Приказ состоял из двух частей – «задней» и «передней» палат, соответствовавших «присутствию» и «канцелярии» времен коллегий и министерств. Это деление приказа хорошо видно на сохранившихся планах XVII в. В «передней палате» – канцелярии сидели со своими бумагами подьячие, а в «задней палате», более благоустроенной и удобной, дьяки и приказные судьи. Канцелярия делилась на несколько столов – позднее отделов, департаментов, которые отгораживались от посетителей и друг друга барьерами или перегородками – дощатыми, а позже – сооруженными из шкафов. В «задней палате» размещался собственно «судейский стол» – особые покои, где стоял стол, за которым слушали дела судьи и дьяки. Иногда судьи могли иметь своеобразные рабочие кабинеты – выгороженные перегородками покои. Тогда в составе присутствия было два стола – «судейский» и «дьяческий» (или «стол у дьяков») (Бакланова, с. 56–60; Ардашев (1891), с. 65–66).
Руководителем приказа являлся судья, назначаемый, как правило, из думных людей. Помощники его назывались «товарищи». Это были думные люди или дворяне более низших чинов, а также дьяки. И здесь возникает довольно сложная проблема. Одни историки считали, что в приказах при решении вопросов судьей «с товарищи» существовала коллегиальность. Основной аргумент этих исследователей – 23‑я статья 10‑й главы Уложения 1649 г., согласно которой предписывалось решать «по суду и по сыску судьям всем вопче… и в приговор писать свои имена». Важно отметить, что большинство этих историков были все же склонны думать, что коллегиальность устройства приказов, определенная Уложением, на практике не действовала и «судьи очень скоро обратились в полновластных министров, хоть в основе приказного управления все же скрывался „зародыш коллегиального управления“», развитый уже при Петре I (Кавелин, с. 50–51; Дмитриев, с. 134; Лихачев, с. 69; Сергеевич (1910), с. 285–286; Берендтс (1898), с. 108; Сыромятников (1903), с. 60–62; Стешенко (1967), с. 15; Ключевский (1885), с. 225; Ключевский (1958), с. 171).
Сторонники единоличного, «министерского» начала единодушны: принципы образования и функционирования приказов как поручения служилому человеку исключали коллегиальность в решении дел (Мрочек-Дроздовский, с. 99; Филиппов (1912), с. 491–492). Есть и третья точка зрения специалистов, которые строят свои исследования на широкой документальной основе. Так, Н. Н. Ардашев, используя материалы Поместного приказа, убедительно показал, что в приказах и речи о коллегиальности идти не может. Традиционное «По указу Великого Государя боярин… с товарыщи, слушав, приговорили…» лишь формула, за которой не скрывается никакой процедуры коллегиального решения дела. Лишь в некоторых случаях можно говорить о коллективном решении дел, притом что «личное начало действова<ло> в обычном порядке» (Ардашев (1890), с. 269, 273; см. также: Ардашев (1891), с. 65). Употребление термина «коллективный», который не идентичен термину «коллегиальный» (отражавшему определенную бюрократическую процедуру), сняло остроту спора, и А. В. Чернов, проведший статистический анализ приговоров Поместного приказа, смог широко и вполне безопасно для себя использовать этот термин. По подсчетам Чернова, из 6092 дел за 1714–1718 гг. 352 дела (или 6% от общего числа) судьи решали единолично, столько же дел судьи решили коллективно с дьяками, а большую часть дел (2282) дьяки решали самостоятельно (Чернов (1957), с. 202–203).
Что же на самом деле представляло собой «коллективное решение» дел судьями «с товарищи»? С. Б. Веселовский, тонко знавший особенности поведения людей прошлого и принятые в тогдашнем обществе обычаи, ответил на этот вопрос исчерпывающе: «Все дела начальствующий приказ должен был делать „заодин“, то есть с общего ведома и согласия. Но это не означало, что приказы были коллегиями – сам принцип решения дел по большинству голосов был чужд Москве XVII века» (Веселовский (1912), с. 183). Именно такую трактовку я и принимаю. Решать «вопче» – не значило решать коллегиально, т. е. в ситуации, когда каждый член коллегии (в том числе и президент) имел равный голос с другими и решения по делам выносились большинством голосов, при этом с соблюдением строго оговоренной инструкциями процедуры дискуссии и фиксации результатов голосования. Решать «вопче» значило для судьи принимать самостоятельное решение, предварительно посоветовавшись с «товарищи». Но при этом мы не должны забывать, что служба в приказах была одной из разновидностей государевой службы служилого человека, которую регулировали местнические принципы, и «подчинение чиновника чиновнику в те времена могло быть только в том случае, когда это допускало неравенство положения», а так как «товарищи главного судьи обыкновенно уступали ему знатностью, их голоса сливались с его мнением и решения приказов выставлялись как единогласные» (Градовский (1899), с. 70, 72). С. А. Шумаков заметил, что в последний период существования приказов «товарищи» даже не упоминаются поименно в приговорах (что было раньше) и устанавливается единый безличный формуляр: «Судья (имярек) с товарищи» (Шумаков (1905), с. 422).
Выше уже говорилось, что канцелярия приказа состояла из нескольких отделов – «столов». Столы приказов возникали так же бессистемно, как и сами приказы. В одном случае более крупные столы разбивались на несколько мелких, причем новый стол мог получить в свое ведение из старого какую-то часть территории или ведомства, что вело к разрастанию делопроизводства и затем – как следствие – к делению стола. Исследователи предполагают, что многие столы Разряда возникли как раз путем выделения их из Московского (или Большого) стола как наиболее древнего (Загоскин, с. 6; Гоздаво-Голомбиевский (1890), с. 8). В других случаях столы появлялись заново, когда возникала необходимость вести новое делопроизводство. Так, в начале XVIII в. в Поместном приказе образовалось три стола: «Стол наряду работных людей», «Стол набору рекрут» и «Стол соляной продажи». Новые поручения, данные верховной властью приказу в связи с началом Северной войны, а также введение соляной монополии и привели к созданию новых столов (Чернов (1957), с. 212–213).
