Деньги за первый рейс были скромными — четыре доллара. Джек пересчитал их в темноте хижины и понял, что это мало. Но это было начало, и он знал разницу между “мало” и “ничего”. Следующий разговор с Эстебаном произошёл через две недели. На этот раз контрабандист подошёл первым — что само по себе было знаком.

— Тот рейс ты прошёл нормально, — сказал он без предисловий. — Я поговорил с моими людьми в бухте. Говорят, пришёл вовремя, груз не тронут, вопросов не задавал.

— Как и договаривались.

— Да. — Эстебан помолчал. — Есть ещё один рейс. Этот сложнее. И платят больше.

— Я слушаю.

На этот раз речь шла о настоящей работе на “Сан-Мигеле” — не отдельным рейсом, а в составе команды. Шхуна шла на Гаити, там забирала груз — что именно, Эстебан не уточнил, и Джек не спрашивал, — потом шла вдоль побережья с несколькими остановками и возвращалась через Пуэрто-Рико. Рейс занял бы дней десять-двенадцать. Джек шёл как матрос — грести, управлять парусом, помогать с разгрузкой-погрузкой. Платили начинающему матросу на таких рейсах обычно семь-восемь долларов за весь переход.

— Согласен, — сказал Джек.

— Ты не торговался, — заметил Эстебан.

— Потому что я знаю, что пока не стою больше. Когда буду стоить — поговорим.

Эстебан посмотрел на него с тем выражением, которое у закрытых людей иногда заменяет уважение.

— Послезавтра. На рассвете.

Первый настоящий рейс на “Сан-Мигеле” был тяжёлым. Не потому что, что-то пошло не так — всё прошло гладко, если не считать небольшого шторма на второй день, который потрепал шхуну, но не причинил серьёзного вреда. Тяжёлым он был физически: двенадцать дней в открытом море, работа по вахтам — четыре часа у руля или на парусе, четыре часа сна на грубой парусине в трюме, потом снова. Еда была простой до аскетизма: рис, фасоль, солёная рыба, иногда фрукты, которые Эстебан брал в портах. Воды — ровно столько, сколько нужно. Команда приняла его настороженно. Педро был доброжелателен — он вообще был доброжелателен ко всему живому, кроме, кажется, акул. Луис первые три дня смотрел на Джека так, будто прикидывал, не выбросить ли его за борт просто для профилактики. Остальные трое — Мануэль, Гонсало и совсем молодой Рафаэль — держались нейтрально. Джек не лез с разговорами. Делал что говорили, нёс вахты без жалоб, помогал, где мог, не жался, когда было тяжело. На третий день Луис молча подвинулся, давая ему место у котла с едой, — и это было знаком примирения, красноречивее любых слов. На шестой день, во время ночной вахты, Рафаэль — шестнадцатилетний, с таким же обгоревшим носом, как у Педро, но тощий, как спичка, — подсел к Джеку у руля и спросил:

— Ты правда упал с того большого корабля, который утонул? С “Титаника”?

— Правда, — сказал Джек.

— И как ты выжил?

— Честно — не знаю. Море вернуло.

Рафаэль задумался над этим с видом человека, который принимает сложное богословское утверждение.

— Моя мать говорит, — сказал он наконец, — что море никогда не берёт тех, кому ещё есть зачем жить. Только тех, кому уже нечего ждать.

— Может, твоя мать права, — сказал Джек.

