Карибское море, остров Санта-Крус, апрель, 1912 года.

Он очнулся от того, что кто-то вливал ему в рот тёплую, горькую жидкость. Вкус был отвратительным — хинин, смешанный с соком какого-то фрукта и, кажется, ромом. Джек поперхнулся, закашлялся, и боль взорвалась в груди с такой силой, что перед глазами поплыли красные круги.

— Пей, — сказал голос на ломаном английском. — Пей, парень. Это выгонит холод из твоих костей.

Он попытался открыть глаза, но веки казались свинцовыми. Потом появился запах. Что-то травяное, горьковатое, с примесью дыма и старого дерева. И ещё— запах рыбы. Он был повсюду: в воздухе, в одежде, в самой ткани его снов, которые были липкими, обрывочными и пугающими. А ещё он слышал потрескивание углей. Шорох пальмовых листьев над головой. Женский голос, тихий, монотонный — что-то пел на языке, которого он не знал, но мелодия казалась колыбельной. И море. Море шумело где-то совсем рядом — мерно, убаюкивающе, и этот звук был самым страшным, потому что за ним, в глубине его памяти, скрывалось что-то холодное и чёрное. Он заставил себя приоткрыть глаза, и сквозь узкую щель увидел свет. Не тот, голубой, пульсирующий, который преследовал его в забытьи, а обычный, дневной, жёлто-золотой, пробивающийся сквозь плетёные стены. Он застонал — не от боли, а оттого, что звук собственного голоса показался ему чужим, сиплым, едва живым.

— Тш-ш-ш, — произнёс кто-то рядом, и тёплая ладонь легла ему на лоб. Женская рука, шершавая, с натруженными пальцами. — Не двигайся. Ты ещё слишком слаб.

Он не понял слов — они были сказаны на испанском, который он почти не знал. Но тон и прикосновение не требовали перевода. Прикрыв глаза он снова провалился в темноту. Следующие дни (или недели? он не мог сказать точно) слились в один долгий, тягучий сон. Иногда он приходил в себя — ровно настолько, чтобы выпить пару глотков горького, пахнущего хинином отвара, или чтобы его перевернули на бок и сменили подстилку. Иногда он метался и кричал во сне — тогда та же женская рука гладила его по голове, а мужской голос говорил что-то низкое и успокаивающее. Ему снились сны. Не все из них были плохими. В хороших снах он был мальчишкой в Висконсине. Бегал босиком по пшеничному полю, лазил на деревья за яблоками, сидел на берегу озера с отцом и удочкой. Отец учил его не бояться глубины: “Смотри, сынок, вода только кажется чёрной. А ты зачерпни ладонью — она прозрачная. Так и страх. Он только кажется большим”. В плохих снах была вода. Не та, прозрачная и тёплая, из детства, а чёрная, маслянистая, ледяная. Он сидел в ней по грудь, держась за что-то деревянное, и рядом была женщина. Её лицо он не мог разглядеть — только глаза, огромные, полные ужаса и любви одновременно. Она что-то говорила ему, но слова тонули в шуме волн. А потом он начинал коченеть, и холод поднимался от ног к груди, от груди к горлу, и он знал, что если холод доберётся до мозга, то всё кончится. Но каждый раз, перед тем как тьма смыкалась над ним, он видел свет. Голубой, пульсирующий, идущий откуда-то снизу, из самой глубины. После этого сна он всегда просыпался с криком. Потом снова проваливался во тьму. Следующие несколько дней слились для него в один бесконечный, липкий кошмар. Он бредил — кричал, звал Розу, ругался с Кэлом, умолял лодку вернуться. В бреду снова и снова тонул в чёрной ледяной воде, а потом его выкидывало на берег, и всё начиналось заново. Его тело боролось. Обморожение оказалось серьёзным: пальцы на руках и ногах распухли, покрылись волдырями, кожа слезала лохмотьями. Старик, который спас его и которого звали — дон Карлос, как узнал Джек позже, — каждый день обмазывал его каким-то зелёным месивом из толчёных листьев и золы, бормоча молитвы по-испански.