Столы были территориальные и отраслевые, что являлось следствием внутренней специализации приказов. Тенденция к такой специализации прослеживается особенно отчетливо в сфере финансов и судопроизводства. Денежный и Приказной столы существовали в большинстве приказов. Если Приказной стол ведал судебными делами на территории ведомства приказа, то Денежный стол распоряжался там всеми доходами и расходами. В нем деньги оформлялись в особых книгах и вместе с ценными документами хранились в особо укрепленных помещениях – «денежных казенках». Но отраслевая специализация все же не была универсальным принципом для организации столов. Так, в Разряде только Денежный стол был отраслевым (занимался приемом и отпуском денег), все остальные столы «ведали городами», в том числе и те столы, которые можно назвать отраслевыми. Такими были Хлебный и Приказной столы Разряда. Главной функцией первого было ведение хлебных войсковых запасов на всей подведомственной приказу территории. Но эта специализация не исключала и того, что в компетенции Хлебного стола был и ряд городов, которые он «вел» не только в смысле сбора хлебных припасов, но и в административном. Приказной стол, кроме судебных дел по всей территории, подведомственной приказу, осуществлял административную власть и над четырьмя городами. Так же было и во многих других приказах (Гоздаво-Голомбиевский (1890), с. 13–17; Загоскин, с. 5; Горчаков (1871), с. 131). Как мы видим, смешение отраслевых и территориальных функций – явление, характерное для всей приказной системы, вообще же – это ее важнейший принцип, идет ли речь о системе приказов или их внутреннем устройстве.
Первичной, мельчайшей структурной единицей приказа было повытье. Это не означает, что во всех приказах столы делились на повытья. Приказная практика выработала два вида структурного деления приказа. В одном случае столы действительно состояли из повытий, в другом же такое деление отсутствовало и столы могли называться и «столами», и «повытьями». Эта путаница совершенно не смущала приказного человека XVII в. Монастырский приказ начала XVIII в. делился на повытья. Но, кроме повытий, в нем был и «Приказной стол» Семена Бурлакова, о котором в одном из приказных документов мы читаем: «Приказной стол Семена Бурлакова… а в повытье у него Патриарший дом… в том повытье было…» и т. д. (Горчаков (1871), с. 131). Повытье чаще всего называлось либо по имени руководившего им старого подьячего, либо по названию территории, ведомой в повытье: «Повытье подьячего Леонтия Самойлова», «Рязанское повытье». Названия повытий не были устойчивы, подьячие-руководители их часто менялись, как и города, которыми ведали в повытьях. Число повытий в столах не регламентировалось: в одном столе могло быть два-три, в другом – десять–двенадцать. Большее количество повытий характерно для территориальных столов приказов. В целом же дела по повытьям распределялись более или менее равномерно. Из 31 повытья Поместного приказа 15 ведали одним-двумя городами, а 11 повытий – тремя-четырьмя. Не по всем повытьям прослеживается кустовой принцип ведения городов. Так, неясно, почему в шестое повытье Псковского стола вместе с Белоозером, Пошехоньем, Старицей, Гороховцом и Кинешмой – городами явно не псковскими – попали южные города – Белев, Лихвин, Перемышль. Первое повытье Московского стола, кроме Москвы, включало в круг своего ведения Белгород и Курск. В целом распределение городов и уездов по столам и повытьям не соответствовало принятому тогда делению городов на группы: Замосковные, Заоцкие и пр.
Такое распределение территорий по столам и повытьям Поместного приказа было следствием не длительной практики, а приказной реформы 1686–1687 гг., и это, казалось бы, позволяет нам легче проследить принципы работы приказов. Но на самом деле это сделать невозможно, ибо, касаясь внутреннего устройства приказов, мы неизбежно вступаем на весьма зыбкую почву предположений и догадок, не подтверждаемых фактами. Уже в начале XVIII в. принятое в 1686–1687 гг. деление столов на повытья было изменено: в Московском столе вместо 7 стало 3 повытья, в Псковском – 3 вместо 6 повытий, а в Рязанском 4 повытья вместо утвержденных ранее 10 повытий (Чернов (1937), с. 214–219). Ни о какой равномерности в распределении дел и устойчивости структуры столов и повытий в начале XVIII в. говорить уже не приходится. Не прослеживается и равномерность распределения подьячих по повытьям, незаметна устойчивая пропорциональность числа дел и территорий (городов, дворов) числу подьячих, ими ведавших. В Монастырском приказе было пять столов-повытий, в части которых сидело по 1 старому и 2 молодых подьячих, причем одно повытье ведало 1444 дворами, второе – 5980, а третье – 12 485 дворами и т. д. Одновременно было повытье, где сидели 8 молодых подьячих, занимавшихся делами 11 250 дворов (Горчаков (1871), с. 132). Нет никакой уверенности, что приведенные данные отражают достаточно устойчивую структуру. Возможно, что через год-два картина распределения дел по повытьям в приказе резко изменилась.
