Абрамович за ужином — ( он иногда приглашал Розу к столу, когда она задерживалась до вечера), — сказал о Краузе несколько слов.

— Богатый человек, — сообщил он, намазывая масло на хлеб с той аккуратностью, которая говорит о человеке, пережившем голодные времена. — Сам из Гамбурга, двадцать лет в Нью-Йорке. Торгует тканями и ещё кое-чем. Коллекционирует картины известных и не очень художников, имеет намётанный глаз на, то что сейчас можно купить задёшево, а через несколько лет продать по двойной цене. Несколько домов имеет. Жена умерла пять лет назад. Детей нет.

— Он раньше приходил к вам?

— Раза три. Купил пару вещей. Серьёзный покупатель — платит, не торгуется.

— Он спрашивал обо мне?

Абрамович взял кружку с чаем. Чуть помолчал — ровно столько, чтобы Роза поняла: вопрос не застал его врасплох.

— Немного. Спросил, кто рисует портрет молодого человека. Я сказал — вы. Спросил, давно ли вы работаете. Я сказал — второй год. Больше ничего.

— Он хочет посмотреть мои работы.

— Я слышал. — Абрамович помолчал. — Краузе — человек с деньгами и вкусом. Это редкое сочетание. Если он захочет купить несколько ваших работ, это будет хорошо.

— Да, — сказала Роза. — Конечно.

Больше они об этом не говорили. Циля принесла ещё хлеб, разговор перешёл на другое, и Роза ушла домой в девятом часу, прошагав полтора мили по тёмным улицам, мимо фонарей, мимо шумных таверн. Дома она зажгла керосиновую лампу, поела хлеба с остатками картофельного супа, который с утра стоял на плите, и легла. За окном шумел ветер. Где-то хлопала незакрытая ставня. Сосед снизу кашлял — долго, надрывно, с тем характерным свистом, который Роза научилась узнавать и который пугал её: так кашляют, когда в лёгких уже поселилось что-то нехорошее. Она закрыла глаза и постаралась думать о завтрашнем рисунке — о том, как ляжет свет, какой угол выбрать, что оставить, а что убрать. Это помогало засыпать. Мысли о красках и линиях были мирными, предсказуемыми. Они не уходили в черноту. Почти не уходили. Краузе появился снова через неделю. На этот раз он пришёл специально к ней — предварительно договорившись с Абрамовичем, как и было условлено. В пятницу, в три часа дня. Роза принесла в галерею папку с последними своими работами — двенадцать листов, разных по размеру и сюжету. Краузе смотрел молча, неторопливо. Перекладывал листы бережно, придерживая за края, что само по себе говорило о привычке обращаться с бумагой правильно. Роза стояла чуть в стороне и наблюдала за его лицом — профессиональная привычка, которую она приобрела ещё в первые месяцы, когда поняла, что лица людей рядом с её работами сами по себе достойны быть рисунком. Его лицо не выдавало многого. Хорошо тренированное лицо человека, который вёл дела и умел не показывать, что именно его интересует. Но пару раз — у рисунка с рассветом над Ист-Ривер, и ещё раз у небольшого портрета миссис Левин — что-то в его глазах изменилось. Самую малость. Роза это заметила и мысленно отметила.

— Сколько? — спросил он наконец, подняв взгляд.

— Это нужно обсуждать с господином Абрамовичем, — сказала она ровно. — Я продаю через него.

— Я понимаю. Я спрашиваю приблизительно — чтобы понять порядок цен.

— Небольшие работы — от доллара до двух. Портрет Джека — пять.

— Портрет Джека, — повторил он. — Это имя молодого человека?

— Да.

— Хорошее имя. — Краузе снова посмотрел на портрет на стене. — Я куплю его.

Роза сдержала первый импульс — сказать “нет”. Она не совсем понимала, откуда берётся это “нет”, и именно поэтому не сказала его вслух. Что она скажет Абрамовичу? Что не хочет продавать портрет этому конкретному человеку? Почему? У неё не было разумного ответа.

— Хорошо, — сказала она.

Краузе купил портрет Джека и ещё три небольшие работы — пейзаж, двор и портрет Анны. Заплатил без торга, как и говорил Абрамович. Роза получила свою половину — четыре доллара. Это были деньги за несколько недель работы в мастерской. Уходя, Краузе остановился в дверях.