— Ты пришёл из воды, — сказал он однажды, когда Джек впервые смог сидеть. — Из самой глубины. Там, внизу, есть место, куда не проникает свет.

Джек не ответил. Он сидел на циновке в хижине— стены у неё были сделаны из пальмовых ветвей, пол земляной, в углу висел плетёный гамак. Через открытый проём было видно море — бескрайнее, бирюзовое, ласковое. То самое море, которое должно было его убить.

— Где я? — спросил он наконец. Голос был чужим — хриплым, низким, с каким-то металлическим отзвуком.

— Это остров Санта-Крус, — ответил старик. — Маленький остров. Никто о нём не знает, кроме рыбаков и контрабандистов. Так что тебе нечего бояться.

— Сколько времени прошло?

Дон Карлос пожал плечами.

— Ты пришёл из воды четырнадцать дней назад. Бредил десять. Теперь уже лучше. Но ты всё одно слаб, как новорождённый козлёнок.

— А чего я должен не бояться?— Удивился Джек непонимающе глядя на старика.

— Длинной руки закона, я так понимаю…—дон Карлос показал ему распиленное надвое кольцо наручника, какое было у него на запястье в момент его нахождения в воде.

Джек несколько секунд озадаченно смотрел на него силясь вспомнить, при каких обстоятельствах оно оказалось у него на руке? Но в голове был сплошной туман и чёрная пустота.

— Ты ещё слишком слаб, не напрягайся. Здесь никто тебе не враг и никто не осудит, чтобы ты не сделал.

Последующие дни после того, как Джек пришёл в себя, он не мог ходить самостоятельно — ноги распухли так, что кожа блестела, как на барабане. Он ползал на четвереньках до двери, садился на пороге и смотрел на море часами. Море было везде. Оно шумело ночью, оно сверкало днём, оно пахло солью и водорослями, и этот запах вызывал у него тошноту и панику. Он не мог спать без кошмаров. Ему снилась чёрная вода, снились крики умирающих, снилась рука Розы, которая сначала сжимает его пальцы, а потом разжимает — медленно, невыносимо, навсегда.

— Откуда ты, парень? — спросил его Карлос, как-то вечером.— Как тебя зовут?

— Джек, — ответил он, и это было единственным, что пришло легко. — Джек Доусон. Я, родом из Висконсина…

— Джек, — повторил старик, кивнув. — Хорошее имя. Американское. Ты американец?

— Да.

— Как ты попал в море и почему на твоём теле следы обморожения?

Джек хотел ответить, но слова застряли в горле. Он не знал. Он помнил, что плыл на каком-то корабле. Большом. Очень большом. Потом — шум, крики, вода. А потом — ничего.

— Я не помню, — сказал он. — Я помню только холод, а после темнота, в которой я начал тонуть, но после увидел голубой свет какой словно поднимался со дна…

Карлос переглянулся с Эленой. Женщина перекрестилась.

— Голубой свет, — медленно произнёс старик. — Ты его видел. В глубине?

— Да. Он был… как электричество. Он словно прошёл сквозь меня и я почувствовал, как моё сердце вновь начало биться, а кровь бежать по венам.

Карлос надолго замолчал. Потом встал, подошёл к очагу, подбросил сухих веток и сел на скамью напротив Джека. Снаружи шумело море. Где-то кричала птица.

— Мой отец, — начал он негромко, — был рыбаком. Начал ходить в море с четырнадцати лет. И он рассказывал мне одну историю. Историю, которую его отец рассказывал ему. И его отец — своему. — Старик помолчал, глядя в огонь. — Здесь, в Карибах, старые люди знают о La Puerta Azul— Синей Двери.

— Синей Двери? — переспросил Джек.

— Говорят, что глубоко на дне океана, там, куда не проникает свет и где давление может раздавить сталь, есть место, где время течёт иначе. Не как у нас. Быстрее? Медленнее? Никто не знает. Но иногда эта дверь открывается. И тогда из неё выходит свет — голубой, как небо в ясный день. И этот свет забирает тех, кто рядом. Или возвращает.

