Текла невольничья жизнь Отромунда размеренно и одинаково. Днем заботы да указания хозяина, а по вечерам общее харчевание да разговоры у костров. И лишь по ночам, до того, как удавалось забыться тревожным сном, подолгу глядел юноша в черноту неба, усыпанную частыми искрами звезд, и все думал, думал. Все больше, конечно, о прошлых бедах да ошибках, но нет-нет, да и мелькала в голове мыслишка о побеге. Уж больно не улыбалось ему, вольной душе, провести остаток дней на побегушках у Ыгбея.
За то время, помимо прочего, приметил Отер, что почти все кочевники из племени Хатлы, которые имели при себе невольников, не особо-то и пекутся о вольности рабов. Не было на последних ни оков тяжких, ни кандалов кованых. Может, потому, что большинство из них было из других племен степняков? Как понял юноша, все здесь чтили закон — попал в полон, значит на роду написано быть в услужении. Никого из русичей не встречал он более тут. А, может, потому, что вокруг на необозримое количество верст была лишь высушенная трава и палящее солнце? Ведь верная смерть одному соваться туда. Разве что лошадь…
Присматривался Отер, на ус мотал любую мелочишку, любой слух.
И все ждал.
Дождался.
На одном из ночных постоев обронил уже порядком наболтавшийся и разомлевший Ыгбей, что нынче исходит степь соками, сушится трава, и надобно идти к северным краям. Там, мол, еще хорошо можно табуны выходить. И как бы между делом бросил молодцу:
— Оттуда как раз три дня спорых до твоих земель, урус ллэ! — Он оскалился и добавил: — Тоскуешь, да! Брось это, плохие мысли. Новая жизнь, другая. Как говорил мой отец, да пусть вечно он видит солнце, груз прошлого как гнилая подкова — только мучаться и хромать. Гха?
И, как всегда не дожидаясь ответа, подытожил:
— Да и не уйти тебе. Видел я, что ты с лошадьми как глухой с кобызом (смычковый музыкальный инструмент). Жалко смотреть.
Он потянулся и сонно промямлил, по обыкновению почесывая голую грудь:
— Сон смотреть пора, да! Через выпас там будем. Сочная трава, сытые кони, гха!
И кочевник засопел прямо тут, у костра. Видать, крепко утомился.
Отер же призадумался. Слова степняка разбередили в нем тлеющие угли замыслов побега, встревожили, и теперь он размышлял, стараясь унять колотящееся в груди сердце. Лишь мельком подумал он о том, отчего разболтался про такое кривоногий Ыгбей. Желал ли подразнить молодого раба или же подначивал, проверить хотел? Недосуг было о таком размышлять парню — коль везде козни да злой умысел видеть, так и никогда ни на что не решишься.
И Отер принялся готовиться.
У невольников в племени не было ни своего угла, ни крыши над головой, а потому молодцу пришлось выдумывать, куда же прятать все то, что решил он брать с собой. Благо все же очень большую волю давали рабам славные, но нерадивые воины племени Хатлы, а потому не составляло никакого труда то у одной арбы, то у другой урвать нужные припасы. Где бурдюк с водой, где полоску сухого и жесткого, как ремень, мясца, а где и дряхлую веревку. Все это Отер старался неприметно рассовывать по углам шатра Ыгбея, здраво рассудив, что в одном месте хранить такое никак нельзя, а коль найдут жены аль дети кочевника бурдюк или кремень, то мало ли кто сунул. Барахла много кругом, все в хозяйстве нужно.
От мысли увести коня Отер отказался почти сразу. Во-первых, прав был Ыгбей, не любила лошадиная порода молодца. Во-вторых, все более или менее резвые лошадки словно своим умом жили, верные были хозяевам, признавали только их, и юноша искренне опасался, что чуть что такая ржанием может и тревогу поднять. А на дряхлой кляче или на убоину предназначенной далеко не уедешь, и тут уж коль погоня будет, то разницы нет конный иль пеший, враз догонят. Потому порешил Отер уходить пешком в надежде уплутать. А с припасами три дня можно в степи прожить, коль будут предки милостивы.
Дело оставалось лишь за оружием, но то парень благоразумно оставил на самый последний день. Еще хватятся какого пропавшего ножика или сабли.
