Уж неведомо, сколько проплутали они по лесам темным, болотам топким да дорогам пустым. На Руси и так нечасто встретить можно путника, потому как опасное это дело — выходить за ворота деревенские, а с приходом осенних стылых ночей так и подавно. Вот и вынужденным странникам за все то время не попалось ни разъезда конного, ни обоза торгового — нынче замерло все до первых снегов, что прибьют распутицу, скуют морозами непролазную грязь. Но притом, слава чурам, не докучали и мертвяки всякие да нечисть одичалая. Не лезли упыри да трупари, не шкодили луговички и кикиморы. Даже завалящий боровичок не норовил на постое умыкнуть из котомки краюху хлеба. Хотя тут оно, может, и понятно: кто бы в здравом уме, будучи даже нежитью, полез к такой странной троице? Небось, от колдуна уродливого за версту несло волшбой. Да дух Избавы…

При мыслях о княжне Отер все больше впадал в кручину и печаль. Стал он теперь молчливым да смурным, а на привалах обменивался лишь пустыми фразами с дядькой. Разве что нет-нет да и прилипал, будто банный лист, с расспросами к Хануру.

Не раз и не два отбрехивался колдун от юноши. И так, и эдак оттягивал разговоры да расспросы, а все же пришлось однажды держать ответ.

Случилось это темной ночью на одном из постоев. И вроде было все как обычно, развели огонь, натаскали хворосту для костра да веток для лежки (не в грязи ж лежать, право, а леса нынче мокрые) и расположились в круг, перекусить, значит, да ко сну готовиться. И надо ж было ведогоню Избавы вновь мелькнуть, метнуться неподалеку от Ханура дымкой призрачной, о себе напомнить.

Тут-то парня и прорвало.

Долго, видать, копилось, бурлило внутри.

Выпалил все он колдуну как есть. Что на душе лежало, что терзало. Да и прижал буквально к стене Ханура, припечатал, мол, отвечай на все без утайки. Иначе, клянусь предками, ни шагу более не ступлю.

Вот тогда и хватило черному глянуть лишь один раз в глаза парню, чтобы понять — придется. Вздохнул он, дернул щекой, шрамом зазмеившись, да начал по порядку.

— Ведем мы, как ты уже смекнул, княжну в Лес. То ты разумеешь. Равно как и то, что раньше пройти к нему можно было через Пограничье. Сени из мира живого в царство Мары, во владения Кощеевы. — На краткий миг Ханур дернулся, как от удара, и что-то забормотал себе через плечо. Однако быстро охолонулся и продолжил: — В старые времена, до раскола этого проклятущего, водили почивших Яги прямо до опушки Леса. Под ручку, ласково. Этот, вон, знает. Тебе, старик, небось на погосте пропуски давно ставят.

Он кивнул в сторону сидящего чернее тучи дядьки и невесело хохотнул.

Никто не поддержал, а потом колдун свел брови и стал вещать далее:

— А Пограничье оно ж как… — он замялся, силясь подобрать нужные слова, и стал делать в воздухе непонятные движения узкой ладонью. Словно пытался что-то изобразить. — Как… Да что твой жир на воде. Ходит пятнами, крутит туда-сюда. И где-то граница та потоньше. Вот нам-то и надо сыскать такое местечко.

В навалившихся сумерках ухнул филин. Ханур отвлекся. Долго и настороженно вслушивался в темноту леса. Отер переглянулся с дядькой в недоумении: вот уж не походил колдун на того, кто будет бояться хоть чего-то, что во мраке крыться может. Такому впору самому в потемках хорониться. Да он и хоронился, коль вспомнить родное подворье Отера в Опашь-остроге.

Урод меж тем вновь бросил что-то невнятное куда-то вбок, бешено сверкнул глазищами и тут же как ни в чем не бывало продолжил сказ:

— Когда-то я знавал, как сыскать такие местечки. И даже одному дурню путь-дорогу туда указывал, — колдун при упоминании об этом скривился так, что молодцу показалось, будто вся его угловатая узкая морда пойдет трещинами, полопается, а пресловутый противный шрам и вовсе уползет куда-то за воротник. Явно то воспоминание не было самым добрым в странной жизни щуплого колдуна. Он опять что-то забубнил и на этот раз взять себя в руки смог далеко не сразу. Отеру даже показалось, что в отблесках костерка разглядел он испарину, проступившую на лбу и крючковатом носу Ханура. Но вот он отдышался и просипел: — Вот туда-то мы и идем. Авось, есть еще грань хлипкая. Брешь.