— Возвращает? — Джек сглотнул. Горло саднило.

— Мой отец видел такое один раз. Шхуна затонула во время шторма, тридцать рыбаков ушли на дно. Через неделю один из них вернулся. Его нашли на том же месте, где затонула шхуна — на берегу, в миле от деревни. Он был жив, но не помнил, что случилось. Он говорил только про голубой свет. И про то, что море взяло его, но отдало обратно. — Карлос помедлил. — Старики говорили, что после такого человек становится другим. Не лучше и не хуже, а другим. Потому что он побывал там, где не должен был быть. И его что-то изменило. Джек смотрел на свои руки — бледные, с отслаивающейся кожей, обмороженные, но как это произошло он почти не помнил.

— Я не помню, — повторил он. — Я не помню, что случилось. Помню только, как плыл на большом корабле, там познакомился с девушкой, её звали Роза…потом…судно начало тонуть, мы с ней оказались в ледяной воде... спасательных шлюпок на всех не хватало…Нам удалось найти сорванную деревянную дверь, вдвоём мы не могли поместиться на ней, поэтому я помог на неё взобраться ей, а сам всё это время был рядом в воде, держась за край. Было очень холодно…вопли барахтающихся в ледяной воде людей и практически призрачная надежда, что нас спасут… Последнее, что я помню, как просил Розу пообещать мне не сдаваться и выжить. Я хорошо помню, как холод начал коченеть мои суставы, я не чувствовал под водой тела, постепенно наваливалась сонливость, мне казалось, если я ненадолго закрою глаза, не будет ничего страшного, в случае чего Роза разбудит меня, ведь наши руки были крепко переплетены с нею...это всё что я сейчас помню…

— Это пройдёт, — сказала Элена, подходя и поправляя одеяло у него на плечах. — Или не пройдёт. Ты должен дать себе время. Ты был между жизнью и смертью. Такое не забывается быстро.

— Она наверняка думает, что я умер… — воскликнул Джек, и в голосе его впервые за всё время появилась боль. — Она наверняка думает, что я умер…

Элена прижала его голову к своей груди, как ребёнка, и закачала.

— Тогда она плачет, — сказала она. — Но ты не можешь её утешить, если сам ещё не встал на ноги. Сначала поправляйся. А потом — будем думать. Идти далеко, если не знаешь, куда. Май выдался жарким, как никогда. Джек учился ходить заново. Первые попытки были жалкими. Он вставал, держась за стену, делал шаг — и ноги подкашивались, отправляя его на земляной пол. Элена охала, помогала подняться, но не уговаривала лежать.

— Мышцы забыли, как работать, — говорила она. — Ты не ходил почти месяц. Им нужно вспомнить.

Он упрямо продолжал. С каждым днём — на шаг больше. От хижины до пальмы, от пальмы до берега. В конце мая он смог дойти до воды, опираясь на деревянный костыль, что смастерил для него Карлос. Берег был полосой белого песка, окаймлённой кокосовыми пальмами. Море лежало перед ним — бирюзовое, прозрачное, обманчиво ласковое. Джек стоял на том месте, где песок становился влажным, и смотрел на волны. Сердце колотилось где-то в горле. Пальцы сжались в кулаки. Он боялся воды. Не той, которую можно выпить или умыться, а той, бескрайней, солёной, живой. Она была везде. Она дышала, шевелилась, шептала. Она звала его обратно.

— Не подходи близко, — услышал он голос Карлоса. Старик стоял за его спиной. — Время ещё не пришло.

— Я боюсь, — признался Джек.

— Бояться — не стыдно. Стыдно не пытаться перестать бояться.

Он подошёл и опустился на песок рядом. Старик был в простых холщовых штанах и рубашке без рукавов, на ногах — сандалии из старой покрышки. Его лицо было тёмным от загара, на плечах выгоревшие волосы светились серебром.

— Сядь, — сказал он. — Посмотри на воду. Не отводи глаз.