Обратившись к другому, Посольскому приказу, мы видим, что не было устойчивости и логики в распределении по повытьям внешнеполитических дел. В 1689–1710 гг. происходила постоянная перетасовка их. В 1689 г. «грузинские дела» были в одном повытье с «китайскими, юргенскими, бухарскими, сибирскими калмыками», суконными заводами, а в 1702 г. они были объединены только со среднеазиатскими. В 1710 г. мы находим их в повытье, ведавшем гамбургскими, донскими, турецкими, крымскими и валахскими делами, и т. д. (Белокуров (1906), с. 51–52).
Режим работы приказа определялся, как и все остальное, традициями, которые затем были отражены в Соборном Уложении 1649 г. (Глава 10) и в указах 1669, 1691 и других годов (Иванов (1800), с. 53). Приказные сидели у дел не менее десяти часов – с восхода до заката, ежедневно, кроме выходных дней и праздников, которых было довольно много. Должностными преступлениями считались в основном такие: «воровство», «плутовство», «посулы» (взятки) и «описки» (ошибки при переписке дел). Наказания за эти преступления были незатейливы: дьяков и старых подьячих «били рублем» – штрафовали на крупную сумму денег, низшие категории подьячих наказывали телесно – кнутом и батогами. 9 июня 1706 г. Ф. А. Головин «приказал Приказу Княжества Смоленского подьячего Артемья Золотого за его плутовство бить батоги вместо кнута и впредь ему в том приказе у дел не быть, и ис приказу ево выслать» (РГАДА, 158, 1 (1706 г.), 2. Л. 7). Изгнание из приказа не было формой государевой опалы служилого человека. Приказной мог устроиться в другой приказ, если о его преступлении не было специального указа, который как циркуляр рассылался по другим учреждениям и их руководители предупреждались о том, что этого приказного брать на службу нельзя.
Документы (челобитные, памяти, отписки и пр.), пришедшие в приказ, вносились в особую книгу входящих документов, а затем попадали к дьяку, который, ознакомившись с содержанием присланных бумаг, делал на них пометы: «Взять к делу», «Выписать». После этого документ уходил с дьяческого стола к подьячим соответствующего повытья. В повытье его принимал под расписку старший по повытью подьячий. Здесь начиналась «выправка» – подготовка дела для слушания в судейском столе: подьячие делали из законов и прежних аналогичных дел выписки, посылали запросы («памяти») в другие приказы и грамоты воеводам. На этой же стадии проводились допросы и повальные обыски, брались дополнительные сказки и снимались следственные показания. Особой чертой делопроизводства приказов было то, что они сами проводили расследования по ряду уголовных дел, и непременной частью приказа была «тюремная казенка» («колодничья палата»), в которой нередко годами томились подследственные «колодники».
Законы, подобранные в процессе выправки, становились законодательной основой решения – «приговора» по данному делу. Чаще всего встречаются ссылки на Уложение 1649 г. и Новоуказные статьи, а также на именные указы и приговоры Боярской думы. Подготовка дела к слушанию в судейском столе могла тянуться годами – все зависело от обстоятельств дела, дисциплинированности приказного, щедрости просителя и т. д. Но не только знаменитая московская волокита была причиной затягивания решения по делу. Сам характер приказного делопроизводства не предполагал быстрого прохождения дел через все приказные подразделения. В приказе отсутствовал архив как необходимая структурная часть учреждения. Чтобы навести справки, приходилось подчас прибегать к сплошному опросу подьячих в повытьях. «Сказать Рязанского стола (Поместного приказа. – Е.А.) подьячим, нет ли у ково спору и челобитья в Ярославецком уезде Малом в Городошевской волости ис порозжих земель на пустошь Дыдевску». Далее в записи опроса, которую я цитирую, отмечены ответы подьячих – руководителей повытий: «Дмитрей Ушаков – нет», «Андрей Ремизов – ныне нет, а в старых не упомню» и т. д. (Шумаков (1904), с. 44–47; Шумаков (1910), с. 50–54). В 1698 г. такой опрос охватил 32 повытья пяти столов Поместного приказа (Шумаков (1905), с. 422–427). Сколько времени мог занять опрос, можно только догадываться.
Вообще приказная практика основывалась не на принятых и утвержденных нормативах и принципах бюрократического делопроизводства, а на традициях и обычаях. Решающее значение имели опыт, знания, память приказного, его заинтересованность в решении дела. В одном случае в ответ на запрос он мог написать «Нет», «Не упомню», в другом же – покопаться в загромождавших его повытье сундуках и коробах с бумагами и достать нужное дело. Были старые подьячие, которые десятилетиями сидели в повытьях и могли сразу назвать нужное дело и короб, где оно лежит. Пришедший на смену такому приказному волку молодой подьячий мог и ничего не знать о запрашиваемом деле. И хотя в столах существовали самые примитивные алфавитные указатели по книгам, все же главным компасом в море бумаг оставался опыт, память приказного, его «нюх» и знание тонкостей делопроизводства.
Когда наконец материалы дела были подготовлены, на основе их писали доклад, начинавшийся словами: «Выписано в доклад», «Выписка докладная», «Доклад». Доклад состоял из нескольких логических частей: изложения исходного документа, выписки из документов, относящихся к делу, выписки из указов или ссылка на прецедент. В особом суконном мешке – современной папке «К докладу» – подьячий, делавший выправку, приносил дело в судейский стол и зачитывал его судье. Судья «с товарищи» – преимущественно с дьяками или самостоятельно выносил резолюцию («…слушав сего дела, приговорили…»), которая в виде «пометы» вписывалась в документ. Не все дела поступали на рассмотрение судьи приказа, а только наиболее важные или так называемые «спорные» дела, требовавшие «рассуждения». Ответственность за выбор решения мог взять на себя только судья приказа. Но в приказ поступало немало (если не сказать – большинство) неспорных дел, решение которых часто означало утверждение приказом совершенной сделки или применения к данному делу бесспорной правовой нормы. Решения по таким текущим делам мог выносить и один из дьяков, даже без участия своих товарищей, а тем более – судьи. В итоге в приказах было как бы два присутствия: судейское и дьяческое. Наблюдение это, подтверждающее отсутствие коллегиальности при рассмотрении дел, принадлежит Н. Н. Ардашеву. Позже Н. А. Рожков показал, что разделение на два присутственных стола особенно отчетливо проявилось уже с 1640‑х гг. (Рожков, с. 119–120).