— Коль нынче все закрыто наглухо, то какая уж разница, где в стену ломиться? — пожал плечами Отер. Он слушал внимательно и всеми силами старался понять заумные и путанные речи колдуна.

— Это, юноша пылкий, — протянул Ханур, — только в стародавние времена богатыри могли. Чтобы хе-хей да напролом. Да Ягу за шкирку, веди, мол, старая, показывай путь. Им-то вообще закон неписан был. Ни от Были, ни от Небыли. Ты уж явно не богатырь. Хоть и крепкий на вид. И такой же дурной.

Пока Отер размышлял, обидеться ему или же польститься, Ханур пробормотал еле разборчиво:

— Да еще ведуны могли тропинку проложить… Да только где ж их теперь сыщешь. Правда, видал я при Осмомысле одного. Сразу приметил. Да только червь то, слизь, а не ведун. Да и… — Он вдруг резко оборвал себя и разом умолк.

Дядька и Отер не обратили на то особого внимания и не расслышали, как колдун зашипел чужим голосом:

— Совсем что ли последнего ума лишился? Разоткровенничался, как на поминках. Еще б выложил, что пришлось нам приморить ведунца того, дабы не учуял он силу нашу да не нашептал Отромунду лишнего. Аль друзей себе завести решил?

— Без тебя знаю. Не лезь! — огрызнулся Ханур и тут уже поймал на себе вопросительные взоры спутников. Махнул рукой, пустое, мол.

Тьма навалилась на опушку, где разбили ночлег странники. Налетел холодный ветер, загудел в кронах высоких сосен. Порой он спускался и вниз, к костерку, и от резких порывов сидящие у огня невольно кутались в походные плащи и тянули руки к трепещущим рыжим язычкам.

— Так, а как мы брешь-то откроем? — чуть погодя задумчиво спросил Отер. — Коль даже ведогони не могут пройти, да и Яги не водят…

— Так, это… — замялся Ханур, — силой любви крепкой. Оно ж как завсегда самое сильное дело.

Он вновь стал пытаться что-то изобразить в воздуха, шевеля пальцами, и все бормотал:

— Есть у нас живое… И неживое есть. А меж ними любовь крепкая, что их одной лентой скрепляла, будто на свадьбе. Которой не случилось… И та любовь, значит, силой невиданной обладает, что открыть может заветный проход… Ты сказок что ли не слыхивал?

Последнее Ханур прорычал зло. Он явно сбился и запутался, а потому и у Отера, и у бирюка не осталось и тени сомнений, что сам колдун мало представляет себе их дальнейшие действия, надеясь на «авось».

Понимая, что несколько заплутал, Ханур пожал узкими плечами и выдохнул:

— А там уж как попрет. Сам понимаешь, такое после раскола никто не пробовал. И я совру тебе, коль скажу, что точно знаю, чем все обернется. — парню даже показалось, что в этот раз черный говорит почти искренне. — Да только я все, что от меня зависит, сделаю. Избаву-девоньку проводим!

Он пожевал сухими губами и с шумом почесал клочковатую бороду.

— Да и что мы теряем, — внезапно весело крякнул Ханур. — Коль не получится ничего толком, то отпустим ведогонь княжны. А дальше уж пусть мечется, как и прочие. А уж в Опашь-остроге, думаю, найдутся удальцы порубать венценосную упырицу. Не впервой, чай.

И он с хитрым прищуром зыркнул на опешившего от таких слов Отера. Его стрела вновь попала в цель. Парень насупился и сжал кулаки. По всему его виду сразу было ясно, что он в блин расшибется, а доведет любимую до леса. Одна мысль об ужасной участи, что ожидает ее, терзала его крепко.

Ночь плыла над миром тихой водой.

Догорал костерок. Затихло все в лесу, и теперь не ухал филин, не шуршали меж коряг гады, да не сновали ночные животинки. Все погружалось в дрему. Путники еще немного порассуждали о пустом, но от Ханура почти ничего нельзя было более добиться, а потому вскоре все трое развалились на ночлег.

Тихо шипели затухающие угольки и в алых робких отблесках нет-нет да и мелькал зыбкий силуэт хрупкой девицы.

