Сильно отличались урусы-пленники от других рабов. Вот берешь ты в налете заложников из соседнего кочевья, например. И они теперь твои. Это знаешь ты, знают они. Все всё понимают. Потому что закон такой, по нему веками жила Степь. А тут же…

Это должна была быть хорошая потеха!

И потому, когда молодой урус пропал на утро, Ыгбей почти не удивился. Наверное, он бы даже расстроился — окажись парень тут, под обозом. За себя или семью степняк не переживал, потому как еще загодя наказал верному Укху глаз не смыкать да следить. Препятствий беглецу не чинить, разве что решит какой вред наносить. Урус, конечно, безобидный, но береженого, как говорится, Вечная Кобыла бережет. Вдруг с перепугу взбредет сопляку ткнуть ножичком доброго спящего хозяина в брюхо? Вот для этого и нужен был Укх…

Но миновало. Ушел урус тихо, без крови, и погоня должна была быть знатной, должна была прославить имя славного Ыгбея на весь караван.

Добрая потеха!

Если бы не проклятый Эгурбей…

Никак не ожидал веселый кочевник такой подлости от молодого воина. И ведь пришел к нему с поклоном, с почтением, мол, окажи честь, будущий мой родич, тот, кто скоро уведет к себе в шатер мою дочь, поедем вместе за беглым рабом. Славная будет охота, кровь разогнать, вольным ветром подышать да удаль потешить.

И тебя зову, и людей твоих верных!

При всем утреннем сходе подле главного шатра, где собирались по обыкновению степняки на больших постоях и позвал…

Даже не кивнул гнусный Эгурбей, не удостоил взглядом. Только усмехнулся узкими губами, тонкие усы растянув, и процедил надменно:

— Как может сын степей не уследить за своим рабом? Может, также он следит и за своим табуном, за своим шатром… За своими женами?

Это было оскорбление.

Это был вызов. И первым желанием Ыгбея было шагнуть вперед на кривых ногах, присесть лихо, как в конной атаке, и сунуть кривой отцовский нож в брюхо наглому выскочке.

Очень хотелось, но понимал он, что ответ на слово делом навсегда заставит уйти его из каравана, стать изгоем. А в степи одиночку почти всегда ждала смерть.

Оттого и был столь нагл Эгурбей, чуял свою безнаказанность. Потому как сейчас он легко мог отказаться, даже если кочевник вызовет наглеца на сабельный бой в кругу Правды. Скажет, мол, не по руке ему, первому охотнику племени Хатлы руки и оружие марать о того, кто в своем шатре порядок навести не может. Даже не сам скажет, через прихвостней передаст.

Молчал общий сбор. Глядели пристально на Ыгбея старейшины, будто вопрошали — ну что, некогда славный дозорник, как будешь честь возвращать?

— Верну раба, — прошипел кривоногий кочевник, глядя на обидчика. — Вернусь. А как встану в один ряд с тобой, сын грязной ху (бранное слово, выдуманное наречие племени Хатлы), тогда и поговорим с тобой. Пусть Степь нас рассудит.

И пошел прочь. Не слушал он ни ропота толпы, ни визгливых проклятий, что бросал молодой воин ему в спину (метко попала стрела оскорбления кочевника), ни невнятного бормотания старейшин.

Забава обернулась позором.

А какая должна была быть потеха…

Немного воинов вызвались ехать с Ыгбеем. Даже среди родичей, которые кровью были связаны помогать степняку, оказалось вдосталь тех, кто под самыми разными предлогами норовил отбрехаться. Не более дюжины людей собралось. Крохи, песчинка пыли для Степи, коль посудить.

Но все лучше, чем ничего.

Так рассудил степняк, спешно седлая верного коня. Обида, лютая обида жгла сердце, а потому поспешал он во что бы то ни стало разыскать беглого уруса, наказать строго, люто, а после…

Жди, шакалий выкормыш Эгурбей. Жди!

Оттого и хрипел под Ыгбеем почти загнанный скакун, оттого и рвала, резала ветром голый торс Степь, бросала в лицо пыль трав.

Всю ночь мчал яростный степняк свой отряд, метался по бескрайним просторам, каким-то тайным, злым чутьем направляя лошадь. Не останавливался ни след выискивать, ни землю слушать. И было ему совершенно неважно, что ропщут за спиной родичи-спутники, что шепчутся, мол, совсем пелена погони застила взгляд цепкого Ыгбея. Никого не слушал, только сердце слушал.