Джек сел. Волны накатывали на песок, оставляя пену, которая тут же исчезала. Море было красивым. Слишком красивым для того, чтобы быть опасным. Старик достал из кармана фляжку, открутил крышку и протянул Джеку.

— Пей.

Джек сделал глоток. Это был ром — тёмный, жгучий, с привкусом карамели и древесины. Обжёг горло, и на секунду показалось, что тепло идёт не от солнечных лучей, а изнутри.

— Хорошо, — сказал он, возвращая фляжку.

— Это не покупной, — усмехнулся Карлос. — Сосед Эстебан делает сам. Говорит, по старинному рецепту его прадеда, который был контрабандистом. На самом деле он просто смешивает патоку с водой и ждёт месяц. Но выходит терпимо.

Они сидели молча. Море шумело. Пальмы шелестели.

— Расскажи мне про Висконсин, — сказал Карлос. — Я никогда не был в Америке. Только в Пуэрто-Рико и на Гаити. А Висконсин — это где?

— На севере, — сказал Джек. — Там бывает холодно…очень холодно. Там есть озёра — много озёр, они огромные, как море, но вода в них пресная. И леса…И снег зимой, по колено…

— Снег, — старик покачал головой. — Я видел снег один раз, когда ходил в Бостон на торговом судне. Он лежал на земле белый, как соль. А на вкус — никакой. Просто холодная вода.

— На вкус — никакой, — согласился Джек. — Но он красивый. Особенно когда утром солнце попадает на свежий снег. Искрится.

— У нас тоже искрится, — сказал Карлос, кивнув на воду. — Море искрится. Особенно ночью, когда луна полная. Серебро, а не вода.

— Я не знаю, что красивее, — признался Джек. — Я привык к снегу. А к морю… я ещё не привык.

— Привыкнешь. Или не привыкнешь. Море не спрашивает.

Джек понемногу поправлялся и начал помогать по хозяйству. Сначала — самое простое: чинить сети. Карлос показал ему, как вязать узлы, чтобы они не развязывались даже под весом крупной рыбы. Руки не слушались — пальцы ещё болели, кожа на них была розовой и тонкой, как на новорождённом. Но Джек упрямо сидел по вечерам у очага и плёл, плёл, плёл.

— Торопишься, — заметил однажды Карлос. — Узел не любит спешки. Если затянешь слишком сильно — порвётся. Если слишком слабо — развяжется. Нужно чувство.

— Откуда оно берётся?

— Из практики. Из медленности. Из того, что ты делаешь одно и то же снова и снова, пока не начнёшь делать правильно.

Джек кивнул. Он понимал это. В его прошлой жизни — той, что была до холодной воды — он был художником. И рисование было таким же: не торопись, чувствуй линию, дыши. Он вспомнил, как рисовал Розу…ту самую, с огромными глазами. Он сидел на диване в какой-то роскошной каюте, а она лежала перед ним в кресле, обнажённая, но не пошлая. Свет падал из окна, и её рыжие волосы горели медью, а на шее переливался огромный, голубой бриллиант в форме сердца…Такой же голубой, как тот свет, что он увидел на дне океана…

— Роза, — прошептал он и замер.

Карлос поднял голову.

— Что?

— Я вспомнил. Как мы познакомились. Я рисовал её. Она была… она была из богатой семьи. А я — бродяга. Мы не должны были даже разговаривать.— Но разговаривали, а до того я спас её от… от чего-то. Не помню от чего. Она кажется хотела прыгнуть с корабля в воду. Я сказал ей тогда: “Если ты прыгнешь, я прыгну следом за тобой”. Глупо, наверное…

— Не глупо, — возразил Карлос. — Иногда глупость — это единственное, что работает. Моя жена Элена могла бы выйти замуж за богатого лавочника на материке, но выбрала меня — нищего рыбака с дырявой лодкой. Это была глупость. Сорок лет вместе, и я всё ещё благодарен ей за ту глупость.