* * *

Через три дня пути выбрались они на пригорок.

И не было в нем ничего приметного, мало ли на бескрайних просторах Руси Сказочной таких средь лесов топорщится. Прошли бы Отер и дядька да не глянули, однако ж колдун остановился как вкопанный.

Долго, очень долго принюхивался Ханур, бормотал себе под нос что-то. После же начал рыскать, круг за кругом наворачивая да все приговаривая:

— Здесь. Здесь было. Чую!

После чего он опять замер. Выудил из-под длинного тряпья неведомо где сокрытую до того котомку и долго в ней копался, пока не сыскал нужное. Молодец и бирюк увидали, что было то всякое барахло чаровское. Часто такое можно было при знахарках да ворожеях наблюдать. Сушеные лягушачьи лапки, гребни черного петуха, какие-то кривые палочки, перетянутые нитками, клыки невиданных зверей, ржавые кругляши да… Чего там только не было. И всю эту мелочь Ханур тут же в беспорядке раскидал прямо в жухлую траву. Стал громче бормотать что-то.

Отер не мешал, здраво рассудив, что уж лезть к колдуну в колдовских делах его будет совсем дурной затеей. Дядька же, встав рядом, хмыкнул неодобрительно.

— Не спорю, — кивнул парень, невольно залюбовавшись, как узкие ладони Ханура споро снуют над раскиданным барахлом, перекладывают в одном ему ведомом порядке. — Не верю я чаклуну ни капли. Тоже мне, заботливый нашелся. Явно у него своя корысть есть… Да только коль поможет он сыскать проход, то другого нам и не надо, верно?

Бирюк заворчал было, но тут колдун вдруг вскочил на ноги и радостно завопил:

— Да! Говорил же, помню! Помню! Тут было. Неподалеку! А вы не верили.

При этом обращался он явно не к спутникам, а как будто бы к себе. Однако ж Отер и дядька, что за эти дни порядком привыкли к взбалмошному поведению урода, лишь пожали плечами и припустили следом за внезапно рванувшим с места колдуном.

И впору было поспешать, потому как Ханур оказался неожиданно прытким, и стоило большого труда не упустить из виду меж деревьев мечущиеся черные крылья тряпья.

Но, против ожидания, беготня эта порядком затянулась. Ханур то останавливался, вслушиваясь в одному ему ведомые звуки, то менял резко направление, словно заяц, то вовсе разворачивался и мчал обратно.

Так продолжалось чуть ли не до самого заката, и Отер хотел было нагнать обезумевшего колдуна да отвесить крепкий отрезвляющий подзатыльник, когда тот вдруг выскочил на длинную просеку и остановился.

В вечернем зареве пустырь казался ржавым и словно медленно заполняемым густой алой пеленой заката. И стало оттого молодцу жутко. Повеяло в этом месте чем-то чуждым, страшным, от чего любая живая душа бежать готова.

— Тут, тут! — шептал Ханур, брызжа слюной на встопорщенную бороду. — Вовремя поспели. Как раз к закату! К закату! Да! Есть время, Отер, сын купца Вала, есть время! Здесь вскрывать надо! Здесь тонко!

— А что к закату-то? — брякнул порядком запыхавшийся парень, и колдун, который за их недолгое знакомство растерял изрядную толику спокойствия, затараторил:

— А-а-а! Вот тут-то и заковыка! Думаю, что надо не просто так ломиться, а пробовать на стыке входить. Когда день и ночь местами меняются, когда нынешнее сменяет былое. Вот! Вот тогда-то и должно сладиться!

С этими словами колдун вновь припал на колени и стал с усердием чиркать ножиком по земле. Он резал сухую траву, вскапывал комья грязи, скрежетал лезвием о попадавшиеся камушки и все бормотал, бормотал что-то.

Отер и дядька благоразумно решили не приближаться покамест, дабы не мешать странному обряду (да и себя поберечь, а то мало ли), а потому стояли поодаль.

Ханур копал.

Осеннее стылое солнце заваливалось за гряду черного леса. Тени становились все длиннее, рыжие пятна на стволах деревьев уступали места сиреневым кляксам, а просека медленно погружалась в сумрак.

Колдун копал.

