Люди молчали.

Все те, кто собрался этой ночью под крышей амбара сельского головы Куделада, не издавали ни звука. Замерли неподвижными истуканами, широким кругом обступив кривую, видавшую виды лавку, заботливо принесенную сюда парой молодцов.

Внимали.

Застыли крепкие бородатые мужи, заложив большие пальцы за поясные верви, хмурились. В их глазах, давно подернувшихся пеленой безнадежности, нет-нет да и полыхали пожарища прошлого. Помнили, они еще многое помнили из того, что слышалось им сейчас в хриплом, давно сорванном голосе говорившего. Того, кто восседал нынче в самом центре амбара прямо на земляном полу, заваленном остатками прелой соломы, будто намеренно не обратив внимания на принесенное сиденье…

Нет. Все было совсем не так.

В этот раз вместо ночи на дворе расплескался день. Серый и унылый, погрязший в дымной пелене. Обычный осенний день, какие тянулись теперь стылой однообразной чередой без конца и края. До самых первых снегов.

Да и амбар теперь уступил место широкому дощатому навесу, под какими любят сиживать селяне долгими вечерами, пока не придет пора разбредаться по своим избам. И молчаливая толпа нынче гомонила наперебой, гудела одобрительно. То и дело раздавался звонкий бабий смех или грубый бас.

— Вот дает!

— Складно заливает!

— Еще!

— Давай еще, скоморошья твоя душа!

Тот, к кому обращены были возгласы, высокий стройный парень с копной черных волос, бритых на одном виске на манер северных набежников, широко улыбался и слегка пьяным голоском давал. Язык его уже заплетался, видать, местные мужички уже успели не раз и не два вознаградить заброду-сказителя кружкой меда за веселые истории, но он отважно боролся с хмелем.

— Былину о дураке давай! — горланил лысый дядька с обожженными руками кузнеца.

— О дураке давай! — вторили ему двое крепких молодчиков со свернутыми носами, явно деревенские повесы.

— Еще раз? — с пьяным прищуром поставил руки в боки парень и тряхнул волосами.

— Да-а! — громыхнуло со всех сторон. И сказитель, будто того и ждал, вновь взял в руки кривые старенькие гусельки. Тренькнул залихвацки.

Когда ты дурак — тебе все нипочем.

С тебя, мой дружок, взятки гладки.

Поманит дорога судьбой-калачом…

На то дураки зело падки.

Пусть пыжится в злобе коварный Кощей,

Пусть бьется в падучей от страха.

Дурак завсегда и быстрей, и ловчей.

И любит его доля-пряха.

Смех и выкрики ненадолго заставили сказителя прерваться. Вновь забулькал в подставленную кружку мед. Вновь задергался парень от множественных шлепков по плечам, не упустив меж тем уже не первый заигрывающий взгляд весьма видной русоволосой девицы, что недвусмысленно намекал, что этот день на похвалу может быть далеко не исчерпан.

Шикнул на разбушевавшуюся толпу толстый дядька в деревянном обруче-венце старосты. Тут же нехотя стали все угоманиваться, а парень продолжал.

Хоть в чане дурном под пшеничной копной

На мысли бывает не густо.

Но доброе сердце Кощею даст бой,

Чтобы было костлявому пусто!

Что желчь ядовитая — сладкая ложь,

В отраве друзьям быть врагами,

Но дай дураку в руки правильный нож —

Вжик, вжик и прощайся с руками.

Вновь взрыв хохота, и опять старосте пришлось долго успокаивать селян. Глупая веселая напевка, что гуляла в последнее время по всей Руси, уж больно пришлась по нраву народу, причем всем — от самых захудалых деревень, затерянных в дремучих лесах, и до княжьих дворов в стольных градах.

Да и что говорить, коль в незатейливом мотиве неизвестный автор выплеснул всю радость, что теперь отзывалась в каждом. Потому как тот самый герой песенки принес на земли самое главное — надежду. И не столь важно — было ли все так на самом деле или нет.

Главное, что было. И это успел познать на себе чуть ли не каждый от северных земель волотов до диких рубежей Ржавой Степи.

Потому как все реже и реже стали возвращаться неупокоенными упырями да мертвяками покойные родичи, все меньше стали бродить гулящие трупари да костомахи, и даже, говорят, умруны перестали совершать набеги на остроги и, переругавшись друг с другом, расползлись обратно по своим норам лесным. Последнее, конечно, привирали, но верить уж больно хотелось.

Поначалу-то оно совсем диковинно было, и потому народ, привыкший за добрых две дюжины лет к новому укладу, все же рубил покойников да ставил ловушки в домовины, но…

Что-то поменялось в мире.

А там и слухи подоспели. Сначала тонкими ручейками да пересудами, а потом уж и волхвы-гадатели подтвердили, и волшбари княжьи, мол, вновь стали дорожки в Лес открытые. И пусть не всем пока было то доступно, а вот нате. Да и сказания все вторили, дескать, некий витязь решил исправить старую несправедливость, да и пошел закрывать раскол. Один! А при себе ничего не имел, кроме ножика волшебного. И надо ж было в какой-то корчме, кто-то, заслышав про такое, брякнул: «Ну дурак!»

Так и пошло. Вот с легкой руки и привязалось прозвище к богатырю безымянному — Дурак. Да и то верно, какой же умный полезет такую глупость вершить. Слышали? С ножиком! Ха-ха!