— Мисс Доусон, — сказал он, — я хотел бы пригласить вас на обед. В следующую среду, если вы свободны. Я знаю приличное место в Мидтауне. Я хотел бы поговорить с вами о вашей работе.

Роза смотрела на него спокойно.

— Я ценю приглашение, — сказала она. — Но обычно я предпочитаю разговоры о работе здесь. В галерее.

Краузе кивнул — без малейшей обиды, словно принял это как ещё одно условие переговоров.

— Как вам будет угодно, — сказал он. — Тогда — может быть, в следующий раз.

И вышел. В ноябре похолодало. Роза смогла позволить себе купить уголь — на деньги от продажи своих рисунков и особенно портрета Джека. Последнее она осознала только вечером, когда огонь в маленькой печке загудел и по комнате пошло тепло. Она сидела у огня и думала об этом — о том, что тепло в её комнате этой зимой куплено на деньги от портрета человека, чья смерть в холодной воде она помнила каждую ночь. Это было странно. Не горько, не страшно. Просто странно. Как будто он помогал ей — из-за горизонта, из темноты. Она прижала ладони к горячим бокам печки и закрыла глаза.

— Спасибо, Джек, — прошептала она. — Ты и тут нашёл способ позаботиться обо мне. Краузе пришёл в галерею ещё раз в конце ноября. На этот раз купил два небольших рисунка, поговорил с Абрамовичем о каких-то других художниках и, уходя, снова обратился к Розе — коротко, не задерживаясь:

— Я вижу, что вы работаете много. Ваши работы делаются лучше. Это редкость — когда молодой художник не останавливается на достигнутом.

— У меня нет оснований останавливаться, — ответила Роза.

Краузе едва заметно улыбнулся этому ответу. Взял шляпу, поклонился и вышел.

Абрамович, перекладывавший в это время книги за прилавком, посмотрел на Розу поверх очков.

— Он хороший человек, — сказал старик.

— Я не сомневаюсь, — сказала Роза.

— Но?..

— Я не сказала “но”.

— Ты не сказала, — согласился Абрамович. — Но оно было. Я слышу “но” даже, когда его не произносят. Сорок лет в торговле.

Роза промолчала. Абрамович больше не спрашивал. Декабрь принёс снег. Нижний Ист-Сайд под снегом выглядел почти красиво — на несколько часов, пока снег не успевал превратиться в грязную кашу под ногами сотен людей и колёсами повозок. Роза рисовала эти первые утренние часы снегопада с почти болезненной торопливостью, зная, что красота исчезнет скоро. Она делала набросок за наброском, едва успевая: вот пожарная лестница, покрытая ровным белым слоем. Вот силуэты прохожих в снегу — серые, размытые, как тени. Вот ребёнок, задравший голову и ловящий снежинки ртом. Несколько декабрьских рисунков ушли хорошо. Один — почти сразу, в первую же неделю. Это был тот самый, с ребёнком и снегом: Абрамович повесил его на видном месте и назвал “Первый снег”— её купила молодая женщина — подарок к Рождеству, объяснила она, смущённо улыбнувшись. Роза получила доллар семьдесят пять. Это было хорошо. И всё равно не хватало. Январь был самым плохим месяцем. Снег лежал повсюду, тяжёлый, грязный, сырой. Уголь кончился раньше, чем она рассчитывала, — пришлось экономить на еде, чтобы купить ещё. Рисовать в холодной комнате было трудно: руки мёрзли, краска плохо ложилась на бумагу, пальцы немели, и линии выходили неверными. Роза похудела за эту зиму ещё больше. Мария, встречая её на лестнице, смотрела с беспокойством:

— Ты совсем стала прозрачная, Роза. Ешь нормально?

— Ем, — отвечала Роза. Это была правда. Она ела. Просто немного.

— Приходи на ужин в воскресенье. Мама сделает пасту. Много.

Роза приходила. Ела пасту — больше, чем собиралась, — и чувствовала, как тело благодарно принимает эту нехитрую, горячую, щедрую еду. Итальянки умели кормить. В этом было что-то почти материнское — то, как Мария накладывала ей ещё, не спрашивая, и отводила взгляд, делая вид, что не замечает, как Роза ест. В феврале Краузе снова появился в галерее. На этот раз он пришёл не в пятницу, а во вторник — в час дня, когда посетителей обычно почти не было. Абрамовича не было в зале: он ушёл на склад за новыми рамами и оставил Розу одну. Она стояла у окна и перебирала собственные рисунки — выбирала, что принести для продажи.