Делал он это все быстрее. Движения его стали рваными, дергаными, он то и дело озирался на неумолимо падающий прочь огненный блин и все рыл, рыл. Бормотание его сменилось сначала на хрип, а там и на визгливый крик:

— Почему? Почему не ладится? Вот баба мертвая, дух ее. Вот живой суженый. Что, что еще надо?

Врезался раз за разом черный от грязи нож в землю, летели влажные комья, марали узкие сухие руки колдуна.

— Почему? — шептал, чуть не рыдая, щуплый колдун, уже возя вокруг себя, будто стараясь выискать, схватить.

И вдруг тут же ответил сам себе чужим глухим голосом:

— Оплошал ты! Оплошал! Мы знали, что дурная то затея…

— Замолкни!

— Зря шли, время зря теряли. Доверился ты ей, а не стоило…

— Не тебе меня поучать! Я, я главный!

— Коль был бы, то разве пошел бы на поводу у…

— Заткнись!

Колдун уже метался в бреду. Нет, он не копал больше. Теперь он брыкался в грязи, размахивая ножиком, словно норовил попасть в кого-то невидимого и ненавистного. Глаза его горели лихорадочным огнем, на губах выступила белесая пена, и казалось, что вот-вот его хватит удар, он обмякнет и затихнет навеки, но нет. Ханур бросался в атаку вновь и вновь, рассекая пустой воздух и не в силах достать невидимого врага.

Отер, который до того с ужасом наблюдал за тем, как черный сходит с ума, шагнул было вперед, но тут дядька придержал его и покачал головой. Оставь, мол.

Молодец выдержал взгляд пестуна и ответил хмуро:

— Негоже так человека бросать. Даже если и не добрый он. Да и без него нам уж точно не сыскать тропинку в Лес.

С этими словами он рванул, чтобы схватить мечущегося колдуна, скрутить, успокоить, чтобы тот отдышался, и когда до припадочного оставалось не более пары саженей…

Он уже видел это. Видел это когда-то… Там. Среди ночного бурелома. И стояла на поваленном бревне бешеная девица-варяжка…

…Стоило парню шагнуть чуть поближе, как ночной воздух вокруг задрожал, пошел зыбкой рябью.

Будто камень в воду стоячую бросили. А уж дальше…

Со всех сторон темнота ночи начала рваться. Ширились, разверзались, словно раны, прорехи, растягивались в стороны драными неровными краями, и казалось, будто лоскуты мира свисают лохмотьями…

Ханур в изумлении застыл, уставившись во все глаза на появляющиеся из ниоткуда разрывы. Он переводил взгляд с рваных прорех на Отера и обратно и повторял раз за разом:

— Так ты… и есть отпор. Одноглазая и тут знала…

Молодец покосился на колдуна и сокрушенно покачал головой, явно полагая, что Ханур все никак не пришел в себя, после чего разом поднял потрясенного чернеца, хлопнул его по плечу и сказал одобрительно, кивая на подрагивающие провалы:

— А ты силен, колдун. Надо же, открыл! — И он махнул уже дядьке, проорав: — Пошли что ли Избаву провожать. За тем и явились вроде!

С этими словами парень резко выдохнул, будто в стылую воду собирался, и одним махом нырнул в ближайший проем.

Следом сиганул и бирюк.

Ханур во все глаза глядел на дрожащее марево и что-то бессвязно бормотал.

Там, за зыбкой грядой, виднелось серое туманное нечто…

Пограничье.

Глагол II

Те, Кто Здесь кричали наперебой, не давали мне сосредоточиться, опомниться. То один, то другой выступал с нападками, каждый словом будто бил в грудь, толкал, норовил уронить. Град обвинений и упреков сыпался со всех сторон, но и я не собирался валяться в грязи, как побитый пес. Во мне кипела ярость — чтобы приживалки бестелесные, что по прихоти судьбы вынуждены были во мне обитать, да еще и указывали хозяину, как быть да как жить?

Я! Я Кощей! Я один достоин!

И я кричал в ответ. Я загонял разнузданных духов по своим темницам, запирал засовы и с наслаждением вслушивался в приглушенные проклятия. Я тащил волоком каждого из Тех, швырял во мрак узилищ, бросая вослед ответную брань.

Я наведу порядок! Ишь чего удумали!

Я власть!

