Я вылезаю из ванны своей мечты, заворачиваюсь в полотенце и направляюсь к шкафу. Обновки, которые я привезла с собой, всех цветов, кроме черного, — неосознанное свидетельство тяги к новой жизни, к свету, прочь из подвала. Одеваясь, я вспоминаю, как мы с дядей Луи слушали «Уолдена». «Я советую вам остерегаться всех дел, требующих нового платья»[47], — писал в этой книге Генри Дэвид Торо. Дядя Луи считал, что Торо перегнул палку («Кто откажется от симпатичной вещички?» — недоумевал он), но мне эти слова показались мудрыми. Теперь же я взяла с собой только новую одежду и предвкушаю дела, для которых она понадобится, начиная с моего первого ужина в Италии в компании Конора. В конце концов, в новой жизни все должно быть новым, а не только мой настрой.
Конор стоит на площади и беседует с Анджело.
— Ты совсем не похожа на ту женщину, которую я оставил здесь час назад, — удивляется Конор.
Сын синьоры Страццы разглядывает меня, и выражение его лица немного смягчается.
— Мне надо было смыть с себя душок доставшегося даром первого класса.
— Новый жакет?
— Откуда ты знаешь?
Конор отрывает распродажный ценник на моем рукаве и вручает мне. Я прячу улику в карман. Плакал мой ореол изысканности! Теперь Конор в курсе, что я охотница за скидками.
Я протягиваю ладонь, чтобы представиться Анджело.
— Ciao, — приветствует он меня, не вынимая рук из карманов.
Неловко убрав свою отвергнутую ладонь, я стискиваю пальцами ремешок сумки.
Анджело не ниже Конора. У него темно-каштановые волосы (короткие после недавней стрижки), выразительный нос и приятный рот. Насчет зубов не знаю, потому что губы постоянно сжаты, как заевшая молния. Одет Анджело в накрахмаленную белую рубашку и джинсы с отворотами. Ботинки, разумеется, «тимберленд» — национальная обувь итальянцев. Уж я-то знаю, как-то раз мы с Гульо и дядей Луи весьма прибыльно отправили партию в Милан.
— Вы все же сняли квартиру у моей матери.
Произношение у Анджело безупречное, было бы еще его отношение к людям столь же хорошим.
— Ваша мать оставила мне ключ, я приняла крещение в ванне, так что да, сделка состоялась.
— Va bene, — отвечает Анджело, внимательно рассматривая меня. Я нервничаю под его взглядом и пытаюсь как-то заполнить неловкую паузу:
— Вы очень похожи на мать.
— Вы просто не встречали моего papà.
— Наверняка мы еще познакомимся, — с улыбкой отвечаю я.
— Он умер семь недель назад.
— Мои соболезнования.
Анджело кивает и уходит.
— Прости, — говорит Конор, — я как-то не подумал рассказать тебе про его отца. Не рассчитывал, что ты влюбишься в первую же увиденную квартиру.
— Этот парень только что испортил мой день рождения.
Конор берет меня за руку:
— С днем рождения! Что же ты раньше не сказала? Нам нужно спасать этот вечер. Но, думаю, я справлюсь. Мы пойдем в отличный ресторан на виа Мафальда Спольти.
Я оглядываюсь через плечо.
— Надеюсь, я не оскорбила синьору Страццу и ее сына.
— Ты не сделала ничего плохого. Анджело просто не хотел, чтобы мать сдавала квартиру.
Внутри все обрывается. Я так и знала, что квартира семь слишком хороша, чтобы обошлось без подвоха. Такого везения не бывает.
— Он хочет ее себе?
— Нет, Анджело живет в другом месте. Синьора Страцца с мужем разделили дом на помещения под сдачу пару лет назад. С жильцами договаривался Анджело, последние оказались не очень порядочными. Но я сказал, что в тебе можно не сомневаться. И в подтверждение внес арендную плату за первые три месяца. А потом и долгосрочная рабочая виза подоспеет. Но если решишь уехать раньше, ничего страшного.
— А вдруг я полюблю Италию? — спрашиваю я, думая о том, что ждет меня на родине.
— Тогда останешься и попробуешь получить двойное гражданство или встретишь кого-нибудь из местных, выйдешь замуж и будешь себе жить счастливо.
— На это рассчитывать не стоит. Я планирую найти работу и оплачивать свою комнату с видом самостоятельно. Я переведу тебе деньги.
