Когда кончилась ночь и выкатил бледный жуткий рассвет, полный зловещего тумана, они так и не поняли. Да и толку с этого было чуть — теперь вместо тьмы весь лес утопал в густых клубах белесой дымки, густой как кисель.

Порой путникам казалось, что в нем кто-то рыщет, мечется жуткими тенями меж стволов деревьев, всматривается к будущих жертвам, но отчего-то медлит. Играет? Забавляется?

Они не знали ответ и шли с упорством обреченных все дальше и дальше. Чувствуя на себе пристальный взгляд, понимая, что им нипочем не сойти с тропы Блуда. Не задобрить гнусную нечисть, не уболтать. Уж больно не любил лесной дух путников, и горе тем, кого вовлекал он в свое кружение. Отер припомнил, как рассказывали старики, что раньше-то таких вот негодников лешие в узде держали, не давали пакостить. Для того часто присматривали за Блудами младшие лешачки, и коль что, то быстро укорот находили. Но, как говорил дядька, раньше и трава была зеленее, и бабы сисястее, и копье острее. Так что, если честно, то оба они совершенно не знали, что делать.

Так дни сменялись ночами, и обратно. Хотя и прошло по прикидкам юноши не более нескольких часов, но захороводило их так, что очень быстро оба потеряли какой-то счет времени. Шли и шли, куда глаза глядят сквозь рябь сменяющейся тьмы и тумана.

Порой даже Отеру стало казаться, что не такая уж плохая затея вернуться к купцам. Сесть у костерка неживого да и встретить участь свою в молчании. Все лучше, чем ноги бить. Торговые мужички, видать, немало тут сапог истоптали, вон все рваные были да чумазые, а и то не выбрались. Поначалу юноша даже хотел поделиться своими мрачными мыслями с дядькой, да только одного взгляда на хмурого бирюка хватило, чтобы отбросить ту затею. Уж больно не хотелось получить древком копья по спине.

На третью ночь разнылась рана. Причем ведь ни с того, ни с сего. А ведь Отер уже и думать о ней забыл, разве что так, когда зацепишь ненароком, дергала, а тут нате! И ведь разбередилась так, что аж мысли дурманились.

Впрочем, они все это время и так были, будто лягушка в сметане — барахтались вяло, дергались, да и ко дну. Да и что уж — ладно бы мешала боль спать аль отдыхать, так нет. За все то время, что ушли они с полянки, оба не сомкнули глаз, не присели. Будто на привязи кто вел их, тянул, заставляя забывать про привал и еду.

И вновь луна выныривала из-за плоских туч, и вновь туман клубился средь корявого частокола леса…

А через… Нет, не упомнить. Просто в одну из ночей пришли они.

Молчаливые, неспешные, страшные.

Навалились разом со всех сторон, потянули серые руки когтистые к горлу юноши, к груди дядьки, норовя вцепиться, вонзиться до самых костей. Упыри? Мертвяки? Нет, не похожи они были на привычную с детства нежить. И все казалось, что сотканы они из тумана, плывут…

Ни звука не произнесли пришлые. Ни словом не обмолвились Отер и дядька. Так и рубились с тварями неведомыми до самого рассвета, до первых серых лучей. А как подернулась мгла ночная, так и исчезли вороги. Как не было.

Даже тел не осталось, хотя молодец мог поклясться родовым алтарем предков, что дядька не меньше трех марников попотчевал копьем от души. Да и сам Отер ловко с ножом управлялся и парочке точно отвесил от души железа. А оно вон как…

Переглянулись путники, стараясь отдышаться, да и пошли дальше.

И впрямь. А что тут скажешь? Видать, немало припасено у Блуда потехи для попавших в силки людей.

— Знаешь, дядька, — Отер брел, еле переставляя ноги, не в силах ни остановиться, ни присесть, — а добро мы с тобой по свету белому погуляли. Мир повидали. Вот честно тебе скажу, друже, я и подумать не мог, что побываю в таких далях, погляжу на такие дива да чудеса, о которых иные только в былинах да байках слышат. Выпало на наш век с тобой великое счастье… А что Избаву не увижу более, сгинув тут? Так одним себя тешу, что останусь я в ее сердечке. Жаль только, что по тебе, бирюк ты мой нелюдимый, никто не будет тосковать… Может разве что знахарка та с хижинки лесной…

Бирюк остановился так резко, что молодец налетел на него со всего маху, пребольно получив древком в… в общем, в то самое место. Пока Отер скакал на пятках и тихо поскуливал, забыв даже про свою участь и кружение Блуда, дядька все бормотал что-то невнятное, после чего звонко хлопнул себя по лбу и захохотал так, что юноша тут же насторожился.