Для приказного делопроизводства характерно отсутствие специализации дьяков по видам дел, территориям ведения приказа. Одновременно «никакого распределения дьяков между столами не встречается, и все дьяки помечают дела всякого стола безразлично» (Ардашев (1891), с. 341). Но в приказной практике встречались дела, ответственность за решение которых не брали на себя даже судьи приказов. Такие дела шли «в Верх» – на доклад в Боярскую думу и к царю. Если доклады судье и царю имели в целом сходный формуляр, то решения – приговоры – существенно различались. Решение царя с Думой записывалось так: «Великий Государь, слушав докладных выписок, указал, а бояре приговорили». Когда бояре выносили решение без царя, то запись была иной: «По указу Великого Государя… бояре, слушав сей выписки, приговорили» – и далее следовал текст пометы. В тех же случаях, когда решение вообще не принималось, на докладе ставилась помета «Чтено в Верху» или «Сия выписка в Верху слушана».
Решение дела, устное по форме, сразу же вписывалось дневальным подьячим в «памятную» (или «настольную») тетрадь судейского стола. Подьячий, представлявший дело, забирал его под расписку и относил в свой стол или повытье. Здесь оно в виде «записки», содержащей краткое изложение дела и вынесенное по нему решение, заносилось в «Книгу записную приговорам» (Ардашев (1891), с. 3–4; образец подобной записки см.: Загоскин, с. 32–33).
Следующим этапом работы над делом было составление исходящего документа – грамоты, памяти и др. Черновик документа с поправками дьяка или старого подьячего переписывался набело и склеивался в столбец. Сверка с черновиком отмечалась на обороте словами: «Справил…» такой-то. Затем документ проверялся и утверждался дьяком или подьячим «с приписью», т. е. имевшим право, как дьяк, расписываться на сставах – склейках отдельных листов столбца. Те документы дела, которые оставались в приказе (в том числе и отпуск – черновик), вклеивались, согласно помете дьяка «Вклеить в столп», в соответствующий профилю дела столбец. В итоге приказной столбец становился своеобразным сборником документов, нередко по нескольким делам и не за один год (Колесников, с. 33–35).
С началом XVIII в. в приказное делопроизводство были внесены некоторые изменения. Важнейшими из них стали отмена столбцов и переход к тетрадочно-книжной системе, при которой листы дела, исписанные с обеих сторон, сшивались в тетрадь, а затем переплетались в книгу. Указы о преобразовании делопроизводства обосновывали это нововведение экономией бумаги, трудностью сохранения столбцов, а также тем, что справки по столбцам наводить было очень трудно (ПСЗ, 4, 1797). Хранение текущих дел и материалов за ближайшие годы проблемы не составляло – эти документы, находившиеся под рукой у опытных подьячих, лежали на «поверхности» гигантских залежей приказных бумаг. Эти залежи производили весьма сильное впечатление на свежего человека. Путешественник А. Олеарий вспоминал о столбцах, что «можно видеть весьма много их, грудами сложенных друг над другом» (Олеарий, с. 285).
Большие проблемы были у приказных с делами прошлых лет. Ориентироваться в них было трудно, да они и плохо хранились. Как отмечалось в указе от 11 декабря 1700 г., «дела клеились в столбцы и сбирали в годовые большие столбы, которые лежали в палатах, от сырости расклеивались и гнили, и мыши портили, и для справок частых ради приисков во многом разбивании с краев и в срединах те большие столбы дрались, и от того многие старые дела, докладные записки и указы валялись по разным местам в небрежении, терялись и вовсе пропадали, и многие трудности, и отпускам мешкоты, и остановки чинились». Теперь же, после реформы, дела писались на листах тетрадей, которые сшивались в годовые книги, все листы книг пронумеровывались, скреплялись дьяками, а на корешке приклеивался широкий «ярлык», на котором писалась дата, стол, повытье. Кроме того, в начале книги писалось оглавление (ПСЗ, 4, 1817).
Новизна преобразований 1700 г., конечно, относительна и принципиальных перемен в делопроизводство не вносила (Тихомиров, с. 363). Было бы ошибкой думать, что до 1700 г. все делопроизводство приказов имело только столбцовую форму. Тетради и книги в делопроизводственной практике существовали весь XVII в., как и пагинация, оглавления-описи (см., например: Самоквасов, с. XXIV–XXV). К тому же переход на книжно-тетрадочную форму осуществить сразу не удалось: запасы узкой столбцовой бумаги были так велики, что ими пользовались еще долго после 1700 г. Преобразования 1700 г., как и многие другие реформы того периода, не были систематичны и последовательны. Приказная практика до самого конца существования так и не выработала понятия, идентичного позднейшему «архиву коллегии». Разумеется, в приказах были специальные казенки, где хранились «дела прежних лет» (Ардашев (1891), с. 24; Бакланова, с. 58). Но способы хранения в них были такими же, как и в повытьях: в ящиках, сундуках, коробьях, да и просто на лавках навалом лежали столбцы, тетради и книги. При переносе их на хранение составлялись описания содержания каждого из столбцов, но никакой систематизации и вообще организованного хранения дел не существовало, как и не было должности архивариуса. Дела хранились за печатями в казенке, и при необходимости старший подьячий вскрывал казенку и искал нужное дело, зная (или не зная), в каком примерно сундуке или коробье оно хранится (подробнее см.: Гоздаво-Голомбиевский (1888), с. 1–13). «С документами особенно не церемонились, – пишет большой знаток архивного дела XVII в. Н. Н. Оглоблин, – помещали их всюду, куда только можно поместить» (Оглоблин (1886а), с. 96). «В 1719 г. судья Поместного приказа К. Л. Чичерин запретил посылать в казенку старых дел молодых подьячих без сопровождения старых или средней статьи подьячих, которые должны были следить за копированием нужных дел и аккуратным их хранением» (Ардашев (1891), с. 24). В целом к коллежской реформе потребность в систематическом хранении старых дел назрела и осознавалась специалистами.