Он гнал коня вперед, даже когда над Ржавой Степью повисло жаркое солнце. И когда вдруг вдали показалась едва заметная темная точка, он даже не улыбнулся довольно.

Только крепко ударил пятками бока жалобно заржавшего коня.

Он не слышал, как испуганно бормотали позади родичи:

— Эгбей-харын. Харын! Гха! (Эгбей-следопыт, ястреб, тот, кто сыщет, что угодно, колдун. Выдуманное наречие племени Хатлы)

Смуглое лицо жег раскаленный ветер Степи.

* * *

Бежать было бесполезно — это Отер прекрасно понимал.

Разве что дать повод преследователям позабавиться, не более. Или же разозлить. А потому юноша не сдвинулся с места, глядя, как конные неумолимо и быстро нарастают, становятся ближе.

Он стиснул зубы и потянул ножик, твердо решив для себя, что лучше умереть в неравном бою, чем до конца своих дней быть невольником, и прекрасно понимая, что после побега Ыгбей не будет сквозь пальцы смотреть на вольности раба. Закуют в кандалы или, что еще хуже, будут таскать на аркане, как собачонку.

Нет уж, лучше смерть!

Топот нарастал, казался теперь оглушающим, заполонившим всю степь. Вот уже можно было рассмотреть и лица степняков, и раскрасневшиеся бешеные глаза лошадей, и блеснувшие на солнце кривые сабли, и…. арканы.

Отер с ужасом понял, что кочевники в самую последнюю очередь хотят его изрубить и будут пытаться пленить беглеца, чтобы… Унизить, наказать, запытать на потеху племени и в назидание другим?

Он крепче сжал рукоять ножа и собрался было прыгнуть под ноги ближайшей лошади, нырнуть под торсом, полоснуть бедро всадника. В надежде пустить кровь, а там уже не удержатся, пустят в ход железо…

Парень очень мало знал о конном бое и о том, насколько кочевники удалые наездники, а потому не успел он и сообразить, как налетевший скакун вдруг свернул, пошел боком, ведомый хозяином, и резко ударил крупом юношу. От мощного толчка конского торса Отромунд тут же отлетел на добрых пять локтей, покатился кубарем, подминая под себя траву, поднимая целое облако пыльцы и сухой земли.

В глазах потемнело, в голове зашумело, и мир вокруг наполнился конским ржанием, гулом земли и гортанными невнятными выкриками. Среди них Отер, казалось, слышал голос Ыгбея. Тот что-то зло орал на родном языке Хатлы.

Через миг грудь обожгла страшная боль, которую почти тут же догнал свистящий звук. Хлыст полоснул наотмашь, с оттягом, разрывая кожу. Невольно из глаз парня брызнули слезы, чтобы тут же сваляться в грязные комки на измаранных щеках.

Он попытался встать, но его вновь с силой толкнули обратно на землю. На этот раз сапогом в плечо. От такого удара его крутнуло и бросило в траву.

Почти сразу сверху навалились, не давая двинуться, повернуться, вдохнуть. Чье-то колено с силой вжалось меж лопаток, а на затылок опустился увесистый кулак. Безуспешно пытаясь сопротивляться, Отер чувствовал, как его руки ловко опутывают веревки, стесняя движения, на давая даже дернуться. Очень быстро с путами было покончено и беспомощного юношу несколько рук шустро подняли на ноги.

Все еще пытаясь прийти в себя от толчка лошадиным крупом и ударов, молодец только мотал головой и пытался выплюнуть набившуюся в рот землю.

Не сразу, но он начал хоть что-то различать. Перед глазами все плыло, но вскоре он смог разглядеть обступившие его конские тела, возвышавшихся над ним хмурых степняков и синеву неба. А еще прямо перед ним застыло лицо Ыгбея, и выражение его не сулило юноше ничего хорошего.

— Я тебе, урус ллэ, — сказал он свистящим от злости шепотом, — покажу, как на добро подлостью отвечать! Я принял тебя, давал волю. Ходи по каравану, смотри, где хочется, думай, что хочется. Только дело делай. А ты, словно норный змей, ужалил кормящую тебя руку! Не зря говорил мой отец, да увидит он бескрайние пастбища: помни, сын — люби степь, как мать, лук, как брата, и никогда не жалей раба, потому что только слабый позволяет пленить себя. А слабость порождает зло!