— Э. М. Форстер. Хорошая книга, — широко улыбается Конор. — А фильм еще лучше. Готова к первой работенке в Карраре?
— Еще как.
— Моему клиенту из Бергамо нужен рисунок Пьяцца Альберика. С твоего балкона ее видно лучше всего.
— Я возьмусь. Спасибо.
— Не очень-то подходящий подарок на день рождения.
— Ты шутишь? Самый лучший. Прямо с места в карьер, — говорю я, беря Конора под руку. — А чем занимается Анджело Страцца?
— Он позолотчик. Специализируется на золочении мрамора.
Как притягательно, думаю я про себя. Мужчина, работающий руками. Творящий красоту.
— Мне случалось с ним работать, — продолжает Конор, — тот еще перфекционист.
— Похоже, он из той породы мужчин, что представляли бы опасность, будь у них хороший характер.
Ну вот я и встретила первого итальянца с другого берега океана. Теперь я понимаю, почему бабушка Монте меня насчет них предупреждала.
Утреннее солнце укутывает Пьяцца Альберика в бархатное насыщенно-оранжевое покрывало. Небо окрашивается в новый цвет каждое утро с самого дня моего прибытия, а может, это я стала смотреть на мир иначе. Я сижу за маленьким столиком на террасе и рисую площадь, пока Каррара постепенно оживает.
Отложив карандаш, я подношу к губам чашку горячего кофе. Закрываю глаза и делаю глоток. Почему в Италии утренний кофе вкуснее? Итальянцы, будь то новые знакомые или те, с кем рядом прожил всю жизнь, знают ему цену. На площади есть местечко, где продают тонко смолотые зерна. А свежайшие сливки — с фермы неподалеку.
Откуда-то сверху прилетает коричневый воробушек. Опустившись на столик, он внимательно смотрит на меня.
— Прости, мне нечем тебя угостить.
Воробей наклоняет головку вбок, а потом улетает. «Хочешь удержать мужчину — корми его», — любила приговаривать по-итальянски бабушка Монте. В памяти всплывает день, когда улетела ее птица, Оскар Хаммерстайн. Заложив карандаш за ухо, я беру телефон и начинаю писать.
— Бабушка! — позвала я.
Из кухни доносился аромат свежесваренного кофе.
— Я хлеб принесла! — возвестила я, идя через гостиную к кухне. — Булочки из пекарни «Колерс».
На кухонном столе ждала на блюдечке полная чашка кофе. Он совсем остыл. Я вылила его в раковину. Под кофеваркой на плите трепыхался язычок голубого пламени. Я выключила газ и сдвинула кофеварку на остывшую конфорку. От содержимого осталась только гуща на дне. Видимо, кофе простоял на плите немало времени.
— Бабушка! — снова выкрикнула я, двигаясь в сторону ее спальни в глубине дома. — Это я!
Бабушка спала на своей кровати, застеленной розовым синелевым покрывалом. Она заснула прямо в одежде — отутюженной белой блузке и темно-синих брюках с узким красным ремешком из лакированной кожи. Не сняла даже лоферы в цвет брюк. Окно в комнате было открыто, и белый тюль трепетал на ветру. Я подошла и закрыла окно, чтобы бабушка не простудилась. Звук, вероятно, разбудил ее:
— Джесс?
— Я булочки принесла.
Обойдя кровать, я пододвинула ближе розовый пуфик из букле и села рядом с бабушкой.
— Grazie, — сказала она.
В детстве из всей мебели я больше всего любила этот пуфик.
— Оскар Хаммерстайн выбрался из клетки, — поведала мне бабушка.
— Наверняка где-то в занавесках запутался. Я поищу.
— В доме его нет. Я открыла входную дверь, чтобы взять почту, и он улетел.
— Тогда посмотрю во дворе.
— Поздно уже. — Она улыбнулась. — Он рванул так, будто ждал шанса улизнуть на свободу с тех самых пор, как Луи его принес.
Я не стала поправлять бабушку. Последний Оскар Хаммерстайн был уже пятым (или шестым?) по счету попугаем, которые жили поочередно в клетке у нее на кухне. Это самого первого дядя Луи выиграл бросанием колец на ярмарке, а беглеца бабушка купила в зоомагазине в Белмаре. Я взяла ее руку в свою.
— Оскар жил здесь счастливо.
— Думаешь?
— А то. Мы его отыщем, и он переедет вместе с тобой. Папа почти закончил с подвалом.
Бабушка поморщилась.