Важным для делопроизводства оказалось и другое преобразование начала XVIII в., на которое обращают внимание все, кто соприкасался с историческими документами той эпохи. 26 декабря 1702 г. появился указ, в котором говорилось: «Сего числа впредь в своих Великого Государя грамотах, которые посылаютца за государственными печатми о делех ко всем окресным христианским великим государем, приписывать в конце: „Вашего Величествия“ и „Любосклонный Брат“… а к тому своею государскою рукою свое Великого Государя именование „Петр“. Да у тех же своих Великого Государя грамот указал он, Великий Государь, приписывать боярину Феодору Алексеевичу Головину или кто Посольский приказ впредь ведать имя свое внизу: „По сему Феодор Головин“» (РГАДА, 158, 1 (1702 г.), 1, л. 138). По понятиям того времени это была важная перемена. Впервые русский царь стал подписывать официальные документы. Несомненно, цель преобразования ясна – уравнять протокольное значение дипломатических документов, исходивших от царя, с теми грамотами, которые он получал от других монархов. Не случайно в том же указе отмечалось, что царь будет подписывать, «как в противных грамотах от Цесарского величества и от иных великих государей христианских к нему, Великому Государю, писано будет…». Начиная с 1704 г. Петр стал подписывать международные трактаты и послания латинскими буквами «Peter» (ПБП, 3, 627).
Подпись царя на документе стала обычной и для внутрироссийских дел. Так царь брал под свою личную ответственность начатое им дело. Этого же он требовал и от других. 12 августа 1706 г. появился указ, который заставлял судей приказов закреплять решенные ими дела личной подписью, что было прямо связано с намерением усилить ответственность чиновников за решение дела (ПСЗ, 4, 2116). Вспомним и знаменитый указ от 1707 г. об обязательной подписи членов Боярской комиссии под протоколами заседаний.
Петровское нововведение существенно повлияло на традиционный формуляр приказного документа. Теперь судья, ранее не прикасавшийся пером к делу, скреплял подписью все дела, даже те, которые он не слушал. Более того, указом от 4 апреля 1714 г. секретарям и дьякам запрещалось, под угрозой смертной казни, «никаких указов о решении дел не крепить одним по приказу своих вышних, как прежде бывало» (РГАДА, 158, 2 (1715 г.), 4, л. 3). Приказная терминология обогащается новыми понятиями, старые же меняют свое прежнее значение. Вместо «пометы» появляется «припись», «выписка», а чаще – «приговор» (Ардашев (1891), с. 351–354). Это стало возможно после появления указа от 1714 г. о введении приговора как бюрократического документа-резолюции. Указом от 15 февраля 1717 г. во всех приказных письмах предписывалось писать дату, «а бес чисел никаких указов и писем не писать, и в канцелярии, и в приказы не подавать» (РГАДА, 158, 2 (1717 г.), 1, л. 9 об.). Новое в делопроизводстве начинает разрушать старое, устоявшееся веками, но черты старого все еще были сильны, к коллежской реформе делопроизводство центральных учреждений кардинально так и не перестроилось.
«Штаты» как официальный документ, который определял состав служащих, приказам был незнаком. Исключение составлял только Посольский приказ, в стенах которого в 1689 г. был составлен проект штатов, который Боярская дума одобрила, однако в начале XVIII в. штаты эти совершенно не соблюдались и внутреннее делопроизводство приказа не несет на себе никаких следов влияния штатов 1689 г. То же можно сказать и о Поместном приказе, в котором в конце 1680‑х гг. были утверждены штаты (323 приказных), но спустя 10 лет уже никто из четырех сотен подьячих не вспоминал об этих документах (Белокуров (1906), с. 54–55; Чернов (1957), с. 225). Отсутствие штатов в большинстве приказов тем не менее не вело к неразберихе в этих учреждениях. Традиции приказной работы и службы заменяли все регламентации. Устойчивые приемы делопроизводства приказов способствовали такой штатной структуре приказов, которая делала эти учреждения вполне дееспособными и без утвержденных штатов и должностных окладов. В основе приказной организации лежала незыблемая иерархия приказных чинов, которая, в свою очередь, была составной частью иерархии служилых чинов Русского государства и воспроизводила общие принципы организации этой иерархии применительно к приказам. Основными регуляторами числа приказных были потребность в делопроизводителях и возможность их «прокормиться» от дел.
