В Москве узников сажали в срубы без крыши и пола. Назывались они очень выразительно: «бедность» или «беда». «Попасть в беду» означало на языке тех времен быть «вкинутым» или «посаженным» в тюрьму. Наш язык, хотя и утратил конкретное содержание этого исторического понятия, но все-таки сохранил его драматический смысл. В Петропавловской крепости места заключения выглядели иначе. Они назывались «колодничьими палатами» или «колодничьими казармами».
Устройство их было однообразно: в казарме с двумя и более колодничьими палатами охрана сидела в центральной части – между двух глухих камер, имевших выход в коридор, там, где находились вход и сени. В доме же с одной палатой узник сидел в дальней, глухой половине, а охранники располагались в ближней от двери части дома. Окна закрывали решетками, а также деревянными щитами. Отапливались палаты печками, на них же готовили еду для колодников.
Большинство узилищ были одиночными. Привезенных в крепость колодников сразу же изолировали друг от друга «за особыми порознь часовыми, чтобы они ни с кем разговор не имели». По мере возведения каменных казематов тюрьма Тайной канцелярии их постепенно занимала. Бастионы были очень удобны для узилища тем, что почти замкнутый их пятиугольный двор легко отгораживался забором от внутреннего пространства самой крепости.
Охранники раз и навсегда прикреплялись к «своим» колодникам. Режим охраны был таков: день и ночь караульные, сменяя друг друга, находились в помещении с заключенным и непрерывно наблюдали за ним. Обычно один часовой с оружием в руках стоял или (в нарушение устава) сидел на посту в течение суток, а подчасок сидел или (тоже в нарушение устава) спал на скамье рядом. Прочие солдаты, свободные от службы, могли выходить из крепости за провизией, по своим делам, навещать домашних и т. д.
Из делопроизводства 1720‑х гг. мы узнаем, что был «особый караул», под которым нужно понимать более многочисленный, чем обычно, караул в камере со строгим контролем за заключенным. Это было так называемое «крепкое смотрение». «Обыкновенное смотрение» было мягче и гуманнее. Узник мог принимать посетителей, его отпускали под конвоем на церковную службу в Петропавловский собор, но вводили в собор колодников порознь, чтобы «розговоров между собою… они не имели». Наконец, некоторых узников разрешали «пускать за город (т. е. из крепости. – Е. А.) для милостины под караулом».
В камерах постоянно горели свечи. Охранникам строго-настрого запрещалось спать на посту и предписывалось как можно меньше разговаривать со своим «хозяином» – так на тогдашнем языке у «Петра и Павла» (т. е. в тюрьме Петропавловской крепости) называли солдаты своего поднадзорного. Камеру часто осматривали, у колодников отбирали все острые и режущие предметы. Если узник все же кончал с собой, часового подвергали допросу и пытке. Его ждало разжалование и суровое наказание. Но прежде всего охранник должен был предотвратить побег узника. Это было главным в его деле. Причину побегов, которые порой случались, начальство, не без оснований, видело в «слабом смотрении» солдат за колодниками.
Охрана также регулярно сообщала по начальству о состоянии здоровья узника. Из переписки лейб-медика Лаврентия Блюментроста с заместителем начальника Тайной канцелярии генералом А. И. Ушаковым видно, что Ушаков часто просил прислать лекаря для пользования арестантов и писал, что многие узники «пришли в тяжелые болезни», что наносит вред интересам государственной безопасности. За продуктами для арестантов свободные от службы караульные солдаты отправлялись на рынок, а потом стряпали в печке еду для заключенного и для себя. Вместе, за одним столом, охранники и узники ели. Застолье, как известно, повод для разговоров, причем формально не запрещенных инструкцией – ведь от пищи зависела жизнь «хозяина».
Знатные узники угощались не только кулинарными произведениями своих сторожей, но и блюдами из близлежащей австерии на Троицкой площади, или еду готовили им собственные повара. В меню знатных арестантов бывали разносолы и напитки. Узникам менее знатным и простолюдинам приходилось много труднее. На отпускаемые казной деньги (2–3 коп. на день) прокормиться было невозможно, и если арестанту не удавалось выйти «на связке» с товарищами по несчастью в поисках милостыни по улицам города, а родственники или доброхоты не приносили передач, то его ожидала голодная смерть.