Он поджал и без того узкие губы, которые на смуглом скуластом лице его теперь походили на шрам, и собрался было поворачиваться, но замер. Почесал потную от скачки и жары голую грудь и процедил:

— Прав был отец. И дед прав был, когда всем рабам племени Хатлы вшивали в ступни конский волос. Ходить можно, сбежать нельзя. Слабы мы стали, забыли наставления предков. Ну ничего, пора, значит, вспоминать. — Он бросил на юношу холодный взгляд и закончил: — Вот на тебе и вспомним, урус ллэ! Гха!

С этими словами он легко взлетел в седло и махнул спутникам. Отера тут же подбросили и без особой ласки перекинули, словно тюк, через спину одной из лошадей.

Провожая взглядом Ыгбея, Отер успел заметить, что его заветный ножик опять поменял хозяина.

«Который раз расстаюсь с ним!» — мелькнула мысль в голове парня. Но почти тут же стало не до размышлений — лошади пошли бодрой рысью, и мир вокруг заплясал.

За то время, что возвращались к постою, парень мог слышать обрывки разговоров кочевников. Хоть немного, но он стал понимать речь Хатлы, но лишь настолько, чтобы уловить восхищение Ыгбеем за чутье, что помогло в бескрайней степи выйти на беглеца. Да еще что надо резать Эгурбея. Как подлое… он не мог разобрать, как кого, однако последнему это не сулило ничего хорошего. Отер даже призадумался на миг, что же такое могло случиться за время его бегства, впрочем, это мало волновало юношу. По всему выходило, что ждет его впереди незавидная доля.

Сам Ыгбей более с ним ни разу не заговаривал.

И вновь тряска, и вновь пляшет мир вокруг того, кто перекинут через круп лошади.

Слушая дробный топот копыт, парень очень быстро пришел к одному умозаключению — что бы ни случилось, он будет вновь и вновь пытаться сбежать. Хоть с вшитыми волосами, хоть на карачках, хоть ползком. Только перед этим обязательно заберет свой ножик.

Желательно с бездыханного тела Ыгбея!

Эх, как жаль, что все же не довелось выйти к дозору витязей… Ведь было так близко. Думать об этом не хотелось, а все же нет-нет, да и мелькало. И тогда хотелось выть.

К вечеру второго дня вдали показались шатры караванного постоя.

Следующую ночь Отер провел в неком подобии клетки. Сразу по возвращению в стан его отволокли в главный шатер, порядком отмутузили, после чего посадили под замок. Где он и провалялся в душных, вонючих потемках до самого рассвета.

Он не сомкнул глаз. И дело было даже не в саднящей ране на груди, которую наспех обмазали какой-то пахучей дрянью, чтобы не дать рабу помереть от грязной крови, пусть даже и плохому рабу!. Парень терзался от упущенной свободы, которая была так близко. В голове его бродили мысли о недосказанном родным и любимым, но теперь все это казалось таким пустым, незначительным. Ночь прошла в дикой тоске, которая сменилась мрачной решимостью.

Когда в редкие щели шатра стали пробиваться робкие первые лучи, за ним пришли. Два молчаливых степняка, крепких, скуластых, похожих, словно братья. Ни слова не говоря, они выволокли вяло сопротивлявшегося Отера прочь из клетки и потащили наружу.

После сумерек утренний свет показался слепящим до боли. Юноша хотел было прикрыть глаза ладонью, но руки его почти тут же вывернули, вновь обвязали путами и толкнули в спину так, что он слетел с деревянного помоста и рухнул на утоптанную уже землю. Мелкие камешки больно впились в плечо, разодрали и без того многострадальные штаны и рубаху, обожгли щеку.

Парень шумно выдохнул и попытался подняться, насколько это позволяли скрученные за спиной руки и раны. Это удалось сделать лишь с третьего раза, и все то время, что молодец пробовал, вокруг не раздалось ни звука. Хотя он чувствовал каким-то тайным чутьем, что на него устремлено множество взоров. Когда же Отер обрел способность видеть и распрямился, то, как и ожидал, он обнаружил себя в большом круге кочевников.