— Я не хочу переезжать к твоим родителям. Подвалы не предназначены для житья.
Я пыталась доказать родителям, что бабушке Монте будет лучше в своем доме, но мама хотела, чтобы она была под боком, хотя бабушка Монте и так жила в двух шагах. Я не рассказала маме и половины того, что видела в бабушкином доме. Например, что бабушка Монте забывает выключать плиту. Папе-то я призналась, чтобы он мог перекрыть газ.
— Как там Бобби? — спросила бабушка Монте.
— Да ничего, — соврала я.
— Он очень славный молодой человек, — сказала она. — Но тебе не подходит.
Откуда бабушка знала, что я собираюсь уйти от Бобби? Я еще никому об этом не говорила, даже ему самому.
С легкой улыбкой на изящных розовых губах бабушка Монте закрыла глаза. Сделала три спокойных неглубоких вдоха и просто перестала дышать. Душа ее покинула тело, краски сошли с лица. Я не ощущала паники, только благодарность, что была с ней в этот момент. Такой я и надеялась увидеть ее смерть — никого, кроме нас двоих.
— Храни тебя Господь, бабушка.
Я вслух прочла «Аве Марию», чтобы Пресвятая Богородица встретила бабушку на небесах. Неспроста Оскар улетел, он выполнил свою задачу. Итальянцы верят, что птицы провожают людские души в рай.
Свет за окном переменился. Мрачный дождливый день стал еще темнее из-за нависших над озером тяжелых серых туч. Мне даже пришлось включить лампу на прикроватной тумбочке. С крыльца послышался голос матери — не только Оскара настигло предчувствие. Я уложила бабушкину руку поперек тела.
С мамой мы встретились в прихожей. На ней был мокрый плащ.
— Мам, ее больше нет.
— В каком смысле? — ошарашенно спросила мама, бросив быстрый взгляд на распахнутую дверь спальни.
— Я держала ее за руку.
Оттолкнув меня, мама метнулась к кровати. Она упала на колени и обвила тело своей матери руками. А я побежала на улицу, под дождь, чтобы разыскать отца.
Я убираю телефон и вытираю глаза. Мне очень не хватает бабушек, но в Карраре я будто ближе к ним, даже в своих воспоминаниях. На психотерапии меня учили не поддаваться потоку чувств и жить настоящим, но прошлое обладает огромной силой и не отпускает меня.
Площадь пересекают несколько спешащих на работу элегантно одетых людей. Молодая мать с мокрыми волосами катит коляску с плачущим младенцем. Продавщица откидывает навес-маркизу над входом. Настанет день, когда я буду знать имена всех этих людей, как знаю поименно жителей Лейк-Комо. По крытой галерее несется стайка девчонок, их рюкзаки так и подпрыгивают на бегу. Курьер везет тележку с коробками с «Амазона» (Et tu, Italia?), а двое пожилых мужчин у него на пути оживленно беседуют возле статуи Марии Беатриче. Продавщица метет галерею и подслушивает их разговор. До моего балкона доносится аромат свежеиспеченного хлеба. У пекарни уже собирается очередь. Наши люди. Я возвращаюсь в квартиру и быстро одеваюсь.
Теперь и я стою в очереди у пекарни. Я тут совсем недавно, так что ловлю лишь пару взглядов, подтверждающих мой статус una sconosciuta[48]. Мне в новинку быть чужой, жить там, где я никого не знаю и никто не знает меня. Даже когда летом побережье Джерси наводняли туристы, я всегда могла высмотреть в толпе местных, а они меня. «Насладись анонимностью, — говорю я себе, — ты всегда о ней мечтала и вот получила».
Заказ я делаю по-итальянски, чем вызываю одобрение сотрудников пекарни. В школе я изучала классический итальянский, произошедший от латыни, как и другие романские языки, но в Италии более тридцати местных диалектов. Проживи я тут хоть целую жизнь, все не изучить.
Я несу домой cornetto, еще горячий. Свежий, как все в Италии. Я не спала на свежем воздухе уже и не припомню сколько и не пробуждалась от солнечных лучей с девяти лет, когда ездила с герлскаутами в поход в горы Поконо.