Парень глядел, как старик чуть не покатывается со смеху, утирает проступившие слезы, бьет в припадке уморы кулаком по ближайшему дереву, обдирая кору, и на лице Отера недоумение сменялось тревогой.

— Эвона как, — протянул он. — Вот уж не думал я, что такой матерый человечище и вдруг так, на ровной травке, с чердака навернется… Дядька, дяденька ты мой. Да что ж мне погибать тут за компанию с безумцем? Мало нам было горя-бед, так теперь и это. Ох ты, ах ты ж…

Бирюк вдруг разом прекратил веселье и, в один присест оказавшись подле юноши, рыкнул тому прямо в лицо:

— Дурья твоя башка…

После чего без обиняков запустил руку под рубаху Отера и стал там шуровать. Почти сразу парня перекосило от щекотки, и он попытался вырваться, глупо хихикая и кривляясь.

— Ты чего? Чего ты, старый? — блеял он, норовя отпихнуть пестуна, но молчун оказался весьма настойчивым. Когда же Отер, порядком помятый, решил, что забавам пришел конец и надо укоротить безумца, дядька вдруг отскочил также внезапно, как и напал. Он победно улыбался, и в поднятой руке молчуна белел тусклый кругляш яйца.

Подарок знахарки.

— Так, — протянул молодец, не без опаски глядя на бирюка. Мало ли чего еще можно было ждать от поссорившегося с головой друга. — Как упомянули про девицу из лесной хижины, то ты бросился искать… это. Решил на прощание памятную вещицу о своей знакомице в ладонях погреть? Так чего не спросил, пошто ребра драть полез?

Вместо ответа дядька лишь сокрушенно покачал головой и насильно сунул парню кругляш прямо в руки. Сжал пальцы Отера поверх яйца. Крепко-крепко. Когда же юноша совсем уж округлил глаза и непонимающе уставился на спутника, тот промычал радостно:

— Я не смогу… Мне некуда. Ты сможешь! — он ткнул темным пальцем на руки юноши. — Дар ведьмин. Всегда к сердцу любимому приведет. Понял?

Парень честно замотал головой. Ни чура, мол, не понял. Ни крохотулечки.

Бирюк закатил глаза и медленно, по слогам, будто дитю малому заговорил:

— Цацка приведет к Избаве. Коль пожелаешь. К родному сердцу. Откуда угодно дорогу покажет, понимаешь? Откуда… угодно! Говорила знахарка-матушка, да все загадками. Три раза яичко пособит. Куда надо доведет, когда надо выручит, откуда надо вытащит. А я все гадал, чего девица загадками говорит. Видать, вот и срок его настал!

И он многозначительно уставился прямо на парня.

Только тут до Отера стало доходить, что же имел в виду дядька. В груди радостно застучало, дыхание сперло, и он с опаской разжал пальцы, будто боясь разбить яйцо. То самое, которое до того валялось под рубахой, каталось вместе с юнцом по земле и вообще было благополучно позабыто.

Неужто чудесная вещица даже из тропы блудной, из кружения небыльного вывести сможет?

Он хотел было спросить у дядьки, а как заветный путь-то указать, но тут за их спинами в густом тумане раздался жуткий скрежет.

Обернувшись, Отер и дядька с ужасом различили, как из серого марева на них наступают громадные коряги.

Блуд, почуяв неладное, нипочем не желал отпускать добычу.

Ветки то и дело норовили хлестнуть прямо по лицу.

Только в этот раз не было в том ни капли от забав лешего или озорства попутника. Каждый сук норовил ужалить, рассечь плоть, уцепить за рубаху. Рвануть, остановить, искромсать.