Судьи и их «товарищи» из высшего слоя служилых не входили в состав приказных служащих и не упоминались в списках приказных, которые регулярно подавались приказами в Разряд. Для них работа в приказе была «приказом»-поручением, которое могло назавтра смениться другим – в армии или на воеводстве. Иерархия приказных людей была такой: 1) дьяки думные; 2) дьяки приказные; 3) подьячие: а) старые, или 1‑й статьи, б) средние, или 2‑й статьи (иногда – «средней руки»), в) молодые, или 3‑й статьи. Н. Ф. Демидова считает, что «в основе иерархического деления приказных чинов сверху донизу лежал принцип службы, определявшийся личными качествами и опытом приказного человека… По существу в приказной практике мы встречаемся с зарождением буржуазного принципа служебного продвижения, который был чужд феодальному обществу и получил свое оформление только в XVIII в. Принципа родовитости, столь обязательного для движения чинов в среде служилых людей по отечеству, приказная служба не знала вовсе» (Демидова (1972), с. 336). Наблюдения Н. Ф. Демидовой кажутся ошибочными. Разумеется, непрерывность приказной службы, требования особых знаний и навыков – все это делало службу приказного качественно отличной от службы приборных людей или служилых по отечеству. Естественно, что складывались особые критерии оценки труда приказного. И такими критериями в немалой степени были способности и опыт человека. Но это не все. Социологизированные выводы Демидовой в большей степени распространимы лишь на низшую категорию служащих – подьячих, близких в своем социальном положении к приборным, но их совершенно невозможно распространить на дьяков. Как и служба приборных, служба подьячих позволяла человеку даже из податных или холопов благодаря способностям выдвинуться на канцелярской службе и даже стать дьяком. Но это приказное продвижение не имело никакого отношения к буржуазному принципу служебного продвижения (если бы таковой вообще существовал в России). В допетровскую эпоху не было жестких границ как между низшими разрядами служилых и тяглыми людьми, так и низшими разрядами служилых по отечеству и приборными, что благоприятствовало усилению социальной мобильности на нижних этажах социальной структуры. Но уже на следующем социальном этаже общественной иерархии вступали в силу иные законы и принципы, ставящие непреодолимые барьеры при продвижении наверх многих способных людей из низов (см.: Ключевский (1919), с. 206–207). С. К. Богоявленский, отмечая, что в XVII в. «восторжествовал и вполне определился чисто бюрократический принцип исчисления старшинства службы дьяков – принцип выслуги, внешним выражением которого было составление дьяческого списка по старшинству назначения в дьяки», продолжает: при всех равных «в приказной службе в исключительном положении в смысле старшинства были те дьяки, которые до дьячества числились в московских дворянах» (Богоявленский (1937), с. 232–233).
Если основная масса подьячих формировалась преимущественно из недворян (по данным Е. С. Зевакина, в 1706–1709 гг. в Поместном приказе дворян было 7%, а по данным А. В. Чернова – 14,5% (Зевакин, с. 280; Чернов (1957), с. 234), то социальный состав группы дьяков был иным. При Софье из 73 пожалованных в дьяки 40 человек были из дворян, не менее 60% их было и среди дьяков начала петровского царствования (Богоявленский (1937), с. 224–225). А. В. Чернов также заметил, что в Поместном приказе из 86 дьяков в думные чины попали только семь человек и только Автамон Иванов был единственный среди них недворянин (Чернов (1957), с. 232).
Но все же суть дела не в цифрах. Особая природа приказной службы не изменяла места приказных в общей социальной структуре, не вела к качественным переменам в их социальном статусе, не порождала изменений в их традиционной оценке и самооценке. Судьба всех приказных была теснейшим образом связана с судьбой всего служилого класса. Они стремились слиться с дворянством сами и обязательно пристроить своих детей в разряды служилых по отечеству. Дьяки-дворяне всячески подчеркивали свое привилегированное положение и отделяли себя от дьяков-разночинцев по происхождению. Корпоративная психология и нормы поведения служилых явно превалировали над психологией приказных как особой группы, что не позволяло им «сплотиться в крепкую и влиятельную организацию наподобие логистов» (Богоявленский (1937), с. 225).
Истоки социальной и психологической близости приказных со всеми другими категориями служилых вполне материальны. Они коренятся в системе обеспечения их службы поместьями и деньгами. Эта система в равной мере распространялась на все виды служилых, включая и приказных (Демидова (1972), с. 340–341). Начало Петровской эпохи не привело к резкому изменению ни этой вполне традиционной системы, ни соответствовавшей ей системы привилегий и служебных обязанностей. Как и раньше, работа приказного рассматривалась как разновидность службы государева служилого человека. Приказные проходили смотры и разборы, которые ничем не отличались от подобных мероприятий для служилых людей других категорий. С началом Северной войны в приказах оглашались царские указы, которыми предписывалось, «чтоб подьячие, старые и средней статьи, и молодые, конные и пешие, ехали на Ходынку тотчас и приезды свои записывали в шатре» (см.: РГАДА, 158, 1 (1710 г.), 1, л. 12–12 об., 21–26).
Отсутствие приказного на смотре вело к типичным для служилого человека наказаниям – к отписке поместья, к штрафу. Как и дворянин, лишившийся за неявку на смотр выгодной службы, приказной мог быть «выбит» из приказа. Когда в ноябре 1697 г. разрядный подьячий А. Брызгов писал в челобитной, что «именишко мое, холопа твоего, явилось на смотрах в нетех, и за те неты я, холоп твой, от приказу отставлен», то с ним поступили согласно соответствующему указу, изданному в том же году: «Розрядного приказа подьячие за нетто от приказа отставлены и ис приказу выбиты, а у которых старых подьячих они в повытьях сидели, и им сказать, чтоб они тех отставных подьячих к себе в стол не пущали» (РГАДА, 210, 7б, 2344, л. 61, 340).