Я работала под началом дяди Луи с восемнадцати лет. Это придавало моей жизни смысл как ничто другое. Конор знает, что чем быстрее я начну зарабатывать, тем меньше стану тревожиться о будущем. Он прислал сообщение, что уже нашел мне место проектировщицы с зарплатой, покрывающей аренду, но мне нужно отчитываться о доходах ФБР, пока они не разберутся с офшорными счетами дяди Луи. Меня обложат налогами и Италия, и США. Дядя Луи во многом разбирался, но насчет двух кесарей он меня не предупреждал. Я угодила из одного сковывающего союза в другой: уйдя от Бобби Биланчи, вступила в брак по расчету с правительством США, а теперь и с Италией. Детектив Камповилья каждую неделю пишет мне о ходе расследования.
— Прошу прощения, — извиняется Конор, вцепляясь в металлический поручень на спинке сиденья. Мы взбираемся в фургоне по извилистой Канальгранде Альто, ведущей из Каррары к каменоломням на вершине горы. На каждом повороте нас вжимает друг в друга. Из-за глубоких ям приходится стискивать зубы покрепче. Есть одна непогрешимая истина, с которой согласятся во всех уголках земного шара, — в фургоне с комфортом не поездишь.
— Perdonatemi. Questa è una strada di merda[49], — говорит водитель, взглянув на нас в зеркало заднего вида.
— Говорит, дорога плохая, — поясняет Конор.
— Не могу сейчас говорить, боюсь сломать зуб.
— Piove[50], — пеняет водитель на непогоду.
— Лафортецце пора починить дорогу, — ворчит Конор.
— Кто это?
— Мауро Лафортецца. Среди владельцев каменоломен местных осталось совсем немного, и он один из них. Когда Мауро с тобой познакомится и узнает получше, то наверняка предложит какие-нибудь проекты.
Фургон подпрыгивает на очередной выбоине. Водитель бурчит себе под нос.
— Спасибо! За протекцию, не за поездку.
— Se vuoi mordere, morditi la lingua[51], — отвечает Конор.
— У итальянцев на все случаи жизни поговорки есть?
— Tutte le riposte si trovano nella saggezza della vera amicizia[52], — с улыбкой поучает Конор.
На особенно крутом повороте фургон наклоняется над самым краем пропасти. Я сдерживаю крик, но Конор вопит от ужаса за нас двоих.
— Non sono mai andato oltre la montagna, — посмеивается водитель, но его заверения, что с горы он еще ни разу не сваливался, нас совсем не успокаивают.
Фургон наконец выезжает на ровный асфальтированный участок дороги. На финишной прямой к каменоломне водитель вдавливает педаль газа в пол.
— Слева от нас тридцать пятый карьер, где работали в семидесятых мой отец и Луи Монте. А мы едем в следующий, тридцать шестой, — говорит Конор.
— Infine![53] Возможно, я не умру, так и не поработав в Италии, — радуюсь я, вытирая потные ладони о штаны.
Перед нами распахиваются ворота на официальную территорию каменоломен Масса-Каррары. Мы въезжаем на площадку, заставленную спецтехникой и грузовиками с безбортовыми платформами. Поодаль сидит на скале группа обедающих рабочих.
Главная бытовка жмется к горе неподалеку от входа в каменоломню. Наш водитель, будто ради забавы, пересчитывает колесами все неровности гравийной площадки. Припарковавшись, он соскакивает с места, обходит фургон и открывает нам дверь.
Мы с Конором выбираемся наружу.
— Тут найдутся какие-нибудь шерпы, которые спустят нас обратно в город на веревках? Если нет, можете меня просто сбросить, — язвлю я.
— Идем, я тебе сейчас все покажу, — говорит Конор, протягивая мне синюю каску. — Только будь внимательна. Тут опасно.
На земле толстым слоем лежит белая пыль, пристающая к обуви. Снаружи гору окаймляют исполинские блоки белого мрамора. Плиты «калакатты», аккуратно уложенные в деревянные ящики, ждут транспортировки вниз по горе к морю. Величественный склон, высеченный из белого камня, нависает над нами и пронзает острыми краями облака. От этого вида аж дух захватывает.
Конор ведет меня в карьер. По мере продвижения вглубь я понимаю, что каменоломня по высоте сравнима с многоэтажным зданием. Стоя в этом белом соборе, я прикасаюсь рукой к мраморной стене. Она прохладная и приятная на ощупь, словно водная гладь. Я вожу пальцем по выделяющимся на белом фоне причудливым золотым прожилкам.
— Это и есть карьер Микеланджело? — спрашиваю я Конора.
— Он самый. Одобрение мастера эпохи Возрождения и спустя пять веков помогает мне продавать мрамор в целых шесть стран.
