очень холодно, словно внутри у него был лед, когда он повернул голову в сторону Клавдии.

— Кто такая? — спросил он по-немецки.

— Санитарка, — доложил унтер Пфальц. — Злая, оказывала сопротивление, царапалась. Пришлось по голове ударить.

— Подведите ее ко мне, — приказал Зибер.

Клавдию подтолкнули вперед. Она стояла перед человеком в десантной форме, стараясь держаться прямо, хотя колени тряслись от слабости.

— Ты кто? — спросил он по-русски, с сильным акцентом, но вполне понятно.

— Санинструктор, — честно ответила Клавдия, глядя врагу прямо в глаза, но больше ничего решила не говорить.

Человек в советской десантной форме усмехнулся одними уголками губ, но глаза его оставались ледяными и внимательными, без всяких эмоций.

— Она смелая. Я уважаю смелых женщин. — Он повернулся к унтеру: — Где второй пленный?

— Вот, герр гауптштурмфюрер. Водитель грузовика, — унтер вытолкнул вперед Костю с окровавленной повязкой на голове.

— Допросите его. Я хочу знать, с кем имею дело.

Клавдию отвели в сторону. Она стояла со связанными руками под дулом карабинов и смотрела, как Костю начали допрашивать, спрашивая, кто он, откуда, кто командир колонны. Костя сначала молчал. Тогда его несколько раз ударили по лицу, потом сломали палец на левой руке. Молодой водитель заголосил, запричитал и, не выдержав боли, заговорил.

— Майор Николай Епифанов. Он командир отряда, который сопровождал санитарные машины. Его еще Ловцом называют… — выпалил он сквозь слезы. — А эту санитарку зовут Клавдией… Это его женщина. Майора Епифанова любовница.

«Предатель, — подумала Клава с ненавистью. — Слабак. Не выдержал боли и предал».

Но где-то в глубине души она понимала — не каждый способен терпеть пытки. Не каждый рожден героем. Костя был простым водителем, обычным парнем из деревни. Он не проходил никакой особой подготовки, его не учили молчать под пытками, а только крутить баранку. И он просто сломался. И это было даже не предательство — это была обыкновенная человеческая слабость.

Человек в десантной форме выслушал показания, потом подошел к Клавдии, встал напротив нее, снова ухмыльнулся.

— Значит, ты женщина Ловца, — сказал он, и в его голосе впервые прозвучала заинтересованность, а в глазах мелькнула какая-то хитроватая искорка. — Это меняет дело!

Прибалт перевел слова Зибера, хотя она и без того поняла. Но Клавдия не хотела признаваться.

— Я не его женщина, — сказала она. — У него другая. А я просто его сослуживец. Санинструктор.

— Врешь, — спокойно сказал Зибер. — Я вижу ложь в твоих глазах. Но это неважно. Когда Ловец придет за тобой, я убью его. На этот раз не промахнусь.

— Он не придет за мной, — твердо сказала Клавдия. — Он не бросит свой отряд ради женщины.

— Придет, — так же спокойно и твердо возразил Зибер. — Я знаю таких, как он. Они не бросают своих женщин в беде. И если я предложу ему обмен — он согласится и попадет в ловушку.

К этому моменту все немцы, бежавшие от шоссе, подтянулись на поляну. И Зибер отдал приказ продолжить движение. Клавдии снова связали ноги и кинули плашмя на сани вместе с тяжелоранеными немцами. А Костю толкнули на снег и жестоко закололи штыками, не тратя на него патроны, — он был Зиберу больше не нужен.

* * *

Они двинулись на юг, углубляясь в лес. Немцы сами тащили сани по влажному снегу вместо лошадей. Клавдия оглянулась назад, туда, где за деревьями все еще что-то дымилось, и догорали машины на шоссе. Там остался Ловец, остался отряд, осталась ее прежняя жизнь. И она заплакала. Тихо, почти беззвучно, стараясь, чтобы не услышали немцы.

Выплакавшись, она осматривалась, слушала немецкую речь и разглядывала лица солдат. Все они были другими, не такими страшными, как этот Зибер, у которого внутри чувствовались только лед и жестокость. С виду ее окружали обычные парни. Многие совсем молодые — такие же, как тот Костя, который сломался на допросе и предал ее, а потом поплатился своей жизнью.

Она смотрела на немецких солдат вблизи и думала: «Вот они — враги. Они с виду, вроде бы, не чудовища, а просто обычные люди. Такие же, как все остальные. Только их отправили воевать по другую сторону фронта, пообещав им нашу землю и соврав, что мы тут какие-то нелюди и негодяи, которые не достойны на этой земле жить. И ведь они искренне поверили в эту ужасную ложь! Значит, они хотят в нее верить. Значит, в их сердцах нет места ни для правды, ни для жалости». И от этого понимания Клаве становилось еще страшнее.

Через несколько километров они вышли к какой-то деревне, которую немцы, видимо, использовали как промежуточную базу. Несколько домов, конюшня, колодец. По деревне бродили солдаты в серых шинелях, — еще какая-то полевая часть, оставшаяся в окружении.

Клавдию под охраной отвели в пустой сарай на окраине, бросили на сено, но развязали руки и ноги. Даже дали кружку с теплой водой и кусок черствого хлеба. Потом охранник вышел, закрыв дверь снаружи на засов.

Клавдия осталась одна. Она сидела на соломе, сжимая в затекших руках черствый хлеб, но есть не могла — кусок застревал в горле. Она очень замерзла. А в ее голове пульсировала одна мысль: «Коля, не ищи меня, пожалуйста, не ищи!»

Но где-то глубоко, в самой темной и потаенной части души, другие мысли шептали: «Приди и спаси меня поскорее! Я не хочу умирать здесь, среди врагов. Но я и не хочу жить без тебя».