Какой же была первая городская толпа на улицах петровского Петербурга? А она, несомненно, уже была – город рос быстро, население непрерывно увеличивалось. B 1717 г. в Петербурге насчитывалось 2,5 тысячи, а в 1722 г. – около 5 тысяч дворов. Если считать, что в каждом дворе жило в среднем 5–6 человек, то число жителей увеличилось за семь лет с 12,5–15 тысяч до 25–30 тысяч человек. К 1725 г. общая численность населения достигала 40 тысяч человек. Эти данные считаются общепризнанными, они попали во все справочные издания[873] и, казалось бы, не могут быть изменены кардинально. Однако есть все-таки некоторые сомнения в их точности.
Первое поколение петербуржцев – вольных и невольных сподвижников Петра Великого – состояло из самых разных групп, основной из которых были служилые люди. Под этим термином в то время понимались многочисленные военные и гражданские чины, состоявшие на государевой службе, начиная с фельдмаршала и боярина и кончая казаками и татарами. Больше всего в Петербурге было солдат, офицеров гарнизонных и гвардейских полков. Считается, что их было не менее 14,5 тысячи[874], то есть они составляли около трети жителей 40-тысячного города. Как уже говорилось, гарнизонные полки квартировали на Городской стороне, в солдатских слободах. По данным И. К. Кирилова, в петровское время в Петербурге было размещено четыре пехотных полка (Белозерский, Бахмеотов, Колтовский и Зезевитов, однако названия трех последних, производные от фамилии командиров, менялись) общей численностью 5,5 тысячи человек[875]. Гвардейцы – Преображенский и Семеновский полки (6,6 тысячи человек), как и другие образованные позже гвардейские полки, селились на Московской стороне. Гвардию здесь было решено разместить в конце 1710‑х гг., и тогда под поселения гвардейцев отвели земельные участки[876]. В октябре 1719 г. Петр лично осматривал «места на Московской стороне под селидьбу гвардии»[877]. Солдатские слободы представляли собой более или менее регулярные поселки, разбитые на роты, ставшие позже улицами и переулками. Полковой и ротные дворы и пространство вокруг них были оживленным центром слободы. Многие семейные солдаты жили в избах на одну-две семьи, нередко с подселенными к ним одинокими солдатами. При этом, судя по имеющимся данным, военных в городе было гораздо больше 14,5 тысячи человек. Следовательно, и общее число жителей Петербурга было иным, чем принято считать.
Произведем подсчеты численности военных в городе по данным И. К. Кирилова на середину 1720‑х гг. Кроме солдат упомянутых гарнизонных (5,5 тысячи) и гвардейских полков (6,6 тысячи), размещенных в городе (всего 12,1 тысячи), в Петербурге квартировало еще немало других воинских соединений, в том числе: сенатская рота (50 человек), батальон Канцелярии от строений (250 человек), артиллерийская рота (167 человек), итого – 467 человек. Кроме того, при Адмиралтействе находился адмиралтейский батальон (748 человек при полном комплекте 881 человек), а также 516 матросов и офицеров. При корабельном флоте числилось 672 матроса и офицера, три роты солдат (315 человек) – при галерах, 614 солдат – на галерной верфи. Итого – 3332 человека. Всего сухопутных и морских военнослужащих получается 15 432 человека[878]. Но и на этом мы остановиться не можем, ведь Кронштадт – часть Петербурга, тесно с ним связанная. В Кронштадте же при 56 кораблях «морских служителей налицо» было 9986 человек, в том числе 5291 матрос и 2504 солдата. В галерном флоте числилось 903 человека (в том числе 735 матросов). Среди адмиралтейских служащих при Кронштадте (их общее число – 1140 человек) был 121 матрос, при госпитале 85 матросов и сержантов. Наконец, в Кронштадтской крепости числилось два пехотных гарнизонных полка – 2735 человек[879]. Всего в Кронштадте квартировало 13 830 офицеров, солдат и матросов. Вместе с теми военными, кто размещался в Петербурге, налицо 29,2 тысячи человек, то есть в два раза больше указанных в литературе цифр, а если признать, что в Петербурге жили 40 тысяч человек, то военных в нем было почти три четверти! Но это представляется маловероятным. Скорее всего, общепринятая численность населения Петербурга (40 тысяч человек) является весьма заниженной.