Корни вились под сапогами, словно кубло полозов, и порой беглецам с перепугу чудилось низкое шипение. Ноги их то застревали в неведомо откуда взявшихся рытвинах, то чуть не западали в раскопанные неведомо кем норы. И вновь, вновь ветки наотмашь били по лицу.

А вокруг смыкался лес…

Нет, не обычный густой ельник, на который можно наткнуться, бредя охотничьими тропками и потом долго размышляя, а не обойти ли кругом непролазную чащу. Другой, живой лес шел на несчастных друзей, топал невидимыми могучими корнями-лапами, скрежетал темными стволами, тянул, тянул множество когтистых деревянных пальцев. Громадные коряги наступали со всех сторон, дышали страшно провалами в черных дуплах, горели призрачными алыми огоньками сотен глазок, и в тумане гнался за Отером и дядькой страшный шепот многих глоток:

— Не уйдеш-ш-шь! Мое!

Они бежали.

Неведомо, сколько минуло времени, и казалось порой молодцу, что несутся они среди этого ужаса и стона не один день. Одежда порядком уже изорвалась о колючие ветви, а силы начинали оставлять друзей, но тут меж извивающихся наростов и гнутых стволов, мелькал кругляш яйца, и это словно вливало могучую бодрость в руки да ноги. Голова светлела, и надежда, жгучая надежда толкала вперед.

Бегом!

Отер так и не смог бы потом объяснить, что сотворил он да как сумел заставить подарок ведьмы послужить службу. Видать со страху, когда лес стал гнаться за ними, он всем сердцем пожелал того, о чем и говорил дядька — вернуться к Избаве. И яйцо отозвалось. Дрогнуло в ладонях, закружилось, да и соскочило прочь, понеслось вдаль. Благо дядька сообразил — рванул за рубаху замешкавшегося парня, да и припустили следом.

Так и мчали с тех пор, уворачиваясь от гнусных палок и высматривая впереди юркий комочек.

Краем глаза юноша иногда успевал увидеть, как особо рьяное дерево норовит поддеть его веткой, опутать, утащить в глушь, и умудрялся или пронырнуть, или же отскочить. Черные стволы чудились такими страшными, что невольно вспомнившиеся подле избы памятной ведьмы жердяи уже не казались такими жуткими. Вполне себе забавные коряги были.

Луна вновь вскарабкалась на черный небосклон, однако почти тут же рухнула вниз, уступив место белесому мареву. Такая чехарда начинала твориться все чаще, и Отер, хоть и не понимая, к чему это, каким-то потаенным чувством ощущал — что-то близится.

И как в воду глядел.

За очередным резким поворотом, куда юркнуло яйцо, путники на какой-то миг словно налетели на невидимую преграду. В грудь больно ударило, а лицо ожгло так, будто в него врезался увесистый такой кулачище. До крови, до искр из глаз. Однако почти тут же тенета лопнули, и оба чуть не кубарем полетели прямо…

На полянку.

Знакомая уже прогалина почти не изменилась. Все такая же невыская трава кругом, частокол леса да привал с костерком посередине. Разве что…

Не горел больше огонь среди черных поленьев, не облизывал жаркие угли, да и вообще неведомо когда в последний раз трогал жар поседевшие уже, превратившиеся в труху, останки огарков. Темные камешки, что были выложены вокруг кострища, дабы ненароком не палить мелкую сухую подложку, поросли мхом и почти уже утонули в земле. Но не это заставило обоих беглецов остановиться как вкопанные, позабыв даже про близкую погоню за спиной.

Вокруг стылого костра сидели мертвецы…

Те же богатые изодранные кафтаны, те же приметные шапки да некогда окладистые бороды, вот только теперь они и впрямь были покойниками. Бездумно глядели друга на друга их черные провалы глазниц, грязно-желтые кости черепов выпирали из-под меховых оторочек, а вечные три оскала, путавшиеся в свалянных усах, словно насмехались.

Вот мы и встретились, бродяжки!

Они были мертвы давно, никак не меньше пары месяцев. Уж мертвяков, свежих и костомахов, на своем недолгом веку Отер повидал. Зверь да птицы, небось, давно обглодали все, и странным было только одно — как все трое не развалятся бесформенными грудами, погребя кости под цветастыми одеждами. Ведь сидят как живые…

Сзади продолжал выть лес, и это хоть как-то вывело Отера и дядьку из оцепенения. И впрямь, недосуг размышлять о чудесах морочащих, когда своя шкура вот-вот пойдет на свежевание. И, надо сказать, вовремя.