Смотры не были для подьячих простой формальностью. Как дворяне, жильцы и дети боярские, приказные отправлялись на войну, сопровождали в конном строю с оружием в руках иностранных посланников. В Азовских походах 1695 и 1696 гг. в войсках А. С. Шеина были подьячие из двенадцати приказов (РГАДА, 210, 7б, л. 3–13, 239, 439). С началом Северной войны подьячих стали «прибирать» в армейскую службу. Естественно думать, что они все же больше использовались в походах не как вооруженная сила, а как писари, казначеи. Но так бывало не всегда. Указ от 8 февраля 1712 г. гласил: «Пересмотреть подьячих в Сенате и, пересмотря, оставить нужное число и тех, кои старее, а молодых взять в службу: прямых подьячих в писари, а прочих – в солдаты, дабы могли быть в унтер-офицерах» (РГАДА, 186, 3, 2, л. 33). Сведения о том, как некий подьячий П. Суровцев из Хлебенного дворца «по смотру государеву выбран в драгуны и послан быть в полк», – не редкость в приказном делопроизводстве (РГАДА, 158, 1 (1707 г.), 11, л. 30; РГАДА, 210, 7б, 2192, л. 3, 5; ДПС, 2–1, 279, 334, 355). По данным А. В. Чернова, на 304 приказных Поместного приказа в самом приказе оставалось в начале Северной войны всего лишь 82 человека (Чернов (1957), с. 226).
Те из приказных, которые не попали в армию, радоваться не спешили. Их часто посылали, как тогда писали, «в армию к делам», направляли в различные длительные и ответственные командировки. Вот типичная биография подьячего времен начала Северной войны. Старый подьячий Малороссийского приказа Василий Мячковский в 1707 г. в своей сказке о службе сообщил: «В 207 (1698–1699 гг. – Е.А.) под Азовом [был] в разряде посольских дел при думном дьяке Миките Моисеевиче Зотове, в 208‑м (1699–1700 гг. – Е.А.) был по наряду из Розряда в Воронеже у Е. в. г. четырех кораблях год, в 701‑м посылан был во Псков з денежною казною на дачу малороссийских войск, в 703‑м году был послан в Санкт-Петербурх с нужными письмами, в 705‑м году был послан с провожатым за колодником, за полковником Семеном Палеем до сибирского города Верхотурья и в том же году был послан по наряду из Розряду в галицкий пригородок Чухлому для высылки подвод и подводчиков под полковую артиллерию; в том же году был послан в полки к гетману под Немиров с нужнейшими письмами; в том же году послан был в Смоленск» (РГАДА, 158, 1 (1707 г.), 10, л. 10 об. – 11, 19, 21). Из сказки Мячковского видно, что за семь лет подьячий, выполняя различные задания, исколесил всю страну от Смоленска и Немирова до Верхотурья и от Воронежа до Чухломы. Мячковский – совсем не исключение среди приказных и служилых людей петровской поры (Шимко, с. 45; и др.).
Начало Петровской эпохи не изменило традиционных форм не только службы, но и обеспечения приказных жалованьем. Приказные обеспечивались землей, как другие категории служилых, на поместном праве. Сохранилось большое число челобитных приказных людей с просьбами о пожаловании землей в поместье и выписки о нормах их верстания. Поместное жалованье приказных конца XVII в. колебалось от 150 до 300 четвертей (РГАДА, 210, 7б, 2192, л. 6–20; РГАДА, 210, 7б, 2344, л. 326–331). Впрочем, думать, что владение землей, особенно населенной, было непременным условием службы приказного, нельзя. Полноценными поместными окладами обладали преимущественно верхи приказных – дьяки и влиятельные старые подьячие. По данным 1660‑х гг., из 650 верстанных подьячих землю имели только 52 человека, или 8%. Реально же владельцев земли среди подьячих было больше – по подсчетам А. В. Чернова, из приказных Поместного приказа землевладельцев было 18%, причем это были не поместные, а преимущественно купленные и вотчинные земли (Иванов (1842), с. 53–69; Чернов (1957), с. 241).
Нетрудно представить, как к подьячему Поместного приказа могли попадать вотчинные и иные земли. Известно, что земельные споры помещиков тянулись десятилетиями и помочь на взаимовыгодной основе в разрешении такого спора было по силам сидящему на поместных делах подьячему, который сам в итоге становился землевладельцем. Хотя денежное жалованье подьячих все больше приобретало регулярный характер (это была общая для XVII в. тенденция), тем не менее деньги, как и раньше, рассматривались лишь как составная часть жалованья – награды, милости, поощрения государем служилого человека за государеву службу. В рассматриваемое время еще сохраняется смысловая близость понятия «жалованье» с понятиями «жаловать», «награждать». Отношение к жалованью как к награде мы видим у Г. Котошихина (Котошихин, с. 49, 159), остается оно таким и в начале XVIII в. Как и прежде, оно назначалось каждый раз по челобитью приказных: «1702‑го генваря в 23 день Великий Государь… пожаловал государственного Посольского приказу дьяков Ивана Волкова, Максима Родостамова, велел им для их приказной многой работы дать своего, Великого Государя, жалованья на нынешный 1702 год по окладам их, против прежних их дач, по двести рублев человеку» (РГАДА, 158, 1 (1702 г.), 1, л. 6–7). В этом традиционном формуляре: «…своего Великого Государя (т. е. не его, не служилого! – Е.А.) жалованья» отчетливо прослеживается «наградной» характер оплаты труда.