И смеяться-то смеялись, а все больше с уважением, а где-то и с завистью. Потому как выходило, что сладилось у Дурака все. Хоть и выпало на его долю немало бед и злоключений. И водил его, блудил подлый Кощей, которому он в наказание лапы его поотрубал да в пропасть раскольную скинул. И любимая его погибла от рук предателей. И то ли дядька, то ли тятя его сгинул, помогая… А там уже от села к селу, от города к городу каждый сказитель норовил добавить что от себя, и вскоре Дурак уже боролся с летающими змиями трехголовыми, отбивался от птиц железнокрылых и отрывал голову великану Верлиоке. Причем все это одновременно, при этом не забывая целовать в уста сахарные спящих заколдованных красавиц. В общем, обрастали слухами сказания, напевал песнявки народ, потихоньку погребя под собой саму правду.

Вот и сейчас резвились селяне под озорной напев, не особо вникая в суть. Ведь главное что? Что ножиком гада подлого чик. И чтоб в пропасть! А коль почившего деда аль ушедшую после горячки сестру можно теперь спокойно на погост снести, а не ожидать их каждую ночь обратно, то оттого мотив трижды веселее.

Везде добро.

За всем этим разгулом никто и не обратил внимания на странную парочку, что сидела на завалинке у дальнего забора и, несмотря на промозглость, не собиралась под навес.

Слушали в отдалении веселого сказителя. Кивали. А что особняком уселись? Так то у каждого своя потеха. Пусть их.

Одной из них была статная женщина. Была она не то чтобы громадна, но ростом могла бы поспорить с самым высоким мужчиной деревни, если не с княжьим витязем, куда, как известно, брали только богатырской стати. Одета была она просто, но богато. По серебряным височным кольцам, по искусно вышитому узорами да оберегами сарафану цвета мокрого сена, по роскошной двурогой кике никак нельзя было ожидать встретить такую особу в захудалом селе, а вот поди ж ты. Небось, какая барыня проездом на постой задержалась переночевать аль распутицу переждать — да вот и вышла послушать, что за шум. Вон, даже с собой и служку прихватила. Щуплого, худого как жердь мальчонку годков осьми от роду, похожего на изможденного кузнечика. Хоть и одетого нарядно, в алый кожушок да поясом плетеный. Под стать хозяйке.

Сидела боярыня, щурилась довольно, слушала долетавшие обрывки строк.

…За хвост свой змеиный заставил кусать,

В гузно напихал ворох шишек.

Хохот.

— Славно поет, — мурлыкнула рослая баба и звякнула височными украшениями. — Как думаешь, Крив? Может даже лучше тебя?

Мальчишка лишь покосился и презрительно хмыкнул. Мол, вот еще. Баба укоризненно посмотрела на него и вздохнула:

— Своенравным ты стал, заносчивым. Много воли я тебе даю, мальчик. Ох, много. Но что уж поделать, слаба я сердцем, иду на поводу у вас.

Она притворно запричитала, но, поняв, что служке ее кривляния не интересны, разом оборвала себя и повторила с серьезным видом:

— Славно поет. Вот только не складывают пока песен про то, что Быль и Небыль воедино сливаются, что кружение нечисти все больше явью становится, и нет-нет да и пробежит по улице по своим делам хлевник, аль видно, как копошится на берегу шишига. Про то, что теперь каждому деревенскому болвану разглядеть можно, что раньше одни только ведуны могли высмотреть…

— Людям надо хоть немного порадоваться, — пожал плечами Крив, любуясь на свой поясок.

— Это да, это да, — охотно согласилась баба и поправила кику. — Да и кто знает, может и это к добру. Мало ли, что выйдет. Ладно все складывается.

— Прямо ладно? — не преминул подначить мальчишка, который явно потерял всякую осторожность. Видать, чуял, что хозяйка была в прекрасном расположении духа. Та широко улыбнулась и пропела:

— Чернокнижник, конечно, дел натворил, но… Тем занятнее будет. Что-то выйдет из этого.

— Тебе лишь бы резвиться, — буркнул Крив и вдруг дернул осторожно хозяйку за дутый рукав. Спросил с неожиданной робостью: — Скажи вот, я все в толк не возьму, как парень-то из Пограничья выбраться смог? Как брешь открыл? Только не говори, что с помощью яйца волшебного да силы любви истинной. Эти сказки оставь вон этим…

Он брезгливо кивнул в сторону навеса, полного народу.

Баба хитро прищурилась одним глазом, отчего вдруг стала сильно смахивать на калечную, и спросила:

— Не догадался? Даже ты? А ведь ты один из моих лучших последышей. — Но видя, как Крив стушевался и насупился, смягчилась: — Ладно уж, скажу. Дурак наш не простой. В нем ох как много намешано. Лучшее от всех взял.

Мальчик непонимающе уставился на хозяйку. Она же слегка развернулась на завалинке и неспеша, с лаской в голосе, продолжила:

— От мамки, что Ягой побыла, взял чутье потаенное да связь с Лесом. От тяти… Да не смотри ты так, не от купца который, а от родного, взял наследие древнее да кровь нужную. Чуешь?

— Кровь нужную, кровь нужную… — пробормотал задумчиво мальчик, и вдруг лицо его вытянулось, глаза от удивления широко распахнулись, и он прошептал:

— Это… выходит…

— Да, — кивнула Лихо. — Внучок мой, выходит.

Она широко улыбалась и слегка кивала в такт далекой мелодии.

— Складно поет, — промурлыкала она и рассмеялась, глянув на продолжающего сидеть в потрясении мальчишку.

Заморосил мелкий осенний дождь.

Январь–Март 2026