За такими вот тайными сборами и проходили следующие дни, и когда караван перевалил через очередной холм, кочевник, сидя на любимой бурой коняке, крикнул:
— Пастбища!
И указал кончиком хлыста куда-то вниз.
Но Отромунд не глядел туда. Он все всматривался дальше, в серую дымку горизонта. Казалось ему, что видит он там приземистые башенки острогов, ребристые частоколы лесов, и даже воздух будто доносил тонкие родные ароматы полей. Конечно, всего этого не было ни видно, ни слышно, но парень уже пропал, мысленно он уже был там. Дома!
Остаток дня прошел в обычных хлопотах, а после весь вечер раскладывали постой. Караван словно тяжелый грузный жук ворочался в низине. Шатры впервые, наверное, на памяти Отера снимались с кибиток, разворачивались. Земля устилалась коврами, разбивались становища и коновязи. И только главный громадный цветастый купол так и остался на невиданной многоколесной телеге. Такую дуру да попробуй сгрузи. Неисчислимые табуны были отправлены в разные стороны на выпасы в сопровождении отроков, и по всему видать, обосноваться здесь планировали Хатлы на несколько недель.
Юноша как мог помогал то здесь, то там, сновал меж навесов, совался пособить, но по обыкновению лишь мешался и отсылался прочь. Ему надо было себя чем-то занять, потому как решил он твердо еще там, на вершине холма, что тянуть более не сможет. Внутри него бурлила помесь тревоги, нетерпения и ожидания. Клокотала, кипела. И казалось ему, что сядь он хоть на миг или же просто остановись, то не удержится, сорвется с места и понесется прочь в степь. Вот потому и докучал он всем и вся и к первым потемкам надоел уже доброй половине постоя так, что был приведен под руки к Ыгбею и препоручен с добрым советом — коль не придержит славный кочевник своего раба, то неровен час этому самому рабу нос и уши отрежут.
Кочевник похохотал, посчитав, что молодой невольник просто опешил от такого величия разбивающегося каравана, но все же осадил Отера и поручил тому чистить казаны.
И Отер чистил. И послушно ожидал окончания ужина семейства кочевника, сидя как на иголках рядом с тихим Укхом. А после на пару с братом по неволе вымакивал со дна котлов черствыми лепешками разводы жира и остатки мяса. И все поглядывал на быстро чернеющее небо. Но самым трудным оказалось дождаться окончания привычной болтовни Ыгбея с его россказнями про былины Степи, про славные подвиги старейшин Хатлы, про легенду о храбром Усбурмаке, который убил вождя псоглавцев в честном бою… Сегодня, как назло, кочевник был особо словоохотлив и угомонился лишь тогда, когда ночные дозоры уже в третий раз выныривали из мрака к их костру.
Благо за все то время, что довелось парню обитаться с караваном, выучил он, как часто являются ленивые ночные обходчики. Однако с большим трудом подавил он в себе жгучее желание вскочить сразу, как сморенный Ыгбей захрапел, и стал выжидать. И лишь когда от дальних шатров послышалось завывание какого-то из привязанных хтхэ, дающее понять, что настала глубокая ночь, Отер неслышно поднялся. Глянул на тихо сопящего под распряженной арбой Укха и двинулся к шатру.
Пора!
На то, чтобы в потемках разыскать схороненные припасы, ушло не очень много времени. Пробравшись к пузатому сундуку, что располагался за тяжелой ширмой в дальнем краю, юноша нырнул в него. То, что он будет не заперт, парень даже не сомневался — в племени вообще мало что держали под засовом, и такое понятие как личные вещи было очень расплывчатым. Надо тебе что? Бери. Только потом на место положи, да! Юноша до того пару раз заглядывал в заветный сундук, а потому точно знал, что искать. Стараясь не громыхать и не шуметь, очень быстро Отер выудил из деревянной утробы небольшой ножик. Тот самый, из великой палаты полканов. Уж больно хотелось юноше забрать свою добычу, так бессовестно отнятую кочевником.
Пробираясь к выходу, Отер бросил взгляд на один из ковров, обильно развешанных по стенам юрты. На нем красовалась кривая короткая сабля, предмет гордости Ыгбея. С миг постояв в раздумьях, парень покачал головой и решил не брать оружие. И тяжесть лишняя, и лишний раз злить кочевника не стоило. Мало ли, где поленится степняк гнаться за рабом, там не поленится мчать за семейным достоянием. Ну его!