Здесь собралось, кажется, все племя Хатлы. Воины, погонщики, дозорники, мужчины, женщины, многочисленная детвора. Можно было разглядеть в задних рядах испуганные и любопытные глаза рабов. Даже им дозволили явиться на сбор, дабы потаращиться на невиданное. Сидели отдельной группкой старейшины, седые сморщенные старики, закутанные в непомерно широкие халаты и укрытые шкурами, расположились прямо на расстеленных по такому случаю цветастых коврах. Щурились, глядели на Отера, жевали беззубыми ртами.

Никто не произнес ни слова. Не было ни криков презрения, ни ропота, ни воинственных воплей. Лишь ожидание и любопытство.

Юноша повернул голову и увидел, как в одном месте круг людей дрогнул, ненадолго раздался в стороны, пропуская через себя человека, и тут же сомкнулся за его спиной. Парень узнал его сразу — голый по пояс, кривоногий, со слегка пружинящей походкой. Когда-то веселый дозорник Ыгбей теперь быть суров и сосредоточен. Он подошел к Отеру, остановился локтях в семи и заправил большие пальцы за подворот кушака. Перекатился с пятки на носок, как когда-то на помосте, и поглядел прямо в глаза юноше.

Тишина. Томительная, давящая. Кочевника никто не торопил. Видать, зрело что-то невиданное, иное. Оттого и молчали старейшины, не галдели люди. Ждали…

Дождались.

— Когда-то, — хрипло закричал Ыгбей, и парень невольно дернулся, таким чужим и непривычным показался ему голос степняка, — славное племя Хатлы наводило ужас на всю Степь от улусов полканов до жарких барханов южных смертных далей! Никто не мог даже подумать о том, чтобы идти поперек нашей тропы, брать наши выпасы, дышать нашим ветром! Никто!

Кочевник раскинул руки и обвел взглядом толпу, остановился на десятке воинов, стоявших особняком, среди которых Отер признал и Эгурбея, виденного несколько раз на обрядовых гуляниях.

— Потому что наши предки знали, что есть залог силы! — зарычал Ыгбей. — Единство! Любой в высоких травах знал, что Хатлы как крепкая веревка, переплетены так туго, что не разорвать! И даже псы Серой Матери трижды думали своими косматыми башками прежде, чем соваться на земли нашего племени!

Ыгбей ткнул пальцем в нахмуренного Эгурбея и возопил:

— Мы забыли про это!

Кривоногий степняк не удержался, сплюнул в сторону недруга и повернулся к старейшинам.

— А еще предки знали, что сила — это страх! — Кочевник крепко, до хруста сжал кулаки и потряс ими. — Страх врага перед единством! Страх союзника перед мыслью измены! Страх… раба прогневать хозяина! Потому что всегда приходит кара, страшная и неотвратимая.

Он возвысил голос настолько, насколько это было возможно:

— Мы! Забыли! И это!

Ыгбей медленно прокрутился вокруг себя, словно желал заглянуть в глаза всем и каждому, кто собрался в это утро подле великого шатра. Он поворачивался и поворачивался, пока вновь не остановился на лице Отера.

— Но мы вспомним! — негромко просипел он и вдруг коротко, оглушающе свистнул.

Почти тут же в юношу вцепились крепкие руки, повалили, прижали к земле. Трепыхающийся Отер только и видел, что серое еще небо и темные силуэты пленителей над собой. Да еще медленно приближающегося к нему Ыгбея. В руках которого тускло поблескивал серпик кривого широкого ножа.

Отер почувствовал, как с него стягивают сапоги, как кто-то невидимый прижимает его ноги, не давая ни брыкнуться, ни елозить ими. И только теперь парень осознал, что слова степняка там, во время побега, не были простой угрозой. Вошьют, значит, в пятки волос конский и быть тебе колченогим до конца дней.

От ужаса и отчаяния парень протяжно завыл и стал неистово биться.

Тщетно.

— Беглый раб должен навсегда уяснить, что за все будет кара! Иначе его хозяина перестанут уважать! Перестанут бояться! — От злого шипения Ыгбея юношу забила мелкая дрожь.

— Держите крепче! — бросил степняк кому-то и добавил: — А после я смою обиду рода Ыгбеев кровью наглеца Эгурбея! Держи, я сказал! Волос неси!

От нестерпимого страха в голове парня шумело, сердце готово было выскочить через горло, а протяжный вой сменился не бессвязную брань. Ему казалось, что он уже ощущает пятками прикосновения стали, что вот-вот тусклая железная полоса рассечет податливую плоть, чтобы…