Такое специфическое, отличное от позднейшего представление о жалованье приводило к тому, что в целом ряде случаев жалованье не рассматривалось как обязательная, регулярно выдаваемая сумма денег за выполненную в течение какого-либо срока работу. Кроме того, здесь мы сталкиваемся с довольно сложным явлением, которое некоторые исследователи попросту называют взяткой, внося его в число пороков приказной системы. Между тем не всегда получение денег или подарков от челобитчиков за приказную работу (при условии, если она не была сопряжена с нарушением законов) рассматривалось в XVII – начале XVIII в. как взятка – должностное преступление, а являлось нормой, нередко основным источником пропитания приказного. Наличие или отсутствие этого источника непосредственным образом влияло на обеспечение приказных государевым жалованьем, которое им выдавалось нередко «для того, что тех приказов служители… от челобитчиковых дел никакого поживления не имеют». Это цитата из доношения служащих Посольского приказа в 1707 г. Мотив бедности, почти нищеты приказных этого учреждения из‑за того, что посольские приказные сидят только на государевом жалованье, звучал в официальных докладах Посольского и многих других приказов, не имевших непосредственных контактов с просителями: «А в Приказе Малой России из тех городов никаких доходов никогда не бывает… а челобитчиковых никаких в Приказе Малой России не бывает, а питаются того приказа служители… жалованьем» (РГАДА, 158, 1 (1707 г.), 11, л. 1). Недостаточные доходы от челобитчиковых дел стали поводом для челобитной приказного О. Гаврилова, работавшего в весьма «хлебном» приказе – Разряде: «А человеченко я, холоп ваш, скудной, тем вашим, В. г., жалованьем в год прокормитца нечем, потому, что в приказе… окроме В. г. дел, иных никаких челобитчиковых покормок нет» (Иванов (1842), с. XV).
Нет сомнений, что «покормки» от челобитчиков составляли большую часть доходов подьячего. Подсчеты показывают, что подьячий П. Трофимов из Артиллерийского приказа в 1708 г. получал до тысячи рублей от челобитчиков, а от государя ему полагалось жалованья всего 30 рублей в год. Не бедствовали и другие подьячие приказа – разумеется, те, кто, как О. Гаврилов, не сидел только на государевом жалованье (Бранденбург, с. 388–393). С началом Северной войны, требовавшей больших денег, власти изыскивали все возможные источники экономии. Среди них они увидели и жалованье подьячих. 3 марта 1703 г. появился указ Петра о том, чтобы рассмотреть оклады приказных и «чтоб вместо Е. в. г. жалованья тех их… окладов за их приказную работу иметь с приказных и со всех челобитчиковых дел, с чего пристойно и о том учинить штат» (ПСЗ, 4, 1928). Записи царя на представленной ему в 1704 г. табели окладов приказных читаются легко и понимаются вполне однозначно: «Не давать». Но работа эта была прервана, так как Петр I заметил, что в табели не учтены все приказы, и потребовал ее дополнить (ПБП, 3, 736). Дальнейшей разработки табели мы не встречаем, но твердо знаем, что с конца 1704 г. приказные стали получать половинное жалованье (Зевакин, с. 280; Бранденбург, с. 393).
Оклады – ставки жалованья дьяков в приказах – не отличались однообразием. Из упомянутой табели 1704 г. видно, что в 14 приказах было 33 дьяка. Десять из них получали по 100 рублей в год, остальные – по 120, 130, 300 рублей. Но были и такие, оклад которых составлял и 90, и 85 рублей. Причины таких различий неясны, как и внутриприказные градации жалованья дьяков. Столь же пестрыми были и денежные оклады подьячих. Старые подьячие получали от 10 до 156 рублей. Но это были крайние ставки, в основном же преобладали ставки от 30 до 50 рублей в год. Подьячие средней статьи получали от 6 до 77 рублей, младшие – от 2 до 37 рублей. Отчетливо видно, что высоким ставкам окладов старых подьячих соответствуют и высокие ставки низших категорий приказных, которые могут превосходить оклады старых подьячих из других приказов. Нет сомнения, что оклад жалованья подьячих напрямую зависел от размеров общей окладной суммы денег, выделенной государством на конкретный приказ. А так как численность приказных не ограничивалась жесткими штатами, то оклад каждого приказного корректировался общей численностью подьячих. Иных, более логичных объяснений такой разительной пестроты окладов приказных я, к сожалению, дать не могу.
Табель 1704 г. позволяет установить время утверждения окладов в приказах. Наиболее старые оклады общей суммы жалованья были у Патриаршего казенного и Дворцового, а также у Военного приказа. В неизменном виде они существовали с 1623–1624 гг., т. е. более 80 лет! С 1630‑х гг. неизменными оставались оклады приказных Сибирского, Казанского, Поместного, Земского, Разрядного и других приказов. При ограниченной общей окладной сумме контингент подьячих регулировался «разбором» – смотром, чисткой. Так, в 1675 г. из Поместного приказа было уволено сразу 150 подьячих, причем в указе отмечалась необходимость разослать во все приказы памяти, что уволены «не за воровство, а за то, что их в Поместном приказе было много» (Чернов (1957), с. 225). Между тем объем дел в приказах не уменьшался. Поэтому потребности в приказных удовлетворялись за счет увеличения числа низкооплачиваемых категорий подьячих, а также за счет не верстанных жалованьем подьячих, число которых также постоянно увеличивалось. Так, в 1668–1669 гг. по всем приказам было 650 верстанных и 343 неверстанных подьячих, причем в Поместном приказе первых было 67, а вторых – 59 человек. В Приказе Большого Дворца верстанных числилось 69, а неверстанных – 60 человек. В Приказе Большого Прихода соотношение вообще было в пользу неверстанных: 31 и 18 (Иванов (1842), с. 53–69). А. В. Чернов полагал, что в конце XVII в. неверстанные составляли не менее трех четвертей от общего числа подьячих Поместного приказа (Чернов (1957), с. 239). Естественно, что единственным источником существования неверстанных подьячих была «покормка с челобитчиковых дел».