Где-то в темноте вздохнула во сне одна из жен, и молодец поспешил прочь. А уже через четверть часа от крайних повозок нырнула крепкая фигура.
Скрылась во мраке ночи. Как не бывало.
Где-то всхрапнул у коновязи бурый конь. Видать, воем мертвеца потревожило.
Ночь в степи — тьма и холод. Казалось бы, лишь несколько часов назад воздух плыл от жары, и все вокруг изнывало под лучами солнца, но теперь все остыло так быстро, что от налетавшего ветра пробирала дрожь.
Отер шел спешно, почти бежал, однако не пускался наутек. Понимал, что силы на большой переход надо беречь. Да и поклажа, пусть и невеликая, а все же добавляла груза. Вокруг него шелестело во мраке бескрайнее море трав, шептало что-то на своем, непонятном человеку, языке. То ли норовило предупредить, то ли насмехалось. Много что чудилось сейчас юноше. То казалось, будто слышит он отголоски приближающейся погони, то виделись впереди огни с дозорных башен родных земель, то чудился вой невиданных тварей в непроглядной тьме. Сердце заходилось в груди больше от волнения, чем от ходьбы, и нет-нет, но парень замирал, будто потревоженный суслик, и какое-то время прислушивался к чему-то. После же поудобнее перехватывал походный узелок и устремлялся дальше.
Ему повезло. Небо было чистым, и серебряный блин луны освещал степь. Иначе можно было легко бы угодить в какой овраг или же лисью нору, а там уж с покореженной ногой точно далеко не уйти. Да и направление так было определить гораздо легче. Помогла тут наука дядьки. За время их странствий старый бирюк не переставал наставлять мальца, как верный путь выискать, как по следам идти, как по дереву определить, какой зверь проходил. Многое, конечно, Отер пропускал мимо ушей аль по обыкновению просто позабыл, но кое-что и осело под лохматой копной волос, запомнилось. И вот гляди ж ты, пригодилось.
Пробираясь сквозь высокую траву, юноша задумался, а отчего же тогда не смог он выбраться после чудесного спасения к тропе торговой? Ведь тоже шел, как дядька учил, небо читал, звезды читал, а все ж заплутал. Неужто степь не отпускала?
Припомнились ему вдруг ночные рассказы Ыгбея, дескать, Ржавая Степь — она живая, а потому все кочевники чтут ее, стараются лад найти. Даже, говорят, собакоголовые нелюди чуют ее, как родную. Потому и неуловимые, словно ветер, внезапные, будто стрела. А еще баял кривоногий кочевник, что в ночных степях водится много чужого, чуждого, что норовит заблудить, прибрать к себе, дабы пополнилось бескрайнее море травы новым вечным странником. Тогда еще Отер подумал, что очень уж это напоминало наших Ырку аль Блуда, да только те все больше желали сразу сгубить, а тут…
От таких мыслей парню вдруг стало не по себе, а под рубаху пробрался вместе с порывом ветра липкий страх. Вот уж не хватало еще в ночи повстречать какую нечисть. И ладно б какая родная, как-никак, своя, норов которой знаешь-ведаешь, а тут? Чего ждать, как укорот найти?
Не ножичком же отбиваться, право.
Невольно Отер тронул единственное свое оружие, висящее на поясной веревке. Близость спасительного железа чуть придала сил, даже наполнила какой-то уверенностью так, что молодец лихо взъерошил непослушные волосы и, улыбнувшись, шепнул:
— Где наша не пропадала! От умрунов ушел, от полканов ушел и от тебя, степь, уйду!
И он припустил еще бодрее.
Когда первые робкие розоватые лучи стали проглядывать из-за края, Отер все же решился на привал. Отыскал небольшую ложбинку, вымоину от осенних ливней, и расположился там. Долго отдыхать он не намеревался, однако ж перекусить да испить воды стоило. В дороге он не притрагивался к бурдюку, здраво решив с небогатыми запасами обходиться разумно, и даже теперь лишь пригубил теплой жижи и долго катал ее во рту. Поел и вовсе лишь крохи, отщип черствой лепешки да тонкий срез темного мяса, чтобы силы пополнить и только. Не хватало еще намяться и потом или животом маяться, или еле шагать с раздутым брюхом. За время полона у кочевников юноша на себе не раз испробовал обманчивость сушеной терпкой конины — вроде и съел-то всего ничего, а потом ходишь час, еле ноги переставляешь от обжорства.