Джек улыбнулся. Улыбка вышла кривой — лицо ещё не до конца отошло от обморожения, кожа на скулах стягивалась, когда он менял выражение.

— Так ты говоришь она всё это время была на деревянной двери?— Спросил Карлос.— Значит, она могла выжить. Если она была не с тобой в воде.

— Да, в воде был только я, а она на двери, я думаю это должно было помочь ей не замёрзнуть, — неуверенно произнёс Джек. — Она была рядом. Я помню её лицо. Мы говорили… о чём-то. Она сказала, что не сдастся. Что будет жить. А потом… потом я не помню…

— Ты думаешь она жива?

— Не знаю. — Джек провёл ладонью по лицу. — Я хочу верить, что да. Но не знаю...

Карлос налил ему рома.

— Вера — это не знание. Вера — это когда не знаешь, но всё равно идёшь вперёд. Если ты веришь, что она жива, — иди к ней. Когда поправишься.

— Я поправлюсь, — сказал Джек. — Я обязательно поправлюсь, только вот, где искать того о ком ты ничего не знаешь…

В июле жара стала невыносимой. Джек теперь работал почти наравне с Карлосом. Вставал в четыре утра, когда небо ещё было чёрным, а звёзды горели так ярко, что, казалось, их можно достать рукой. Шёл к лодке — старой, много раз латаной, но крепкой. Помогал закидывать сети. Грёб к тем местам, где Карлос говорил есть много рыбы. Лодка была деревянной, тяжёлой, пахла дёгтем и рыбой. Вёсла скрипели в уключинах. Вода была чёрной — такой же чёрной, как в его снах. Но теперь, днём, при свете занимающегося солнца, он мог на неё смотреть.

— Твоя Роза была богатой, — сказал Карлос, когда они гребли в тишине. — Ты говорил, аристократка.

— Да. Её мать хотела, чтобы она вышла замуж за богатого фабриканта. Как же его звали? Кажется Кэл…Да, точно— Кэл Хокли. Я его ненавидел.

— За что?

— За то, что он смотрел на неё, как на вещь. Как на дорогую вещь, которую можно купить и положить в сейф.

— А как смотрел на неё ты?

Джек задумался.

— Как на человека, который был важнее всего на свете. Даже важнее моего собственного дыхания.

— Хорошие слова, — сказал Карлос. — Но слова — это только слова. Важно, что ты делал.

— Я сделал всё, что смог. — Джек замолчал, потом добавил: — Но, наверное, недостаточно. Раз я здесь, а она неизвестно где.

— Не кори себя. Море забирает не тех, кто мало сделал. Оно забирает тех, кому пришло время. А тебе — оно не пришло.

Они вытащили сеть. В ней билась крупная и средних размеров рыба — серебристая, с синеватым отливом. Джек помог вытряхнуть всё в лодку.

— Завтра отнесём на рынок в соседнюю деревню, — сказал Карлос. — Дон Эстебан даст за неё хорошую цену.

— Эстебан — это тот, кто делает ром?

— Тот самый. И ещё кое-что. Контрабанда, но ты не спрашивай. Чем меньше знаешь, тем спокойнее спишь.

Джек усмехнулся. Его сны стали не такими страшными. Вода. Холод. Голубой свет. Женские глаза. И звук — тонкий, пронзительный, похожий на свисток.

Он просыпался в поту и долго сидел на пороге хижины, глядя на море. Оно было спокойным, но не давало ответов.

В августе однажды Джек впервые попросил бумагу.

— Зачем? — удивилась Элена. — Ты умеешь писать?

— Немного. Но мне нужно нарисовать…

Она дала ему кусок серой обёрточной бумаги — единственный, какой нашёлся в хижине. Джек отточил ножом уголёк из очага, сел у двери, где было больше света, и начал водить по бумаге. Сначала выходило плохо. Пальцы отвыкли, линии дрожали. Но постепенно память тела вернулась — как возвращалась к мышцам способность ходить. Уголёк заскользил увереннее. Он рисовал не глядя. Просто позволял руке вспоминать. Через час на серой бумаге появилось лицо. Глаза, нос, губы, волосы, уложенные в сложную причёску. Серьги в ушах. Тонкая шея.