Сзади что-то лязгнуло, заскрежетало, словно дряхлую рыболовную сеть неистово рвали в клочья. Невольно путники обернулись и в ужасе шарахнулись прочь.

В густом тумане, что продолжал клубиться по границе поляны, среди качающегося, тянущегося к ним леса, проступила высокая темная фигура. Трудно было разглядеть толком в ней хоть что-то, однако ж и того хватило, чтобы разобрать жуткую рыжеватую бороду, острый, словно клюв ворона нос, и мелкие красные глазки, полные злобы. Во все стороны от страшного незнакомца торчали прямо из тела и одежды корявые ветви и сучья, и росли целые выводки грибов. Казалось, будто пласт грязной земли вместе с кореньями, червями и гадами поднялся и теперь норовил достать беглецов.

Рыжие усища дрогнули, под ними образовался черный провал рта, из которого раздался не то шелест, не то треск:

— М-мое!

Мгновение чудище помедлило, словно чуя какую-то преграду, но вдруг распластало в стороны длинные руки и махнуло ими. И тут же и туман, и армия бродячих деревьев вкупе с появившимися среди них марниками-призраками стали напирать на пустой островок посреди леса.

Тот самый, на котором в ужасе застыли Отер и дядька.

И только трем мертвецам у костра не было уже никакого дела до страшной Небыли.

Все вокруг стало словно сжиматься, и с каждым махом рук жуткого великана туман сгущался все больше, забирал под себя по локтю, по пяди земли… на которую тут же ступали приспешники чудища. И друзья поняли, что теперь уж точно пришел конец, что может даже и вырвались они с тропы, а все одно не сумели выплутать. Отер с надеждой глянул на яйцо, но кругляш теперь просто лежал подле его ног в траве.

И впрямь, он-то свое дело сделал — вывел из морока, путь указал. Не за ручку же вести по дорогам до суженой. Да только вот Блуд упорней оказался…

Отер и дядька переглянулись и молча приготовили каждый свое оружие. Бирюк — копье, а молодец — ножик. И еще подумал, мельком глянув на лезвие:

«Надо было разжиться все же какой сталью. А то стыдно как-то помирать вот так, с такой крохой в руках!»

И еще очень вдруг захотелось ему, чтобы теперь странный ножик напитался силами неведомыми, чтобы заплясали узоры диковинные, и чтобы ух! Бах! И в клочья ворогов без числа! Подумал на миг о том Отер, да лишь вздохнул — такое только в сказках бывает для детишек малых.

Путники встали плечом к плечу, как бывало уже не раз, и приготовились встречать смертный бой.

А туман все подбирался и подбирался. И вот когда уже первые белесые клубы его коснулись мысков сапог обреченных, когда уже корявые сучья-лапы норовили дотянуться до своих жертв, а зловещая темная фигура в предвкушении растянула пасть улыбкой…

— Эхехе, братец!

Поначалу Отер обернулся на дядьку, от удивления не сообразив, откуда это у бирюка вдруг появился такой юношеский звонкий голосок. Но наткнулся на такой же непонимающий взгляд спутника. И оба они невольно воззрились на другой конец полянки.

Там, за костром с купцами-мертвецами, стоял невысокий мужичок. Щуплый до такой степени, что оставалось только гадать, как тощую шею не надломила крупная голова, поверх которой еще было нагромождено таких размеров гнездо, что впору было б орлу. И как будто этого казалось мало, через плечо за спиной у гостя болтался трубный горн величиной с добрую бочку под разносолы. Разве что сделан он был не из рога (и впрямь, где ж найти такого вола), а выточен из дерева. Из одежд на мужичке были только сучья да веточки в листве, кое-как перетянутые бечевками, что, впрочем, его нисколько не смущало. Под длинным носом, тоже похожим на веточку, гуляла хитрая улыбка.

— Эхехе, братец, — повторил он, и от этих слов туман, обступавший Отера и дядьку, вдруг дрогнул и словно отпрянул прочь. — Что ж ты так, а? Не по укладу!