Рафаэль кивнул с видом человека, не сомневающегося в правоте своей матери, и пошёл спать. А Джек смотрел на воду — тёмную, ночную, с белыми гребнями волн в лунном свете — и думал о том, что, может, действительно так. Может, ему было зачем. Рейс закончился без происшествий. Эстебан отсчитал ему восемь долларов — по семь за работу и доллар сверху, без объяснений. Джек взял, поблагодарил. Он понимал: это оценка. Не щедрость — оценка. Сентябрь— принёс новые рейсы. Их было два — один короткий, в три дня, другой длиннее, почти на две недели. Джек шёл теперь как полноправный член команды — не ученик и не пассажир, а человек, которому доверяют вахту и которому не нужно объяснять. Луис к середине сентября начал изредка говорить с ним — коротко, по делу, но этого было достаточно. Педро рассказывал ему истории — бесконечные, запутанные истории о разных портах, разных женщинах и разных неприятностях, из которых он всегда выбирался с помощью либо хитрости, либо удачи, либо того и другого. Эстебан оставался закрытым, но перестал смотреть на Джека, как на случайную помеху. Платили за рейс по-разному — зависело от сложности и от груза. Короткий рейс принёс шесть долларов. Длинный — двенадцать. Это было уже ощутимо. Джек вёл счёт деньгам в голове — записывать было не на чем, да и не нужно. Он умел считать. К концу сентября у него было двадцать семь долларов — если считать всё, включая первый маленький рейс. До нужной суммы оставалось немного. Газеты—это была его вторая постоянная просьба — после работы. Каждый раз, когда “Сан-Мигель” приходил или возвращался с материка, Джек просил у Эстебана или у Педро любые газеты. Старые, свежие, на любом языке, если там был английский раздел — неважно. Педро приносил охотно — газеты на “Сан-Мигеле” шли на растопку и на обёртку, и Педро не видел смысла жалеть их для гринго, который хочет читать. Джек читал всё подряд, что касалось “Титаника”. В августовских экземплярах — трёхмесячной давности, которые Эстебан привёз для Карлоса — писали о слушаниях в американском сенате и британском парламенте. Комиссии расследовали причины катастрофы, опрашивали выживших, спорили о количестве спасательных шлюпок и о том, почему судно “Калифорниан” в ту ночь находившееся ближе всех к тонущему "Титанику” не пришло к нему на помощь. Были длинные колонки с именами погибших — офицеры, пассажиры, члены команды. Короткие заметки о выживших. Ни слова о Розе Девитт Бьюкейтер — ни среди погибших, ни среди спасённых, ни в каком другом контексте. Это могло означать что угодно. Сентябрьские газеты — их Педро добыл в Сан-Хуане, свежие — писали о судах. Семьи погибших подавали иски к "Уайт Стар Лайн”. Компания оспаривала размеры компенсаций. Юристы спорили. Это было важно для многих, но не давало Джеку того, что ему было нужно. Он складывал газеты аккуратно, перечитывал. Искал имена, искал детали. Ничего. Однажды — в конце сентября, в поздний вечер у костра — Карлос спросил:

— Ты находишь, что ищешь?

— Нет, — сказал Джек.

— Это плохо?

— Это значит, что ничего не подтверждено. — Он помолчал. — Она не в списках погибших. Официально. Это кое-что значит.

— Или значит, что её не смогли опознать.

— Да. Или это. — Джек смотрел на огонь. — Но я выбираю думать о первом.

— Это правильно, — сказал Карлос. — Думать о втором — незачем. Второе само придёт, если придёт. А пока — думай о первом. В первые дни октября Джек понял, что деньги собраны. Он пересчитал их — медленно, дважды, чтобы не ошибиться. Тридцать четыре доллара. Из них двадцать пять — на дорогу до Нью-Йорка с запасом: три доллара до Сан-Хуана на попутном судне, пятнадцать — билет третьего класса на пассажирский пароход до Нью-Йорка, остальное — на первые дни в городе, пока не найдётся работа. Девять долларов — отдельно, отложены. Он пошёл к Карлосу. Старик сидел у очага — чинил сеть, как почти каждый вечер. Элена что-то варила. Пахло перцем и рыбой. В хижине было тепло — в октябре на острове по ночам становилось чуть прохладнее, хотя “прохладнее” здесь означало всего лишь “не жарко”.

Джек сел напротив. Достал из кармана девять долларов. Положил перед Карлосом.

— Это вам, — сказал он.

Карлос посмотрел на деньги. Потом на Джека. Потом снова на деньги.

— Зачем? — спросил он.

— За всё, что вы сделали. Вы меня вытащили, выходили, дали кров и еду. Я хочу вернуть хотя бы часть.

— Мы не брали платы, — сказал Карлос. Голос был ровным, без обиды. — И не просили.

— Я знаю. Поэтому я даю сам. — Джек посмотрел на него. — Возьмите, пожалуйста. Для меня это важно. Я не могу уйти, не отдав долга.

Долгая тишина. Элена перестала мешать в кастрюльке. Карлос смотрел на деньги — с тем выражением, которое бывает у людей, когда они борются между гордостью и здравым смыслом.

— Слишком много, — сказал он наконец.

— Нет, — сказал Джек. — Мало. Но это то, что у меня есть.

Ещё одна пауза. Потом Карлос взял деньги — медленно, аккуратно, как берут что-то хрупкое, — и положил в карман. Не поблагодарил. Просто кивнул.

Элена что-то сказала по-испански. Джек разобрал только “bueno” — хорошо.

— Я ухожу, — сказал Джек. — Скоро. Несколько дней, пока не договорюсь с судном до Сан-Хуана.

— Знаю, — сказал Карлос. — Видел, что ты собираешь.

— Вы не сказали ничего.

— Это твоё дело. Когда человек готов идти — он идёт. Это не моё право — задерживать.

Джек помолчал. Потом достал из-за пазухи свёрнутые рисунки — несколько листов, которые Элена хранила для него в хижине всё это время. Развернул один — тот самый, первый, нарисованный углём на серой оберточной бумаге. Роза. Её лицо, сделанное по памяти, в первые недели, когда пальцы ещё дрожали.

— Это я хочу оставить вам, — сказал он. — Если не против.

Элена подошла, посмотрела на рисунок. Что-то сказала — мягко, вопросительно.