Естественно, что заключенным запрещалось иметь перо и бумагу и вести переписку. Но в жизни было иначе: узники находились друг с другом в постоянной «пересылке» – письменной связи именно через свою охрану. Хлеб (калач, пироги) вообще служил традиционной «капсулой» для передач. Есть данные о передаче таким способом денег, записок, ключей от кандалов.
По давней традиции в тюрьмы (в том числе и в Петропавловскую крепость) имели почти свободный доступ женщины (монашки, жены, другие родственницы и знакомые), которые приносили заключенным милостыню: еду, одежду, деньги и лекарства. Часто они подкупали охрану, которая без обыска пропускала их внутрь «бедности» и в колодничьи палаты. Одно политическое дело было начато по доносу колодника: он подслушал разговор своего сокамерника с пришедшей к нему женой, которая сидела рядом с мужем и «в голове у него искала».
Из воспоминаний, доносов и протоколов о происшествиях в крепости мы узнаем, что конвойные пили с колодниками, давали им полную свободу играть на деньги в шашки, карты, зернь, устраивать «гонки» вшей. Охрана как бы не замечала грубейших нарушений режима, а фактически получала с майдана (карточного круга) дань и поэтому больше заботилась, как бы не пропустить появления внезапно нагрянувшего с проверкой дежурного офицера.
Солдаты и колодники происходили в основном из одного «подлого» класса, их объединяли общие, весьма приземленные интересы, схожие взгляды на жизнь. Несмотря на различие положения, в котором они оказались, это были люди одного круга. Когда из казармы уходил дежурный офицер, им всем становилось легче и веселее. Арестанты и охранники вели задушевные беседы, спорили, выпивали, играли в карты и зернь.
По дружбе или за деньги с охранниками можно было о многом договориться. Арестантам удавалось вовлечь солдат в разные авантюры, сыграть на стремлении подневольных служивых сбросить солдатскую лямку, поймать их на жадности к деньгам или к выпивке.
Впрочем, принцип «Дружба – дружбой, а служба – службой» действовал почти без исключений, и охранник хорошо знал, что в случае побега «хозяина» его ждут пытки, военный суд, а то и каторга. Доносами друг на друга сокамерники и охранники также не брезговали. Кроме того, рано или поздно задушевный собеседник долгих вечеров мог прийти за своим «хозяином» и увести его на казнь.
Несомненной легендой является утверждение о том, что из Петропавловской крепости не бежал ни один заключенный, хотя обычных для других узилищ помет типа «Из-под караула бежал и без вести пропал» в документах сыска не очень много. В декабре 1719 г. из крепости бежали узники-старообрядцы Иван Золотов и Яков Григорьев. Они сидели в казарме у Васильевских ворот вместе с несколькими другими колодниками. Получилось так, что из троих охранявших их гренадеров двое пошли по делам: один повел колодника в канцелярию, а другой «пошел для покупки на рынок редьки». Третий же, гренадер Пахом Фомин, так объяснял на следствии обстоятельства «утечки» узников: «И из оных раскольников один выпросился у него, Пахома, на сторону (т. е. в отхожее место. – Е. А.) и он его из караула выпустил, а другой [колодник] пошел за тем раскольником без спросу и, вышед они из той казармы, дверь затворили, а он-де у оставшихся колодников в той казарме остался один, того же часа вышел он из казармы за ними и куда они пошли, того он и не усмотрел». Гренадер Фомин сразу же попал под следствие, его пытали, чтобы выяснить, не подкуплен ли он раскольниками («не для скупы и дружбы»), он же утверждал, что упустил их «простотою своею и недознанием».