— Красивая, — сказала Элена, заглядывая ему через плечо. — Это Роза?

— Да.

— Ты хорошо её помнишь.

— Я не помню некоторых подробностей, но её лицо запомнилось очень отчётливо... — Джек провёл пальцем по рисунку, стирая лишнюю сажу. Потом повесил рисунок на стену хижины, рядом со своим гамаком. И каждый вечер, перед сном, смотрел на него пытаясь вспомнить. Иногда приходили обрывки: смех, музыка, красное платье. Но стоило ему приблизиться к тому моменту — к воде, к холоду, — как память обрывалась, оставляя только боль в груди и пустоту в голове. В сентябре Карлос привёз газеты. Это случилось в начале месяца. Эстебан, контрабандист, навестил остров на своей шхуне “Сан-Мигель” привёз мешки с мукой, сахар, соль, табак и пачку старых газет из Сан-Хуана. Карлос взял их, чтобы было во что заворачивать рыбу, и случайно наткнулся на заголовок, на первой странице одной из них. Он не умел читать по-английски, но без перевода понял английское слово: “Титаник" и апрель, 1912 года. Какие были выделены большим, жирным шрифтом вместе с другими буквами каких он не знал.

— Смотри, — сказал он, протягивая газету Джеку. — Здесь написано, что-то про большой корабль. Ты понимаешь?

Джек взял газету. Руки дрожали. На первой странице, крупными буквами, было напечатано: "Вероятно, более 1200 человек погибли при гибели гигантского парохода "Титаник”—ниже шёл текст, что в результате столкновения его с айсбергом, корабль затонул и много людей погибло. Он читал и не верил своим глазам. Вот оно название корабля какое он не мог вспомнить —"Титаник”. Судно, на котором они плыли и которое должно было доставить их в Нью-Йорк.

— Это тот самый, — сказал он дрогнувшим голосом. — Тот, на котором я был.

— Ты уверен в этом? — переспросил Карлос.

— Да. — Джек опустился на скамью. — Он ударился об айсберг. В середине апреля.

— То есть получается ты сумел, каким-то неведомым способом преодолеть практически 1,400 миль и попал сюда? Как это возможно?

— Я не знаю, — пожал плечами Джек.— Но ты сам видел обморожения на моей коже, так что я ничего не придумал.

— Ты не просто выживший, — сказал Карлос. — Ты тот, кого море отдало. Это разные вещи.

Джек пробежал глазами статью. Список спасённых был на пятой странице, мелким шрифтом. Он водил пальцем по строчкам, и сердце стучало так сильно, что, казалось, вот-вот выскочит. Пассажиры первого класса. Пассажиры второго класса. Пассажиры третьего класса. Женщины и дети в первую очередь. Он искал её имя. Роза Дьюитт Бьюкейтер…Но газета была старой, трёхмесячной давности, и списки были неполными. Вместо имён — только цифры: столько-то спасено, столько-то погибло, многие не опознаны. Розы в списке не было. Или была, но он пропустил. Или её не внесли. Или она не выжила.

— Я не знаю, — сказал он, откладывая газету. — Я не знаю, жива она или нет.

— Тогда верь, — повторил Карлос. — Верь в то, что она жива. Другого у тебя всё равно нет.

Джек вышел из хижины. Море было спокойным, золотым в лучах заходящего солнца. Он смотрел на него и думал о том, что где-то там, за горизонтом, есть Нью-Йорк. И в Нью-Йорке, возможно, есть она. Он не знал, как её найти. У него не было денег, не было документов, не было даже направления, где её искать. Он заставил себя успокоиться. Сначала — полностью поправиться. Потом — заработать на билет. Потом — отправиться на поиски. А до тех пор — жить. Как учила его Элена. Один день за раз. Он повернулся и пошёл в хижину, где на стене висело нарисованное углём лицо женщины, которую он любил. И которую, быть может, больше никогда не увидит.