Краузе вошёл. Снял шляпу. Огляделся.

— Рад видеть вас, мисс Доусон, — сказал он. — Господин Абрамович здесь?

— Он скоро вернётся. Подождите, если хотите.

Краузе прошёл по галерее — не спеша, как человек, которому некуда торопиться. Остановился у места, где прежде висел портрет Джека. Теперь там был другой рисунок — Роза сделала новый, поменьше, с тем же сюжетом, но иначе. Этот Джек был нарисован со спины — он стоял у воды и смотрел вдаль, только голова чуть повёрнута в профиль.

— Это тот же человек? — спросил Краузе.

— Да.

— Вы не перестаёте его рисовать.

— Нет.

— Вы очень привязаны к этому образу, — сказал он. Без осуждения, просто констатируя.

— Да.

Краузе повернулся к ней. Посмотрел прямо. Роза не отвела взгляда — она давно научилась этому: смотреть прямо, не опускать глаза, не отворачиваться. Это было одним из первых уроков, которые преподал ей Нижний Ист-Сайд.

— Мисс Доусон, — сказал Краузе, — я хочу сказать вам кое-что прямо. Я человек, который не любит ходить вокруг да около. В делах и в жизни.

— Я слушаю, — сказала Роза.

— Вы талантливая художница. По-настоящему талантливая — не в том смысле, в каком говорят всем, кто умеет рисовать лучше среднего. В том смысле, в каком это встречается раз в несколько лет, и то если повезёт. — Он помолчал. — И при этом вы живёте в таких условиях, в каких человек с вашими способностями жить не должен.

— Откуда вы знаете, в каких условиях я живу? — спросила Роза. Голос вышел ровным, но в нём что-то натянулось.

— Абрамович рассказывал — не из злого умысла, просто в разговоре. И я вижу это сам. — Краузе сделал небольшое движение рукой — не указывая, но как бы обозначая. — Вы приходите сюда пешком в любую погоду. Вы работаете на любой бумаге, которую можете достать. Вы не едите, как следует. Всё это вижу.

— Это моё дело, — сказала Роза.

— Да, — согласился Краузе немедленно. — Безусловно. Я не говорю это с упрёком. Я говорю это как человек, которому небезразлично.

Роза подождала. Она уже знала — не умом, а каким-то более глубоким, телесным знанием, — что дальше будет что-то, к чему она должна быть готова. Краузе был умным человеком. Он не торопился. Он выстраивал разговор, как выстраивают сделку — медленно, терпеливо, закладывая одно на другое.

— Я живу один, — сказал Краузе. — У меня есть дом на Пятой авеню. Большой, хорошо обставленный. Там много места. Там тепло и светло — именно так, как нужно для работы. — Он снова посмотрел на неё — прямо, без уклонения. — Я не предлагаю вам ничего неприличного. Я предлагаю вам жизнь, в которой вы сможете работать, не думая о том, хватит ли вам на уголь.

— Что вы предлагаете в обмен? — спросила Роза.

Краузе не смутился. Он ждал этого вопроса.

— Компанию. Ваше присутствие. Разговоры за ужином. — Пауза. — И то, что люди называют близостью. Я говорю прямо, потому что думаю, что вы это цените.

Роза смотрела на него. В галерее было тихо. Снег падал за окном — мелкий, почти невидимый. Где-то на улице кричал газетчик.

— Вы предлагаете мне стать вашей содержанкой, — сказала она. Не вопросом. Просто словами, которые называли вещи своими именами.

— Я предлагаю вам заботу и защиту, — ответил Краузе ровно. — В обмен на взаимность.

— Это называется содержанкой, — повторила Роза. — Независимо от того, как это формулируется.

— Называйте как хотите. Суть от этого не меняется.

— Суть меняется. — Роза отложила папку с рисунками. — Слово имеет значение. Особенно когда речь идёт о том, кем человек является.

Краузе смотрел на неё. В его глазах не было ни злости, ни смущения. Было — интерес. Живой, искренний. Будто она сказала что-то, что он не ожидал услышать, и это ему понравилось.