За всей этой междоусобицей я вовсе не заметил, как мир вокруг стал меняться и с запоздалым удивлением обнаружил, что-то там, то здесь появились разрывы мира. Неряшливые иссечения с болтающимися лохмотьями, похожими на драную кору после лап медведя…

Удивление мое было неподдельным. Уж кого-кого, а меня-то вряд ли можно было поразить каким чародейством или внезапными сломами. Тому, что видывал Пограничье, кто сидел на троне острова Буяна, кто целовал в уста бледные саму Мару, а жизнь и смерть путал местами, кто… В общем, не оттого я нынче замер с раскрытым ртом, глядя то на провалы волшебные, то на оказавшегося рядом юнца. Удивительным было то, что я к тому чаровству не имел ровным счетом никакого отношения.

Вот прям нисколечки.

И оттого все мои обряды, все знания и потуги казались еще более бесполезными и жалкими, потому что…

— Так ты… и есть отпор, — проблеял я рассеянно, и в голове моей стало мутиться еще больше. — Одноглазая и тут знала…

Я видел, как дылда, что поднял меня миг назад, таращится на меня и с ужасом читал в его глазах… тревогу. За меня, значит? Внутри громыхнули от множества ударов стены темниц, и многоголосый хохот оглушил меня:

— Хах! Братцы, вы поглядите! И это Кощей? Ради этого мы из века в век растили и множили нашу силу?

— Что дальше? Жалеть он тебя будет?

— Не для того я в свое время зарезал собственного брата, чтобы…

— Позор!

— Позор!!!

Я еле держался на ногах. Волны стыда и гнева хлестали со всех сторон, норовили уронить, погрести под собой, навеки погрузив в пучину безумного отчаяния, и когда я почти сдался, до меня долетели слова.

Слова сопляка:

— А ты силен, колдун. Надо же, открыл!

И тут я понял. Он… он думает, что это сделал я! Дуболом и не догадывается ни о чем, даже не подозревает!

От удара я все же чуть не покатился кубарем и запоздало сообразил, что это детина лупанул меня по плечу. Подбодрил, мол. А там уж не успел я и опомниться, как он и его служка-падаль в драной кольчуге уже нырнули в лаз Пограничья.

А я стоял ни жив, ни мертв (как бы дико это по отношению к самому себе не звучало) и молчал.

Где-то внутри голосили наперебой Те, Кто…

— Вот, что Лихо имела в виду, — надменно цедил Тот, Кто Думал. — Детина и есть мостик. И может открывать щели Туда. Но как?

— Чем-то он такой волшебный, — задумчиво клацнул костяной челюстью Тот, Кто Знал. — Хоть и сам не знает того…

— Да уж, умом он явно не блещет, — вмешался Тот, Кто Умеет. — Но непрост, ох непрост. Хотя, при нем такой дядька, что можно было б догадаться…

— Крепко надо думать… — начал было Тот, Кто Помнит, но я оборвал этот балаган и прошипел:

— Кончай балаболить! Неровен час захлопнется калитка — останемся тут куковать. А с нами и девка.

И с этими словами я нырнул в ту же щель, где не так давно пропали детина и его нянька.

От круговерти почти сразу начало мутиться в животе.

Уж не знаю, всегда ли так было при переходе в Пограничье у теж же богатырей да ведунов или же после разлома, но удовольствия и потехи в этом было чуть. Я-то видел серую «полосу» только уже по ту сторону — благо становление Кощеем через Пагубу позволяло обойти все эти муки чаровского умирания, препирания с Ягой и прочих радостей обычного смертного. Потому такой переход для меня оказался в новинку и, надо сказать, весьма неприятную.

Перед глазами проносились обрывки каких-то видений, слышались чьи-то голоса (на этот раз даже не моих докучливых сожителей), мелькал хоровод незнакомых лиц. Порой я успевал заметить узкие прорези других щелей, прочих переходов, и все они вели в самые разные места. Было их немало, а потому закралось у меня сомнение, что стена чуть начинает давать трещину, не такая уж и крепкая оказалась ловушка одноглазой, выходит?

Тело мое (если оно было сейчас) мотало из стороны в сторону, кидало как соломенную куклу и норовило вышвырнуть в мельтешащие кругом лазы, однако же не успел я толком пообвыкнуть к подобной чехарде, как вдруг обнаружил себя стоящим преспокойно на земле.

