В крепости находилась и вполне мирная организация – Городовая канцелярия (с 1723 г. – Канцелярия от строений), ведавшая строительством Петербурга, ее многочисленные мастерские и склады материалов, а также архив. Городовую канцелярию сюда перевели по указу Петра в 1721 г. из Гончарного двора (место расположения неизвестно), и уже весной следующего года канцелярские служители Сенявина жаловались, что дела в отведенной казарме «от мокроты сверху и снизу» сыреют и портятся, начальникам и приказным «сидеть угарно», и просили перевести их в мазанковое здание канцелярий на Троицкой площади. Просьбу приказных не уважили, и они остались там же – в 1725 г. в казарме хранились архивные дела, сидели «писаря у письма ведомостей и писем и репортов и сщетных книг прошлых лет»[496]. В нескольких казармах в 1722 г. держали и привезенные из Москвы, из Поместного приказа, старые поместные дела Вотчинной коллегии[497].
Столяры, токарь и гончары, бывшие «у чистки медных листов под золочение» (11 человек), а также медники Городовой канцелярии работали в еще одной казарме и двух избах, а в Государевом и Нарышкином бастионах под охраной солдат лежали разные припасы строительного ведомства[498]. Кроме того, в двух казармах Трубецкого бастиона (в одной из них в 1718 г. и сидел царевич Алексей) хранилась «прошедших годов белая известь», которую в 1724 г. срочно потребовали убрать, так как на эти казармы стала претендовать Монетная канцелярия.
В крепости было и очень вредное производство – «лаборатория, в которой золотят медные листы на обивание куполов и шпица»[499]. Золотили тогда с помощью ртути, пары которой очень опасны для людей. Поэтому смертность среди золотарей (так называли таких мастеров) была огромной. По-видимому, в крепости была и канцелярия архитектора Трезини. За 1734 г. среди помещений Тайной канцелярии упоминается тюрьма «в старой Трезиной»[500]. Возможно, речь идет еще об одной мастерской или конторе Трезини, так как точно известно, что сам Трезини жил и имел мастерскую на Васильевском острове[501].
6 мая 1704 г. над только что построенным фортом у острова Котлин поднялся желто-черный царский штандарт, архиепископ Иов отслужил молебен и вскоре начался пир в честь новорожденного, имя которому – Кроншлот – дал сам царь Петр. После каждого тоста тогда было принято палить из всех пушек, и в тот день канонада долго не смолкала над Финским заливом. За праздничным столом одним из первых был поднят тост в честь искусного строителя новой фортеции. Его звали Доменико Андреа Трезини. Строительство Кроншлота, этого русского Гибралтара, было первым испытанием мастерства архитектора в России, и он не опозорился. Трезини приехал на берега Невы вместе с другими иностранцами-специалистами, которых со всей Европы приглашали на только что начавшуюся стройку Санкт-Петербурга.
Опытный инженер и архитектор, Трезини был находкой для Петра. За его спиной была огромная практика, он хорошо разбирался в искусстве «архитектуры милитарис» и «архитектуры цивилис» – по-нашему, в военном и гражданском строительстве. Да это и неудивительно – ведь он, итальянец по крови, родился вблизи швейцарского города Лугано. Знающие люди при упоминании Лугано закатывали глаза и цокали языком – кто же не знает город и провинцию Лугано, рассадник истинных искусств и ремесел! Отсюда, из этой подлинной академии искусств, в Италию, Францию, Германию, Данию уезжали блестяще образованные мастера, потомственные скульпторы, архитекторы и инженеры. Таков был и Доменико Трезини. Его в 1703 г. сманил большими деньгами из Копенгагена в Россию царский посланник Измайлов. Да что деньги! Дух захватывало от невского простора и возможностей, которые открывал всемогучий русский царь перед Трезини – заезжим архитектором. Уже строительства Кроншлота было достаточно, чтобы попасть в историю Петербурга. Но Кроншлот был только началом – тридцать лет Трезини строил в Петербурге крепостные сооружения и церкви, дворцы и дома. При этом первые десять лет он служил главным городским архитектором-распорядителем работ.
Он редко задерживался в своей конторе в Петропавловской крепости – спешил на леса возводившегося Петропавловского собора. Потом ехал смотреть, как строят Александро-Невский монастырь, здание Двенадцати коллегий, как разбивают по его чертежам участки под линии Васильевского острова. Он чертил образцовые типовые палаты для богатых, средних и простых горожан, а потом подписывал проекты построек и сметы, сметы, сметы.
Время показало, что Трезини не был таким гением, как Растрелли или Росси. Он был, как говорится, крепким профессионалом, мастером высокого уровня. Но тогда, в первые годы Петербурга, и нужен был талантливый, умный, все знающий прораб. Гений, свободный художник не смог бы один поднять всю огромную черновую работу, которую пришлось изо дня в день три десятилетия делать усердному Трезини. Он провел в нашем городе как бы нулевой цикл работ. При нем первые земляные и деревянные сооружения города сменились мазанками и каменными строениями. Сохранившиеся документы говорят нам о его характере. Архитектор Трезини был уравновешен и покладист, он мог понять, чего хочет царь, приславший ему нацарапанный тупым карандашом, в спешке, то ли рисунок, то ли чертеж. Он не обижался, когда царь заставлял все переделывать снова и снова. Он пытался понять и воплотить в камне стиль Петра Великого. Трезини строил как велят, без фантазий.
Однако в какой-то момент Петр понял, что для его столицы нужен гений, нужен такой мастер, который поднимется над прозой счетов и типовых построек, создаст городской ансамбль, сочинит Версаль или что-нибудь еще лучше. И в 1713 г. он пригласил Шлютера, строителя Берлинского королевского дворца, а когда тот умер – великого французского архитектора Ж. Б. А. Леблона. И Трезини не обиделся, когда эти люди, а не он, стали генерал-архитекторами. Он знал, что без него, вечного прораба, не обойдутся. Он жил уединенно в своем доме, в кругу своей итальянской семьи и ни с кем из русских не сходился. Наверное, он, как все истинные сыны Лугано, собирался вернуться домой, в свой благословенный край, в семейное гнездо в городке Астано, что лежит в уютной долине среди зеленых гор. Но не получилось. Сначала нужно было окончить Петропавловский собор, потом были другие заказы. Смерть пришла нежданно в 1734 г. Могила его потеряна, но он – первый архитектор Петербурга – лежит в земле нашего города и останется с нами навсегда. Мы даже не знаем, как выглядел Трезини. Есть рисунок петровского времени. На нем мы видим трех почтенных джентльменов, которые разглядывают какой-то чертеж. Говорят, что один из трех этих господ – Трезини, но который – только Бог один знает. Зато мы знаем и любим его главное творение: могучий и прекрасный шпиль Петропавловского собора – лучшая память об итальянце из-под Лугано.