— Вы не боитесь говорить прямо, — сказал он.

— Я научилась, — ответила Роза. — За последние два года — научилась многому, чему меня не учили раньше. В том числе — называть вещи своими именами.

— И что же это такое — “своими именами”?

— То, что вы предлагаете, — это сделка. Моя свобода в обмен на тепло и еду. Я уже однажды была в такой сделке. Она называлась “помолвка” с человеком какой делал мне похожее на ваше предложение, но суть была та же. Я ушла из неё. — Роза взяла папку снова. — Я не вернусь в неё ни в каком другом виде. Краузе молчал несколько секунд. Потом кивнул — медленно, как человек, который принимает итог торгов, даже неудачных.

— Я слышу вас, мисс Доусон.

— Хорошо.

— Я не обижен, — добавил он. — И не собираюсь переставать покупать ваши работы. Это было бы мелко.

— Я рада, что вы так думаете, — сказала Роза. — Потому что мои работы хороши, и было бы жаль, если бы ваше решение о них зависело от моего.

Краузе снова улыбнулся — на этот раз чуть шире, чем раньше.

— Вы удивительная женщина, Роза Доусон, — сказал он. — Откуда вы взялись такой?

— Издалека, — ответила она. — Очень издалека.

В эту минуту из-за двери появился Абрамович с охапкой рам. Разговор закончился. Краузе перешёл к старику, они стали говорить о делах. Роза взяла свою папку и отошла к окну. За стеклом шёл снег. Она смотрела на него и чувствовала в груди что-то, что не сразу смогла назвать. Не торжество — это было бы слишком громко. Скорее — твёрдость. Та самая, которая копилась по капле с апрельской ночи тринадцатого года, прибавляя каждый раз, когда она не сдавалась. Не сдалась холодной воде. Не сдалась голоду и болезни. Не сдалась Кэлу — тогда, в порту, когда могла окликнуть его. И вот теперь — не сдалась этому. Сделка была невыгодной. Краузе предлагал тепло — настоящее, физическое, в красивом доме с хорошей едой и светлыми окнами для рисования. И она отказалась. Разумный человек мог бы сказать, что это глупость. Но Джек когда-то тоже сказал что-то глупое. “Если ты прыгнешь, я прыгну следом”. И именно это изменило всё.

Роза прижала папку к груди и смотрела на снег.

— Ты бы одобрил, — прошептала она едва слышно. — Правда ведь?

Снег шёл, не отвечая. Но молчание было хорошим. Тёплым. Своим. В марте у неё купили сразу четыре работы — две в галерее Абрамовича и две в лавке на Малберри-стрит. Это был самый удачный месяц за всё время. Она заплатила ренту, купила нормальной еды — мясо, овощи, свежий хлеб, — и новых красок. Хороших, не дешёвых. Первый раз за долгое время. Мария пришла в гости, принесла вино и сладкие пирожки, и они сидели на подоконнике вдвоём, болтая ногами в пустоту, как дети.

— Я горжусь тобой, — сказала Мария. — Ты знаешь это?

— Знаю, — ответила Роза. — И я горжусь тобой тоже.

— Мной не за что.

— За то, что ты была рядом. В самые плохие ночи. Это стоит очень многого.

Мария взяла её за руку. Они сидели так молча, пока внизу на улице не затеяли ссору двое мужчин и не пришлось закрыть окно. Весна пришла медленно — сначала просто капель, потом запах земли под тающим снегом, потом первая трава между камнями мостовой. Роза рисовала её — маленькую, упрямую, пробивающуюся сквозь всё, что мешало. Хотела назвать рисунок “Нижний Ист-Сайд”, но потом передумала и оставила просто “Апрель”. Вечером, перед сном, она смотрела на стену, где теперь висел новый портрет Джека — тот, что был со спины и в профиль, — думала о том, что прошло уже два года. Два года с той ночи, как она простилась с Джеком отпустив его тело в чёрную бездну океана.

— Я всё ещё здесь, — сказала она тихо. — И мне кажется, я понимаю теперь, что значит “жить”. Она выключила лампу и легла. В темноте за окном гудел весенний ветер с Ист-Ривер. Он не был холодным. Он пах чем-то новым — чем-то, у чего ещё не было имени, но что было, несомненно, настоящим, то что должно было принести перемены.