Конор выводит меня наружу. Вид от входа в каменоломню так же восхитителен, как и ее внутреннее великолепие. Конор тыкает пальцем в простирающиеся внизу крыши каррарских домиков, из-за карамельного цвета они похожи на ириски. Мы идем вдоль края обрыва. Конор показывает каменоломни конкурентов, рассыпанные у вершины горы. Белоснежные каменные айсберги тянутся зубчатой линией до самого горизонта. Под ними на белой земле прочерченные бульдозерами темные зигзаги и бороздки от погрузчиков, складывающиеся в замысловатый орнамент. Склон обтесан до плоской поверхности, и это ровное белое полотно так сильно отражает свет, что само солнце блекнет в сравнении. К стене прилажена система блоков и алмазных канатов для резки камня, а также крюки и рукоятки, помогающие горнорабочим в разметке. Спускающиеся вниз мраморные склоны с узором цвета яичной скорлупы и тонкими бледно-золотыми прожилками напоминают кружево с острова Бурано.
— А вот стена Луи Монте, — показывает Конор. — Прошло пятьдесят лет, а на ней все так же добывают мрамор. И через сто лет не перестанут.
Мысль о вечности и месте дяди Луи в ней трогает меня до глубины души. Приходится стирать слезинку рукавом. Конор не обращает на это внимания, и я ему благодарна. Только как бы он ни верил в неистощимость мраморных залежей, если изо дня в день и из года в год откалывать от чего-то кусок за куском, будь то мрамор, древесина или самооценка, рано или поздно не останется ничего, что бы там ни говорили специалисты.
— Таких карьеров, как у Лафортеццы, тут около тридцати, — объясняет Конор. — А ниже в Апуанских Альпах залегают еще более ста пятидесяти шахт подземной добычи мрамора.
Вслед за Конором я взбираюсь по ступеням из каменных блоков на смотровую площадку, с которой открывается вид на запад. Меж сине-зеленых холмов виднеются скопления домиков небольших городков — например, леденцовые крыши Портовенере. Поселения Чинкве-Терре рассыпаны вдоль берега, как конфетти, а отвесные скалы залива Специя высятся над берегом наподобие парапета. Насыщенную синеву Лигурийского моря прорезают белые гребни волн, ближе к берегу становящихся изумрудно-зелеными. Небо, горные склоны и море сливаются в один сплошной мазок синего, если не считать цветных крыш внизу и белых каменоломен наверху.
— Мрамор образовался под водой, ниже уровня моря, шестьдесят пять миллионов лет назад, — говорит Конор. — Задумываются ли люди о подобных фактах, отмокая в мраморной ванне?
— В Нью-Джерси задумываются.
Так бы ответил дядя Луи, потому что он в это верил.
— В тридцать шестом карьере добывают в основном лунный мрамор. Так его назвали древнеримские язычники. Они подняли глаза к небу, увидели луну и уловили в ней сходство с мрамором[54].
— В детстве я любила сидеть у окна спальни и рассматривать образцы мрамора на фоне неба. Я зажмуривала один глаз и сравнивала свою плиточку с луной.
— Ciao, Керриган! — гремит чей-то голос у подножия лесенки.
— Постарайся произвести впечатление, — шепчет мне Конор. — Понравишься — будет тебе работа.
Мауро Лафортецца оказывается крепким мужчиной лет пятидесяти. В его черной шевелюре местами проглядывает серебро, как у моей матери, когда она не торопится закрашивать седину. Судя по широким плечам и жилистым рукам, он не сидел всю жизнь за письменным столом, а был горнорабочим или же играл в основном составе «Нью-Йорк Джайентс».
— Я пригласил бы зайти, но уезжаю на встречу в Каррару, — оправдывается Мауро. — Вы, значит, проектировщица?
— Так точно.
— Я бы хотел увидеть ваши работы. Quando vedo il tuo lavoro capisco l’artista, — рассуждает Мауро.
— È vero, — соглашаюсь я с этим здоровяком.
Художник отражается в своих работах, а работы отражают мастерство художника.
— Мой американский приятель раньше не знакомил меня с другими американцами, работающими с мрамором.
— Я не просто американка, а италоамериканка.
— Вы не преувеличиваете степень своей итальянскости? — подмигивает Мауро.
— Conosci i tuoi fiori dalle loro radici.
— Моя nonna умерла двадцать лет назад, но вы будто знакомы, — смеется Мауро.
— Все бабушки одинаковые, — уверяю я его.