— Это Роза?— перевёл Карлос. — Та, которую ты ищешь?

— Да.

Элена взяла рисунок в руки — бережно, как берут ребёнка. Долго смотрела. Потом подняла взгляд на Джека и сказала что-то — три слова, которых он не знал.

— Она говорит, — перевёл Карлос, — что у тебя хорошее сердце. И что море не ошиблось, когда тебя отдало. Джек не нашёлся что ответить. Просто кивнул. Он уходил через четыре дня. За это время Педро — который как раз был на острове с “Сан-Мигелем” — помог договориться с капитаном небольшого торгового судна, которое шло в Сан-Хуан через три дня. Капитан брал пассажиров за два доллара пятьдесят центов — это было дешевле, чем Джек рассчитывал. В Сан-Хуане, как объяснил Педро с видом человека, знающего все порты Карибского моря, каждые две недели уходил пассажирский пароход до Нью-Йорка. Билет третьего класса — четырнадцать долларов. Это укладывалось в расчёт. За четыре дня Джек собрал свои вещи — их было немного. Одежда, которую дала Элена: две рубашки, брюки, куртка на случай нью-йоркской осени. Немного еды в дорогу. И рисунки. Их он завернул в кусок парусины, которую Карлос дал без вопросов. Там было семь листов — семь портретов Розы, разных: анфас, в профиль, со спины, смеющаяся, серьёзная, одна из тех — где он рисовал её по тому ощущению, которое оставалось в руках, когда он держал её руку в своей. Художник знает: иногда лучшие портреты рисуются не с натуры и не по памяти, а по тому чувству, которое оставил человек, — и эти, сделанные в темноте тропической ночи на чужом берегу чужого острова, были именно такими. В ночь перед отплытием он долго сидел на берегу. Море было спокойным — редкая октябрьская тишина, когда вода почти неподвижна и звёзды отражаются в ней так чётко, что небо и море сливаются в одно. Он сидел и думал — не о прошлом, а о будущем, которое было туманным и неопределённым, но существовало. Нью-Йорк. Большой, чужой, холодный к чужакам город. А он просто Джек Доусон из Висконсина, который год назад утонул, а потом оказалось, что не утонул. И где-то в этом городе живёт его Роза…Если конечно она жива…За это время много чего могло произойти, но хотелось верить в лучшее.

— Я иду, — сказал он тихо — не морю, не небу, а ей. Туда, где она могла быть. — Слышишь? Я иду.

Море молчало. Но молчало хорошо — так, как молчат, когда слышат. Утром Карлос и Элена вышли проводить его до причала. Торговое судно уже стояло у пирса, капитан торопил — выход был назначен на шесть, и капитан был человеком, который не опаздывал. Джек остановился перед Карлосом. Протянул руку. Карлос пожал её — крепко, по-мужски, — потом притянул Джека к себе и коротко, крепко обнял. По-отцовски — именно так. Джек почувствовал, что сказать что-то невозможно, и поэтому ничего не говорил — просто стоял секунду, потом отступил. Элена вышла вперёд. Она была маленькой — едва доставала ему до плеча. Она взяла его лицо в ладони — шершавые, тёплые, с запахом трав и дерева — и посмотрела снизу вверх. Потом сказала что-то — тихо, медленно, чтобы он мог понять каждое слово.

— Ella te está esperando, — сказала она. — Aunque no lo sabe.

Карлос перевёл:

— Она ждёт тебя. Даже если не знает об этом.

Джек кивнул. Горло перехватило — так, как перехватывает, когда внутри что-то сдвигается на своё место.

— Спасибо, — сказал он. По-испански: — Gracias.

Элена поцеловала его в лоб — быстро, по-матерински — и отступила. Карлос стоял рядом, прямой, с руками, сложенными перед собой. Он не говорил ничего. Но в его лице было то, что Джек когда-нибудь, много лет спустя, захотел бы нарисовать: спокойная, нерасчётливая любовь к человеку, которого ты нашёл в море и которого отпускаешь, не зная, вернётся ли. Джек поднялся на борт. Судно отошло от пирса медленно, разворачиваясь носом на север. Он стоял у борта и смотрел, как остров уменьшается — пальмы, белый берег, хижина с плетёными стенами, два маленьких силуэта на причале. Карлос и Элена стояли и смотрели ему вслед — неподвижно, пока судно не отошло достаточно далеко, чтобы их нельзя было различить. Потом остров стал просто тёмной полосой на горизонте. Потом — ничем. Впереди было море. За морем — Сан-Хуан. За Сан-Хуаном — Нью-Йорк. За Нью-Йорком — всё то, что он ещё не знал, но знал, что оно есть. Джек достал из-за пазухи свёрнутые рисунки, тронул пальцем парусину — убедился, что всё цело— и убрал обратно.

— Я иду, Роза, — сказал он снова, тихо, чтобы слышало только море. — Жди.