Кругом было так, каким я и помнил Пограничье — серая бескрайняя гряда редкого леса, без просвета, без красок, без звука. Однообразные высокие стволы деревьев уносились в густой стоячий туман, и во всем этом вечном бездвижье еле ползущие по низкому небу облака казались мчащими во весь опор.

В голове вновь загудело, а в животе помутилось, и я невольно присел прямо где стоял, на густой ковер сухих хвойных иголок. Через пару мгновений же, как удалось мне прийти в себя и собрать мысли в кое-какой ряд, то обнаружил я и своих спутников — и детина, и его нянька стояли неподалеку и растерянно озирались.

Еще бы, дурни впервые небось в таком месте. Я не отказал себе в мелком удовольствии хихикнуть.

— Честно говоря, — раздался рядом голос Того, Кто Помнил, — я не верил, что нас вынесет в одно и то же место. Думал, что искать будем потом этих межеумков по всему Пограничью.

В ладонь больно кольнула одна из сухих иголок, и я долго с удивлением разглядывал руку. Будто впервые увидел.

— Получилось, и ладно, — задумчиво протянул Тот, Кто Видит. — А дальше что? Дубинушка проход открыл, но это только крыльцо. А нам еще в двери стучать. Да и вообще, что поделывать будем?

— Лихо нас в который раз объегорила. Водит, как хочет… — затянул Тот, Кто Хочет, но его прервали.

— Тут-то глазу ее не дотянуться, — хитро прищурился Тот, Кто Знает. — Не оттого ли она чужими руками жар и загребает? Что сейчас, что тогда с ведуном этим…

При последних словах в груди у меня все сжалось, а шрам на щеке неприятно заныл. Помнил, гостинчик, от кого достался. Но я решил покамест не прерывать кощеев, а потому так и сидел, слушая, к чему же приведет такая беседа.

А коль детина и нянька поглядят? Так мало ли. Щуплый колдун после такого перехода отдышаться пытается да в себя прийти.

— А коль она тут не имеет власти, то… — негромко спросил Тот, Кто Помнил.

— То и мы можем кой-чего, — гнусно хихикнул Тот, Кто Знал. — Сама ж она нам мыслишку-то подкинула занятную. И давайте будем честны, не раз мы ее думали.

— Уговор с одноглазой выполним, да только по-своему, — прошептал я, понимая уже, к чему ведут кощеи. — Зачем нам на трон Мары возвертаться, трупом неподвижным сидеть, череду душ сторожить да у Белой Невесты на посылках быть, Яг новых наготавливать? Когда можно тот мир и этот слепить воедино. Власть нашу полную сюда на силках притащить! Быль и Небыль в один мякиш скатать, да так, чтобы кружение любое явью стало. А уж тут-то мы найдем, куда нашу силушку применить, как власть держать!

Кощеи внутри одобрительно заголосили, и даже я не удержался, захихикал меленько, потер руки.

Что ж, дело оставалось за малым — протащить детину до самой кромки Леса. Ну да тут мне проблем не виделось, благо при нас был ведогонь девки княжны. А уж его-то тянуть будет к краю так, что только успевай бежать. А что не пройдет? Так то пока не наша забота.

Я медленно поднялся и отряхнул свои лохмотья от налипших иголок.

— Глянь, получилось, Отер, сын купца Вала, — я постарался улыбнуться как можно добрее. Вышло плохо. — А ты сомневался. В Пограничье мы, в самом, что ни на есть.

Детина с растерянной радостью закивал патлатой башкой и часто заморгал. Дубина и есть.

— Да только это не самое сложное. Теперича Избавушка нас провести должна, до самого Леса. Тропку указать. Потому как это мы, считай, даже на двор не вошли, а так, в калитку постучались…

Нянька детины нахмурился и пробубнил зло:

— Когда гости незваные в ворота ломятся, то хозяин и собак спустить может…

Я с ненавистью поглядел на гнусного дядьку и, еле сдерживая желание врезать со всей мочи черной молнией прямо в драную кольчугу, прошипел как можно спокойнее:

— Нет хозяина дома, не тревожься!

— Хозяин, — раздался внутри меня глумливый смешок Того, Кто Умел, — он по Пограничью с двумя баламошками шляется, путь домой ищет, откуда его вышвырнули…

Я стиснул зубы до скрежета и ничего не ответил.

Пора было идти, нечего живым подолгу в Пограничье засиживаться.