Мы сошлись во мнении, что цветы узнаются по корням. Хороший задел, чтобы завязать дружбу, а то и заказ получить.
— Ты не подвезешь нас до города? Заодно и дела обсудим, — с энтузиазмом предлагает Конор.
— Andiamo. На пикапе ехать приятнее, — соглашается Мауро.
— Очень надеюсь, — вздыхаю я.
— На больших колесах меньше трясет.
— Было бы лучше починить дорогу.
— Дорога государственная, пусть государство и чинит, — отмахивается Мауро очень в духе дяди Луи.
Когда я устраиваюсь на заднем сиденье, мы с Мауро встречаемся глазами в зеркале заднего вида.
— Расскажите про вашу фирму.
— Она называется «Мрамор и камень Каподимонте», семейный бизнес в третьем поколении. Мы продаем мрамор и устанавливаем конструкции из него в жилых и общественных зданиях Нью-Джерси. А как у вас сложилось?
— Карьер приобрел отчим вскоре после женитьбы на моей матери в семьдесят четвертом. Он сам научил меня пользоваться алмазной пилой.
— Так вам лично приходилось работать на тросах у отвесной скалы? По вам видно. Forza!
— Мы отказались от использования динамита и вернулись к старому способу добычи. Отмеряли и выпиливали. Оттого гора и похожа на свадебный торт, от которого аккуратно отрезают по небольшому кусочку, а не на груду обломков. Без взрывчатки карьер выглядит так же, как в эпоху Возрождения.
— Возвращение к истокам.
— Другого выхода не было. Наша задача — сохранить гору по экологическим соображениям, но при этом добыть ресурсы на продажу. Стараемся как можем. Теперь, конечно, и машины помогают — подъемники и краны, а вместо пеньковых канатов у нас стальные тросы.
— Интересно, как все было в семьдесят первом, когда и мой дядя здесь работал.
— Я тогда еще не родился. Но динамит был еще в ходу. На блок нужна была целая команда горнорабочих, la compagnia di lizza. Они взрывали скалу и отделяли от нее блок. Руководил всем capolizza, — разъясняет Мауро, — а под его началом работали mollatori. Они занимались транспортировкой с помощью канатов. Силачи, умельцы — ведь рассчитать, как перемещать блок, и удержать его канатами непросто. В месяц вниз по горе спускали около четырех тонн мрамора. Для такого нужны выдающиеся способности. Mollatori пользовались большим уважением. Говорили даже, что они знают гору лучше самого Бога, который ее создал.
— Для такой работы еще и смелость нужна. Coraggio.
— Si. Но больше всего смелости и проворности требовала работа legnarolo. Он должен был бежать впереди мраморного блока, который mollatori катили вниз на деревянных салазках. Местные собирались на via di lizza поглазеть на транспортировку[55].
— Разве может человек превзойти по скорости блок мрамора? — удивляюсь я.
Мауро меняется в лице.
— Не всегда. Остается молиться, чтобы канаты не лопнули. Я так отца потерял, потому знаю о риске не понаслышке. Он погиб еще до моего рождения. И теперь гору я и люблю, и ненавижу. Она дает мне пропитание, но за него пришлось дорого заплатить.
Доехав с Мауро до Пьяцца Альберика, мы благодарим его и обещаем приехать в карьер еще раз.
— Захватите наброски, синьорина! — напоминает Мауро, трогаясь.
— Захвачу, — кричу я вслед и иду провожать Конора до машины. — Ну как? — интересуюсь я у него.
— Ты ему понравилась.
Конор чмокает меня в щеку и садится за руль, чтобы ехать домой в Лукку. Солнце уже садится. Я тороплюсь к дому синьоры Страццы и взбираюсь по ступенькам в свою квартирку.
Я поклялась не пропустить в Карраре ни одного заката. Наливаю себе бокал вина и выхожу на балкон. Сажусь и задираю ноги на перила. Сегодня я побывала на вершине горы и стала шире смотреть на мир.
В красном вине чувствуются землистые нотки. Вскоре опускается темнота и горы погружаются в тень, выделяются только мраморные вершины, отражающие последние лучи света. Они словно сияющие зубцы парящей на горизонте короны. А я хожу под ними там, где ступали Микеланджело, герцогиня д’Эсте и мои предки. Мне еще столько всего предстоит узнать, потому что многое скрыто. Я и не думала, что посещение каменоломни пробудит во мне настолько сильные чувства. Не только люди хранят тайны — места тоже.