Тут есть одна деликатная тонкость. Дело в том, что ночные судна стояли в камерах только самых секретных узников. Обычных же заключенных выводили из камер в отхожее место, находившееся неподалеку от узилища. Выводили их в тяжелых кандалах или на длинной цепи. Беглый солдат Петр Федоров в 1721 г. рассказывал на допросе о своем побеге: «Пошел он ис колодничей избы в нужник, которой на дворе за колодничею избою и был на цепи и, не ходя в нужник, за колодничьею избою за углом цепь с себя скинул для того, что замок был худ и отпирался, а чесовой солдат за ним смотрел из сеней и как цепь с себя скинул, тот чесовой салдат того не видал, и без цепи он с того двора сошел в ворота». Так же бежали и некоторые другие узники Петропавловской крепости[493].
Но знатным, особо опасным узникам бежать было невозможно. Их держали в благоустроенных домах старших офицеров гарнизона под особым присмотром. Царевну Марию Алексеевну, арестованную в 1718 г. по делу царевича Алексея, поселили «в плац-майорских красных хоромах»[494]. Самого Алексея содержали в казарме Трубецкого бастиона, пытали его в каземате этого бастиона. После пыток царевич был приговорен к смертной казни и тайно убит там же. Запись в «Походном журнале» была скупа: «Не стало царевича Алексея Петровича»[495].
История, происшедшая в Петропавловской крепости летом 1718 г., – настоящая трагедия, достойная пера Шекспира. Во всей этой истории видны знаки неумолимого рока, отпечатки безудержных страстей, сплетение любви и ненависти. Вот герой драмы – царевич Алексей. Его жизнь не сложилась, он был в детстве разлучен с матерью, царицей Евдокией Федоровной, которую царь Петр заточил в суздальский монастырь. Петр не отказывался от сына, но держал его вдали от себя и с годами, занятый войной и гульбой, стал для мальчика чужим человеком. Редкие встречи не приносили радости обоим. Царевич боялся и тихо ненавидел отца. Петра же раздражало в сыне все – от его внешнего вида до мыслей и дел. Молчание, исполнительность и покорность наследника также казались царю притворством, нежеланием трудиться, делать как надо…
Во втором акте на сцене появляется красивая молодая мачеха – новая жена Петра – Екатерина. Стареющий царь безумно любит Екатерину и готов ей всячески угождать. А она печется о будущем детей, которых исправно рожает царю. Алексей же кажется Екатерине опасным соперником ее детей. Постепенно, осторожно царица настраивает Петра против старшего сына. А это легко сделать – царь болен, он беспокоится о судьбе реформ, империи и Алексей не кажется ему продолжателем великого дела. Узел трагедии затягивается еще туже в третьем акте, когда в октябре 1715 г. Екатерина родила сына, царевича Петра Петровича. Царь, обрадованный появлением младенца, пишет Алексею грозные письма, требуя невозможного – «отменить свой нрав» или уйти в монастырь. Алексей готов постричься, но Петр, полный черной ненавистью, не верит сыну. Все идет к тому, что на одной земле им тесно. Загнанный в тупик царевич в отчаянии бежит за границу.
Четвертый, предпоследний акт трагедии разыгрывается на фоне вечной красоты Неаполитанского залива, на берегу которого скрылся Алексей. По своей природе он не был неврастеником или слабым человеком, но в эти дни он тяжело переживал конфликт с отцом, его страшило неизвестное будущее. Это тонко уловил главный охотник за беглецом – Петр Толстой, который нашел Алексея и сумел усыпить его тревогу обещаниями, что отец простит блудного сына. В своем письме сыну Петр гарантировал ему безопасность. Но это была ловушка, и пятый, последний акт трагедии происходит в застенке Петропавловской крепости, где отец присутствует при пытках собственного сына, а потом, обливаясь слезами, посылает ночью своих людей убить Алексея. Царь глубоко несчастен, ему жаль сына, но он убежден, что есть ценности выше отцовских чувств: Алексея казнят (заставляют выпить яд), как считает Петр, во имя будущего России. С этих пор царь навеки заклеймен как сыноубийца. Нет ему счастья и покоя, и народ за его спиной говорит: «Великий государь царевича Алексея потребил своими руками и не стыдно ему».