Иначе говоря, в толпе на улицах города матрос, солдат, солдатка, их дети и родственники встречались очень часто, и художник Федор Васильев в своем рисунке «Капрал докучает женкам» (начало 1720‑х гг.) изобразил одну из обычных сценок на улицах Петербурга. К сожалению, не стала объектом бытовой живописи и нередкая в городе сцена порки у полковой избы или на Плясовой площади «за безмерным пьянством и хождением в неуказные часы» солдат, которых подбирали «валяющимися на улицах пьяными». Материалы об этом сохранились в архивах[880].
Подьячие, канцеляристы, приказные – разве без них может жить государство, Россия, столица? Они сразу же завелись в Петербурге, городе, который первые восемьдесят лет не имел выборного управления. Впрочем, канцеляристы тоже были служилые, подневольные люди – бывало, что предки Петра на престоле формировали из подьячих целые полки и бросали их на войну. Подьячие ехали в Петербург со своими приказами, канцеляриями, бумагами тоже без радости. Брали они с собой и свои семьи. Обычно чиновники удобнее других пристраиваются на новом месте, ведь любому начальнику всегда достанется лучший сухой шалаш – первый дом. А всякая канцелярская работа – это «серебряные копи», только умей их разрабатывать, да не жадничай – делись с вышестоящими. Словом, «крапивное семя» бюрократов быстро прорастало в скудной петербургской почве. Всего к концу петровского царствования, когда завершилась реформа государственных учреждений, в коллегиях и канцеляриях служило не меньше 2000 человек[881]. Крючкотворы обживали Мокрушу – местность там, где стоит Князь-Владимирский собор и где размещали в те времена городское управление, – а потом и Васильевский остров.
Как ни в одном другом русском городе, на улицах Петербурга было много иностранцев. Дорогу им в Россию открыла политика Петра, приглашавшего иноземцев разных профессий работать и жить в России, обещавшего им высокое жалованье, почет, уважение, религиозную терпимость. Все это было провозглашено в указе 1702 г., сохранявшем свою силу все царствование Петра Великого. Нет сомнений, разные люди приезжали в Россию и по-разному к ней относились. Одни ехали сюда «на ловлю счастья и чинов» и, заработав длинный рубль или разорившись дотла, с проклятьем покидали «дикую русскую столицу». Другие, окончив работу по контракту, продлевали его еще на несколько лет, потом еще и еще. Они женились здесь на русских, некоторые крестились в православную веру (а могли этого и не делать – петровские указы, вопреки традициям, разрешали иностранцам браки с русскими без перехода в православие, собственно, так вышла замуж за царевича Алексея Петровича лютеранка кронпринцесса Шарлотта). У них рождались дети – полунемцы, полурусские – словом, будущие петербургские Карлы Иванычи XVIII–XIX вв. Здесь был простор для дела, огромные возможности обогатиться, сделать карьеру, испытать приключения.
Выходцы из Лондона и Гааги, Парижа и Митавы привыкали к этому городу, который, по их общему мнению, необыкновенно отличался от прочих городов России, был похож на западноевропейские города. Более того, многие иностранцы, поселившись в Петербурге, «заболевали Россией», на них как-то незаметно распространялось необъяснимое словами обаяние России, совсем неласковой даже к своим кровным детям Родины-матери. Непонятно, в чем заключается секрет этой «русской болезни»: в преодоленном ли страхе перед этим чудовищем, в сладкой остроте жизни «у бездны на краю», а может быть, в звуках русской речи, церковном пении (а позже – в гениальной русской литературе), в непревзойденных русских женщинах, в еще неоконченной русской истории… А может – в русских песнях, русском застолье? Камер-юнкер герцога Голштинского Берхгольц, живший в Петербурге при Петре I, писал в дневнике, что они с приятелями немцами часто собирались за шнапсом и вчетвером пели… русские песни. Эту живописную картину можно дополнить: Берхгольц далее латинскими буквами написал первые строчки одной из песен: «Стопочкой по столику, стук-стук-стук!» Приезжие иностранцы вместе с большим числом «инородцев», пленных шведов и жителей Эстляндии и Лифляндии придавали улицам города, построенного на границе расселения великорусской народности, интернациональный колорит. Современник отмечал, что на улицах слышна немецкая, русская, финская речь и что поэтому город похож на Вавилон. Действительно, с самого начала Петербург становился городом космополитичным, каким и бывали все столицы всех империй…