Пожевав наскоро, юноша, сложил все обратно в узелок, завязал его, а после тщательно осмотрел свой постой — не насыпал ли где крошек, не оставил ли чего. И лишь убедившись, что все в порядке, юноша встал, ногой взъерошил примятую траву и выбрался из оврага.
Впереди ждал жуткий дневной переход под палящим солнцем.
По его прикидкам, от возможной погони он оторвался на ночь спорого хода, а значит, коль повезет, то степняки не сразу определят направление. Отер здраво посудил, что Ыгбей первым делом бросится напрямки до границы с русичами, полагая, что раб ринется туда, а потому сам он забрал чуть левее. Парень помнил, что дозоры вдоль Ржавой Степи стоят почти прямо лентой, а потому, коль сменить путь, то все одно можно выйти к родным землям. Разница, может, полдня, зато велик шанс обмануть преследователей. Да и на удачу юноша немало надеялся — ведь близки земли, а значит и дозоры уже ездят. Авось какой разъезд витязей приметит одинокую фигуру. Укроют, уберегут. Хатлы явно не устремятся за рабом всеми боевыми ордами, а потому, скорее всего, пустятся за Отером лишь родичи Ыгбея да, может, те, кому пообещают награду. Немного будет воинов, и вряд ли рискнут они ради одного беглого невольника вступать в сечу с тяжелой конницей русичей. Себе дороже.
Потому и шел молодец бодро, несмотря на непомерно нарастающую жару, и не спускал глаз с горизонта. Уж очень хотелось ему приметить вдалеке блеск начищенных шишаков и алые стяги разъезда. Но один час сменял другой, а вожделенных спасителей все не появлялось.
Палящее светило неподвижно висело уже прямо над головой.
Юноша упорно пробирался к заветной границе. Опять ему почудились родные, знакомые ароматы, нахлынули воспоминания. Подавив в себе тоску, юноша стиснул зубы и ускорил шаг.
«Вернусь! — твердо подумал он. — Дядьку найду! К Избаве вернусь, ножик красивый подарю ей, а там…»
Гул.
Сначала еле различимый, тягучий. Словно далекая гроза стала заниматься где-то за дальними холмами. Однако он все нарастал, ширился, и вот уже под старенькими сбитыми сапогами Отера стала подрагивать земля.
С замиранием сердца юноша медленно, будто во сне, обернулся и застыл.
На фоне рыжей полосы, там, откуда он пришел, чернели, подскакивая, фигуры всадников.
Дюжина, не меньше.
Быстро, очень быстро из крохотных точек превращались они сначала в невнятные очертания, а там и в различимые силуэты степняков. Еще миг, и Отер узнал впереди остальный голый торс Ыгбея, то и дело выныривающий из-за головы бурого коня.
Все внутри юноши оборвалось.
Ыгбей был зол, страшно зол.
Оттого и гнал он верного коня вот уже который час так, что остальные из вызвавшихся родичей еле поспевали следом. Бедное животное, не понимая, отчего любимый хозяин так рьяно, чуть не до крови, рвет поводья, тем не менее чувствовало клокочущую в нем ярость и старалось хоть как-то угодить. Мчало вперед без устали.
Но не бегство уруса невольника так вывело из себя веселого степняка. Нет. Закинув когда-то на привале аркан подначки, он был почти полностью уверен, что раб попытается сбежать. А после, там, на холме перед великим постоем, кочевнику стоило лишь мимоходом заглянуть в глаза уруса, чтобы убедиться окончательно — ждать осталось недолго. Уж больно яро плескалась в очах юноши дымка родных земель.
Тогда Ыгбей был доволен. Любой степняк знает, что урус плохой невольник. И не потому, что дурно работает или ленится, нет! Просто было в этих рослых мужчинах и женщинах, которых доводилось порой пригнать со случайных набегов или разграбления обозов, нечто такое, чего никак не удавалось вытравить ни плетью, ни голодом. Будто и впрямь что-то манило их туда, за край Великой Степи. Звало. И кочевник очень хотел поглядеть лично на этот зов!